Слова Эллис тяжело оседают в моем сознании, я отшатываюсь назад, подальше от ее прикосновения.

Она утонула.

Алекс все еще в моей памяти, я вижу ее посиневшие губы и дрожь руки, сжимающей ледоруб. Я все еще чувствую холодный ветер, треплющий мои волосы, и тающий на щеках снег. Ощущение, словно та реальность прижалась к этой, чтобы я могла дотянуться до пыльного воздуха, разорвать его и оказаться вновь на вершине горы. Мы были там. Мы…

– Я прочитала об этом в документах, – говорит Эллис; я едва ее слышу, с трудом вижу ее. – Она упала с выступа у озера. Во всяком случае, так ты сказала полиции. Ты сказала, что она не умела плавать.

Нет.

Произошло совсем не это. Я перерезала веревку. Она была толстая, почти невозможно разрезать – под конец у меня онемела рука. Алекс кричала все время, пока падала.

– Произошло совсем не это, – говорю я каким-то чужим голосом. – Я была там. Я… Нет…

– Фелисити, – говорит Эллис. Она осторожна – так же осторожны были доктора в больнице, осторожны, словно я сумасшедшая. – Чем ты перерезала веревку? Ножом? Ты где его взяла?

Я задумываюсь, приоткрыв рот и затаив дыхание.

Эллис отпускает мою руку, и в том месте, где она прикасалась, теперь холодно. На той скале кожа Алекс тоже была холодной, скользкой от слез, ее тело сверкало, как полированный кварц.

Нет.

Это неправильно. Я никогда не прикасалась к ней. Она упала.

Она упала.

– Вы были там, – говорит Эллис, медленно и абсолютно уверенно. – Помнишь? Ты сказала, что она потеряла равновесие. Ты вернулась в кампус, промокшая до нитки, и сказала, что она упала в озеро.

Я помню. Я помню, как стояла в фойе Годвин-хаус, с холодной ночью за спиной и в грязном платье, прилипшем к ногам. Ледяная вода стекала на пол. Я помню, как МакДональд звонила в полицию. Помню, как они собирали рыжие волосы Алекс, спутанные, зацепившиеся за мои пальцы.

О, боже.

Это был несчастный случай. Я повторяла это снова и снова, как литанию[16].

Где Алекс, Фелисити?

Что случилось с Алекс?

Я больше не выдержу; ноги кажутся мне хрупкими, как цветочные стебли, и я опускаюсь на землю. Меня трясет, и Эллис наклоняется надо мной, нерешительно касаясь пальцами моей спины между лопатками.

– Ее не нашли, – шепчу я. Теперь я знаю. Эллис права. Я помню. Я…

Эллис качает головой.

– Ныряльщики осмотрели все озеро и половину побережья Гудзона. Постепенно полиция пришла к выводу, что ее тело, возможно, уплыло в море.

Почему я думала, что она погибла при восхождении? Это было неправдой. Я никогда не ходила в горы с Алекс – я даже не знаю, как это делается.

Выходит, та история проще, чем правда?

Почему она проще?

Может быть, я хотела верить, что Алекс погибла, занимаясь тем, что любила. Я не хотела, чтобы это было там, на том выступе, где мы вдвоем ссорились из-за… из-за…

А потом она упала.

Я наклоняюсь вперед, прижимаюсь лбом к коленям.

Я не могу убежать от воспоминаний, поднимающихся во мне, как соленый прилив.

Алекс, ее щеки пылают от гнева.

Она кричит.

– Я пыталась спасти ее. – Я рыдаю. Я не знаю, когда начала плакать. Я задыхаюсь, ощущая соленые слезы, когда они попадают на губы, на язык. – Я пыталась. Я пыталась. Я плыла за ней, но она… она уже…

Она, должно быть, очень сильно ударилась головой, когда падала; сразу потеряла сознание. Не было никакой отчаянной борьбы, чтобы не утонуть, никаких машущих конечностей или брызг воды. Только ужасная тишина. Я ныряла снова и снова, искала, напряженно вглядываясь в черную воду. Я водила пальцами по илистому дну озера. Я изрезала руки о каменистые края той скалы, цепляясь за нее и хватая ртом воздух, пока не поняла, что слишком поздно.

Алекс пропала. Озеро поглотило ее и унесло очень, очень далеко. Она никогда не вернется.

– Это была не твоя вина, – говорит Эллис.

– Я этого не знаю, – отвечаю я и смеюсь. Я понимаю, как сейчас выгляжу – возбужденная и неуравновешенная. Та самая ненормальная, какой меня все считают.

Эллис хочет верить именно в это. Я хочу в это верить, и именно поэтому Алекс не отпустит меня. Она преследует меня, потому что знает, впрочем, и я знаю, что если бы все пошло по-другому… если бы я спустилась за ней быстрее, если бы мы не поругались, если бы Алекс не пила…

Губы Эллис кривятся, но она не отстраняется. Вместо этого она легонько берет меня за запястье и держит.

– Как она упала?

Эллис говорит так нежно, что я хочу ей верить. Я хочу доверять ей больше всего на свете. Я хочу, чтобы в этом ужасном и извращенном мире был хоть кто-то, кому я могу верить.

– Она поскользнулась, – шепчу я. – Она была… Мы обе были очень пьяны. Понимаешь, мы были на вечеринке в Болейн по случаю окончания семестра. И мы…

Алекс в черном, расшитом бисером платье, в волосах жемчужины. Кончики ее пальцев пахли сигаретным дымом. Губная помада была размазана.

– Мы ссорились. Я сбежала с вечеринки. Я просто хотела побыть подальше от нее хоть немного. Успокоиться. Но она преследовала меня до самых скал. Она продолжала орать на меня. И я…

Я не хочу об этом думать. Я не хочу это помнить. Я не хочу.

Но я должна. Эллис права; доктор Ортега права. Я должна посмотреть этому в лицо. Я закрываю глаза и вижу округлившиеся в удивлении губы Алекс, ее волосы, цепляющиеся за мои кольца. Слишком поздно. Сожаления всегда приходят очень поздно.

– Знаешь, она… сильно жестикулировала. Когда разговаривала. Особенно когда сердилась. И мне кажется, она… потеряла равновесие. И она… оступилась. Она…

– Ты вообще ни в чем не виновата. Ты не поила ее силком; это был ее выбор. Ты не заставляла ее падать.

Я смеюсь, сдавленно, горько.

– Я не знаю, почему ты не можешь… почему ты не понимаешь – ты ведь писатель, верно? Ты же знаешь, что ничего не бывает так просто.

– Что, потому что вы сначала поругались? Люди ругаются, Фелисити. Люди злятся. Очень печально, что она погибла в то время, как вы дрались, но она погибла не поэтому. Смерть Алекс была несчастным случаем. – Рукой Эллис скользит по моим волосам; большим пальцем она гладит меня по щеке.

Боже. Хотела бы я быть хоть слегка менее сломленной, не такой унизительно слабой.

Моей матери было бы очень стыдно.

Именно эта мысль, как ничто другое, заставляет меня прерывисто вздохнуть и поднять голову. Тыльной стороной ладоней я стираю слезы со щек и встаю, отстраняясь от прикосновений Эллис и выдавливая дрожащую улыбку.

– Я в порядке, – говорю я ей. – Прости. Я не знаю, что… Я обычно не такая.

Слова звучат фальшиво; та часть меня, которая была в больнице, которая неделями лежала, свернувшись калачиком на тонкой постели, одуревшая от горя и медикаментов, знала правду.

Я всегда была такой.

И Эллис теперь это знает, потому что она видела, как я расклеилась в центре этого антикварного магазина. Она – боже мой – она знает, что я сочинила другую версию смерти Алекс. И что я в нее поверила, она знает тоже.

– Не знаю, зачем я сказала про ту гору, – поясняю я, стараясь не смотреть в лицо Эллис, и вместо этого упорно разглядываю перчатки на руках. Кожа на кончиках пальцев потерта, след чьих-то пальцев, отголосок чьей-то жизни.

Только это тоже неправда. Теперь, когда я здесь и думаю об этом, я вспоминаю. Это придумала доктор Ортега в качестве упражнения. Стараясь убедить меня, что смерть Алекс не была моим проступком.

«Напиши рассказ, – предложила доктор. – Напиши так, словно Алекс погибла где-то совсем в другом месте и без драки».

Я написала о горах, снеге и осенних бурях, о веревке и ноже. Доктор Ортега читала это, склонившись над своим столом, пока я сидела на стуле напротив нее, смирно сложив руки на коленях, ожидая ее вердикта.

«Как ты себя чувствуешь, написав этот рассказ?»

– Я прочитала в какой-то статье, как Алекс рассказывала, что у нее была стычка с профессиональной альпинисткой, – говорит Эллис, притягивая меня обратно. – Она рассвирепела и сломала сопернице нос. За это ее вышибли из олимпийской команды.

Точно. Все верно, она это сделала. Той летней ночью Алекс, вся в слезах, звонила мне, она так сильно плакала, что я с трудом понимала, что она говорит по телефону. Я закрылась в своей комнате, где мать не могла подслушать, и умоляла Алекс объяснить, как это произошло. Однако она не смогла.

«Этому нет оправдания, – сказала мне Алекс. – Я все испортила, я облажалась, я такая…» И между рыданиями я по крупице собирала историю безжалостных издевательств, дедовщины и вредительства.

По характеру Алекс была как-то особенно порочна и энергична, вспыхивала ярко, как зажженный магний. Не имело значения, заслуживал ли этого ее мучитель, но Алекс срывалась и нападала, не выдержав наконец, что с ней обращаются презрительно из-за того, что она не может позволить себе лучшую экипировку или новейшие ботинки.

Алекс набросилась на ту девушку, тем самым разрушив свою карьеру.

– Да, – говорю я тихо. – Все продолжали обсуждать это, даже когда мы вернулись в школу. Алекс это ненавидела. Она… она ненавидела, как на нее смотрели. Может быть, именно поэтому.

Я хотела бы устроить ей лучший конец. Более счастливый. Чтобы он был не столь жестоким, в котором Алекс не была бы такой сердитой.

Я шмыгаю носом, опять вытираю щеки и, наконец, смотрю на Эллис.

– Прости. Я не хотела устраивать сцену. Я… в порядке.

– Ты уверена? – спрашивает Эллис, и я киваю. Она сжимает губы в тонкую полоску и отворачивается, делая вид, что интересуется древними пожелтевшими книгами, выстроившимися на полке позади нее.

Какая-то часть меня не хочет покидать этот магазин, выходить за эту дверь и возвращаться в кампус, туда, где умерла Алекс. Я не хочу уходить из реальности, которую написала для доктора Ортеги.

Конечно, у меня нет выбора. Я больше не хочу лгать себе.

Я вновь стараюсь вспомнить, как было на той горе, но в этот раз воспоминания смутные и далекие, похожие на коричневатые фотографии в рамках, стоящие на старинном пианино в этом магазине. Я больше не могу вспомнить вкус снега на языке. Я не помню фактуру веревки.

Мы проводим в магазине еще около получаса в молчании. Эллис покупает шляпу, а я ухожу с чудесным старинным экземпляром «Ребекки», у которой между страниц заложена незабудка.

Мы не разговариваем, пока едем в кампус. Но Эллис протягивает руку и касается моего плеча, прежде чем мы выходим из машины. Всего на мгновение. Но я еще несколько часов ощущаю тепло ее руки.

Не знаю, как мне удается уснуть этой ночью, но я засыпаю – только чтобы проснуться с бешено колотящимся сердцем и криками Алекс в ушах. Клянусь, ее голос все еще отдается эхом от стен моей тесной спальни, как будто крик этот проник в мой сон из реального мира, а не наоборот. Я смотрю на будильник, обхватив рукой лоб и жмурясь от сияющих красных цифр: 3:00.

В животе у меня неспокойно, меня мутит, как в море во время шторма. Я встаю, включаю свет, обнимаю себя обеими руками за шею и, прижавшись спиной к двери, осматриваю пустую комнату. Здесь никого нет. Никакой закутанный в саван дух не выходит из ада, чтобы мучить меня.

Затем мой взгляд падает на окно. Эта картина, словно выстрел в горло, перекрывает воздух, звон стоит в ушах.

Ночью поднялся туман и заволок окно за моим столом. В этом тумане снаружи на стекле виднеется идеальный отпечаток руки, маленькие ручейки воды стекают по холодной ладони.

В дневном свете – после долгих часов, которые я провела, свернувшись калачиком под одеялами, потея и чувствуя тошноту; бегая в ванную, пока меня не стошнило так сильно, словно селезенка вышла вместе с содержимым желудка, – я пытаюсь найти обычное объяснение тому, что видела. Но не смогла припомнить, чтобы я когда-нибудь прижимала руку к окну в спальне, к тому же оно слишком высоко, чтобы какой-нибудь прохожий прикасался к нему снаружи. Я воображаю некое зловещее существо, выползающее из леса, безликое, высокое, как стволы деревьев, как оно вглядывается в окно и видит меня спящую. Я представляю качающуюся на дубе Тамсин Пенхалигон.

Я бы предпочла причину, пришедшую из дикого леса, но подозреваю, что дух, оставивший этот след, живет гораздо ближе.

– Ты нездорова?

Я поднимаю голову от книги. Я читала в главной библиотеке с самого открытия, с восьми утра, убежав от темных углов и наклонных полов Годвина в уютный свет флуоресцентных ламп. Я не могла быть там. Все напоминало о том, как меня мутило ночью, от стакана с водой до зубной щетки на раковине. И казалось, что каждый уголок окутан тайнами, что Алекс смотрит на меня из тени. Пока сидела в библиотеке, я закончила читать «Призраки дома на холме» и принялась за «Ребекку», которая хоть и является моей любимой книгой, но пропитана при этом темой жутких особняков, в которых обитают призраки мертвых женщин. Тошнота пульсирует под грудью, ненасытная.

Эллис стоит, прислонившись бедром к стене моей кабинки, скрестив длинные ноги в районе щиколоток. Она стоит спокойно и, наверное, довольно долго, а я слишком поглощена слогом Дюморье, чтобы ее заметить.

– Что? – после долгого молчания говорю я.

– Ты бледная. – Она постукивает пальцем под глазом. – Темные круги. Ты нездорова?

Я не понимаю, зачем она спрашивает, после вчерашнего. Она знает, почему я расстроена. Может быть, Эллис так проявляет заботу, не позволяя ей перейти в жалость.

Но мне не нужна забота. Я спала прошлой ночью, вроде бы. Вышла из дома утром. Теперь я далеко от Алекс; мне просто нужно время.

– Я в порядке. Ты меня преследуешь?

Она не удостаивает меня ответом.

– Вставай. Пошли.

– Куда? – спрашиваю я, но уже запихиваю книгу в сумку и поднимаюсь на ноги. Через девять часов надоедает даже библиотека. Эллис могла бы привести меня даже в подземное царство к Персефоне, и я была бы рада смене обстановки.

Следуя за Эллис, я возвращаюсь в комнату отдыха Годвин-хаус, где она усаживает меня в кресло у окна.

– Будь здесь, – приказывает она и исчезает в кухне.

Когда я согласилась идти с ней, то не думала, что она имеет в виду вернуться сюда.

Со вздохом я откидываюсь на подушки, подставив лицо солнечному свету. Снаружи, может быть, и зябко, но на мою кожу сквозь стекло льется теплый свет; я представляю, как он проникает сквозь кожный покров и пускает корни в костном мозге. Здесь нет призраков. Нет воспоминаний о смерти – в горах или где-то еще.

Я больше не позволю Алекс доставать меня.

Эллис появляется с подносом в руке, на котором стоят чашка и чайник. Она ставит поднос на пуфик, присаживается на корточки и наливает дымящуюся чашку жасминового чая – со своего места я чувствую аромат, – длинные лепестки раскрываются на фоне белого фарфора. Чашка только одна.

– А ты не будешь пить? – спрашиваю я.

– Терпеть не могу что-либо без кофеина, – отвечает она. – Открой окно, пожалуйста.

Я подчиняюсь. Щеколда старая; требуется время, чтобы сдвинуть ее и немного приоткрыть окно, впуская свежий воздух. Думаю, это окно не открывали лет пятьдесят. Может быть, и дольше – с тех пор, как в Годвин-хаус жила Пятерка из Дэллоуэя, проливавшая кровь на эту землю.

Эллис усаживается в другое кресло и достает портсигар из внутреннего кармана блейзера.

– Хочешь?

– Нет, спасибо. Я бросила. – Вот это – правда. Вкус сигарет напоминает мне о той последней вечеринке с Алекс в Болейн-хаус.

Я надеюсь, что бы ни хотела сейчас Эллис, это не имеет к тому никакого отношения. Не имеет отношения к ней. Вчера я была очень эмоциональна, говорят, это полезно для здоровья, но я не очень-то стремлюсь к повторению.

Она зажигает спичку и наклоняется вперед, чтобы поджечь сигарету, кончик светится вишневым, когда она затягивается. Знакомый сладкий запах разливается в воздухе, и я поднимаю брови:

– Это?..

– Ты передумала? – лукаво говорит Эллис и передает косяк. Судя по ее хитрой усмешке, она уже знает ответ.

Ее губы оставили на бумаге алый след.

Я делаю глубокую затяжку, касаясь губами следа, оставленного Эллис, и держу дым в легких, пока он не истощается. Когда я выдыхаю, напряжение покидает меня вместе с воздухом. Сейчас это… что-то знакомое, но не связанное с Алекс. Впервые я курила в Сильвер-Лейк, тот косяк украдкой пронесла моя соседка по комнате. Мы разделили его на черной лестнице, тайком выпуская дым в стылый зимний воздух и считая недели до свободы.

Эллис кладет одну ногу на подушку сиденья, ее поза так же грациозна, как у денди девятнадцатого века.

– Пей чай, – говорит Эллис.

Я безоговорочно подчиняюсь и наблюдаю поверх края чашки, как Эллис подносит косяк к красным губам, сложенным, словно для поцелуя.

– Ты не спала прошлой ночью? – спрашивает она.

По мне вновь прокатывается волна озноба, будто холодная капля воды стекает по позвоночнику.

– Немного, – признаюсь я. – Я проснулась в три и не смогла вновь уснуть. Ночной кошмар.

Я мысленно скрещиваю пальцы, чтобы она не припомнила вчерашнее и не связала мою бессонницу с теми откровениями. Я хочу, чтобы она считала меня нормальной, не… слабой.

Она раздавливает косяк о чайное блюдце.

– Ну, это ведьмин час, – говорит Эллис, указывая на бабушкины часы. Кажется, она все-таки не смогла починить эту вещь.

Три часа. В это время я проснулась прошлой ночью. В то же время Алекс впервые проникла в мои ночные кошмары здесь, а в Годвин-хаус остановились старинные часы. Потом я прикинула: три было и тогда, когда мы с Алекс покинули вечеринку, когда она погналась за мной на скалы.

– Несчастливое число – три, – задумчиво говорит Эллис. – Ты знаешь, что через три года после убийства Флоры Грейфрайар все участницы Пятерки из Дэллоуэя были мертвы. Ровно три года, день в день.

Конечно я знаю.

– Я вижу, твое исследование здорово продвигается.

Эллис улыбается.

– Не раздражайся так по этому поводу, Фелисити. Вряд ли я начну верить в магию, демонов и все такое просто потому, что читаю о них.

«Ну да, не то что я», – хочется огрызнуться мне – но Эллис ничего такого не имеет в виду. Она не знает.

Эллис Хейли – многогранная натура, но в ней нет преднамеренной жестокости.

Даже если и так, мне приходится делать усилие, чтобы моя реакция не отразилась на лице. Я не хочу, чтобы Эллис поняла, как остро ранят ее слова.

– Несчастливое число, – вместо этого соглашаюсь я.

– Ты закончила с чаем?

– О, да. Спасибо.

– Превосходно. – Эллис достает из сумки книгу и кладет на стол, постукивая кончиками пальцев по корешку. – Передай сюда.

Я не задаю вопросов. И только после того, как я устраиваюсь поудобнее на диване лицом к ней и протягиваю ей чашку с блюдцем через стол, мне в голову приходит мысль, что это странная просьба. В любом случае я здесь, сижу напротив Эллис в коричневом в тонкую полоску блейзере, с остатками чая, остывающими в тонком фарфоре.

– Ты слышала о тассеомантии? – спрашивает Эллис. Теперь я вижу, что книга, которую она вытащила из сумки, называется «Предсказание будущего по чаю». Она, должно быть, взяла ее в оккультном отделе библиотеки.

– Чаинки?

Эллис улыбается кончиками губ; ее помада даже не размазалась. Меня это почему-то раздражает.

– Я подумала, что ты смогла бы. Тебе это близко, со всем твоим интересом к таро и всякому такому.

– Ты выставляешь меня какой-то… – Я не могу закончить предложение, но уверена, мои пылающие щеки говорят больше, чем я пытаюсь выразить словами.

– Нет, мне кажется, это мило, – отвечает Эллис, и от ее слов мне становится еще хуже. – Конечно, я читала об этом для своей книги. Думаю, что опишу Тамсин Пенхалигон как гадалку, поэтому хотела бы узнать о том, как делаются предсказания, сама. Ты не возражаешь?

Я вопросительно вскидываю брови.

– Я смогу прочитать твои чаинки? – уточняет Эллис.

– О. – Каждый раз, когда я гадала себе на картах, будущее было темным и невнятным. Я не уверена, что хочу, чтобы Эллис изучала меня с таким интересом. Но неожиданно для себя говорю:

– Хорошо. – И на губах Эллис появляется вполне оправданная ухмылка.

– Фантастика. Ну же, бери свою чашку… Нет, в другую руку. В левую. Взболтай оставшийся чай три раза слева направо.

– Что дальше?

– Теперь переверни чашку вверх дном на блюдце и оставь в этом положении.

Так я и делаю. В тишине комнаты звяканье фарфора оглушает.

– Не могу поверить, что ты решила изучить гадание на чаинках.

– Писательский подход, помнишь?

Возможно, меня удивляет не то, что Эллис изучила тассеомантию. А то, что она предпочла узнать о ней из этой книги, которую сейчас так внимательно изучает, скользя пальцами по тексту, чтобы не сбиться. Легче представить ее изучающей жизненный опыт, нежели книгу: Эллис в прокуренном лондонском салоне, развалилась на шелковом диване и курит опиум, пока ясновидящая с закрытым вуалью лицом предсказывает ее будущее по кофейной гуще.

Мы сидим так около минуты, прежде чем Эллис разрешает мне трижды повернуть чашку и затем поднять ее.

– В какой стороне юг? – спрашивает она, и когда я говорю ей, велит мне направить туда ручку чашки, потом тянется через стол и подвигает блюдце к себе.

Эллис наклоняется над чашкой, ее взгляд скользит от маленького пучка листьев, собравшихся напротив ручки, к пятнышкам, размазанным по дну. Ее лицо застыло в маске сосредоточенности; хотелось бы мне иметь способность проникнуть в ее голову, пролистать ее мысли, прочитать их так же легко, как она, похоже, читает мои.

– Я должна была придумать вопрос? – Карты таро обычно спрашивают. Я не знаю, нужно ли это для гадания по чаинкам.

– О, я понятия не имею. Предполагаю, что смогу предсказать твою судьбу в целом, если ты не возражаешь.

Я не против. Я определенно предпочту, чтобы она задала общий вопрос и не смогла его интерпретировать, чем сама буду спрашивать что-то конкретное, например: оставит ли меня в покое дух Алекс? Или смогу ли я когда-нибудь снова собрать себя воедино?

– Тут крест, – говорит Эллис. Она пролистывает книгу о гадании по чаинкам до указателя, ведет пальцем по длинному списку ключевых слов, пока не находит нужное. – Он означает смерть – не удивительно, наверное, учитывая твою историю. Он находится на дне чашки, следовательно, это события, произошедшие в прошлом.

Я немного наклоняюсь вперед, стараясь заглянуть в чашку из-за ниспадающих непослушных волос Эллис. Конечно, я не могу ничего из этого понять.

– Гора, – говорит она. – Это обычно влиятельные друзья. О, очевидно, ты сделаешь еще и успешную карьеру, как славно. Наверное, на этом пути ты и встретишь этих влиятельных друзей? – Она одаривает меня мимолетной улыбкой. – А еще у нас есть нечто, похожее на руку. – Она снова полезла в книгу, перелистывая главы вперед и назад. – Это означает какие-то отношения: либо ты поможешь людям, либо они помогут тебе. Еще это может означать правосудие. Но это совсем разные интерпретации, не так ли?

– Я думаю, у тебя ничего не получилось, – криво улыбнувшись, сообщаю я ей.

Она улыбается и снова склоняется над чашкой.

– Ладно, в последний раз. Это похоже на какую-то птицу… это знак опасной ситуации. Но также это может означать, что за тобой следят злые духи – я не уверена, какие именно. Может быть, призраки Пятерки из Дэллоуэя приходят, чтобы преследовать своего колдовского наследника?

Духи. Или дух, единственный. В этом доме я попыталась не обращать внимания на свое подавленное состояние, но после прошлой ночи… тот отпечаток на окне, сразу после того, как я осознала правду… слишком много совпадений. Я вновь ощущаю тот металлический привкус на моем языке.

Алекс вечно говорила, что я одержима Пятеркой из Дэллоуэя и магией в целом. Говорила, что я противоречу здравому смыслу. Что я сумасшедшая.

Но это совсем не так.

Некоторые вещи слишком мрачные, чтобы их можно было разглядеть или объяснить.

Должно быть, я заметно вздрагиваю, потому что Эллис захлопывает книгу и отодвигает чашку, столкнувшись с моим взглядом через стол.

– Не переживай, – говорю я с натянутой улыбкой, – я не испугалась какого-то намокшего…

Звон разбивающейся керамики такой громкий, что кажется выстрелом. Вскочив на ноги, дрожа, я таращусь в другой конец комнаты, где с каминной полки упал цветок, разбрасывая глиняные осколки и черную землю по паркету.

Это она. Я знала. Она не оставит меня в покое. Ни сейчас, ни впредь. Это она, это она…

Эти слова крутятся в моей голове, пульсируют в мозгу. Эллис отодвигает блюдце и наклоняется ко мне, ее распахнутые глаза серые, как холодная вода в пруду.

– Фелисити, – начинает она, потянувшись ко мне; я отшатываюсь.

– Это она, – задыхаюсь я. Я хочу прижать руку к лицу, но не осмеливаюсь закрыть глаза. Даже здесь, даже при Эллис, Алекс не оставит меня в покое. – Она никогда не будет… Она…

– Поговори со мной, Фелисити.

Я делаю глубокий резкий вдох, заставляю себя отвести взгляд от цветка. Его, должно быть, недавно поливали; темная жижа растекается по полу, пачкая бахрому ковра.

– Что происходит? – Эллис настойчива.

Я сажусь, но меня трясет так сильно, что Эллис, наверное, чувствует это, когда я опираюсь локтем на стол.

– Ничего, – отвечаю я, стараясь успокоиться.

Но Эллис почуяла кровь, мое мягкое подбрюшье обнажилось, и в этом смысле – да во всех смыслах – она акула, и никак иначе:

– Расскажи мне.

Я складываю руки на коленях, пряча их под кофейный столик. Дыхание обжигает мне затылок. Интересно, может ли Эллис видеть позади меня Алекс, чьи костлявые пальцы смыкаются на моем горле?

– Ты подумаешь, что я дура.

Эллис окидывает меня жестким неодобрительным взглядом:

– Никогда бы не подумала, что ты дура.

«Сейчас ты уже это сделала», – говорит голос в моей голове. Потому что слишком поздно. Я закрылась и создала этим для Эллис загадку. Мне придется что-то сказать, иначе она не оставит попытки развязать эти узлы – и если я подставлюсь Эллис во второй раз, боюсь, мне больше не удастся собрать себя воедино.

Я поморщилась:

– Это… – Давай начистоту. Хватит уклоняться, ты в тупике. – Ты веришь в призраков? – спрашиваю я. – Настоящих.

К ее чести, Эллис не смеется.

– Я уверена, что призраки – это всеобщий культурный феномен, – говорит Эллис. – Верю ли в них лично я, непринципиально; многие верят, возможно, они знают что-то, неизвестное мне.

Мне почти смешно. Реакция настолько характерна, это настолько Эллис, что ее я и ожидала.

Несмотря на все, что я прятала от Эллис, она от меня не скрывалась. Она – открытая книга.

– Как академично.

– Такая уж я, – говорит она. – Интеллектуалка широких взглядов.

Эллис по-прежнему смотрит настороженно, но страх уже перестал сжимать мои плечи, они опустились, руки расслабились.

– Не знаю. Может быть, мне все привиделось.

Эллис не отвечает. Она молча ждет, и я продолжаю говорить, чтобы заполнить эту тишину.

– Но… с тех пор, как я вернулась сюда, в Годвин-хаус… я чувствую, что она… Алекс… что она, возможно… – Боже. Нужно перестать увиливать. Необходимо облечь это явление в слова. Мне нужно назвать его, дать ему имя и уничтожить его власть надо мной. – Я считаю, что она меня преследует.

Взгляд Эллис метнулся к чашке, к налипшим чаинкам, сообщившим о смерти и предательстве. О моем, конечно, предательстве по отношению к Алекс.

– А почему бы и нет? – я продолжаю, понизив голос до шепота. – Призракам не нужен отдых. А она умерла, потому что я… Я бы тоже захотела отомстить.

– Ты думаешь, будто она считает, что ты ее убила, – говорит Эллис.

Я пожимаю плечами.

– Я не знаю, что думает Алекс.

Но я знаю, что думают все остальные. Я читаю это во взглядах исподтишка, в тайных перешептываниях. Я помню, как Клара изобразила пальцами ножницы на вечеринке в Болейн. Прежде в моем затуманенном сознании была мысль, что они обвиняют меня в том, что я перерезала веревку. Сейчас я знаю – они вообще не поверили в мой рассказ.

Несколько бесконечных мгновений Эллис смотрит на меня, сузив глаза и сжав рот в тонкую линию. Я почти не сомневаюсь, что она откажется от своих вчерашних слов, скажет: «Действительно – ты и есть убийца», пустится в свойственные ей расспросы о том, почему я это сделала и как я себя при этом чувствовала. Как удобно для Эллис иметь настоящую убийцу прямо под боком, готовую наполнить яркими красками образ вымышленного ею психопата.

Но потом…

– Ладно, – говорит Эллис. – Хватит об этом. Ты будешь помогать мне с моим проектом.

– С каким проектом?

– С исследованием для моего романа, – говорит она. – Мне нужно как-то восстановить обстоятельства убийств в Дэллоуэе, поэтому я обдумывала, как бы это спланировать. Если я возьму их смерти в качестве вдохновения, смоделирую современную версию убийств так, как, считаю, они могли бы произойти, – если я пройду весь путь от начала до конца, – тогда я смогу об этом написать. А ты, – она приподнимает бровь, – поможешь мне.

В этот раз я все-таки смеюсь, но смех выходит лающим, похожим на кашель умирающего.

– Почему? – говорю я. – Потому что ты считаешь, я знаю нечто об убийствах людей?

Я ведь солгала ей, в конце концов. Я солгала, и воспоминания об этом все еще висят между нами, как дым, отравляющий наши легкие. Я умудрилась забыть слишком многое о той ночи с Алекс, и Эллис теперь об этом знает.

Что еще она, по ее мнению, знает обо мне?

О чем еще подозревает?

– Нет. – Эллис отодвигает чашку с блюдцем и снова наклоняется над столом, упираясь локтями в столешницу и устроив подбородок на сложенные кисти рук. – Потому что ты знаешь все, что только можно узнать, о Пятерке из Дэллоуэя. Потому что ты провела исследование по ним – ты четко выполнила домашнее задание. Не хочу показаться тебе прагматичной, но я бы хотела извлечь из этого выгоду.

– В нашей школе целая оккультная библиотека, – сообщаю я ей. – Ты могла бы просто пойти туда.

– Дело не только в этом. Ты никого не убивала, Фелисити, у тебя не было злого умысла, и тебя никто не преследует. Призраков не существует, магии – тоже, и ты не убивала Алекс. Я тебе это докажу. Кроме того, – добавляет она, – если ты поможешь мне с работой, может быть, сможешь вернуться к твоей старой теме. Ты так много знаешь о ведьмах Дэллоуэя; это знание не должно пропасть даром. Вся эта литература ужасов заставляет тебя верить в призраков. Реальность есть реальность. Совершенно очевидно, что в последние недели ты далеко отклонилась от нее. Тебе не кажется, что пора бы уже вернуться на твердую почву, заглянуть истории в глаза и назвать ее так, как она и зовется?

– Я не потеряла связь с реальностью, – спорю я, но и сама не верю в это. Я потеряла. Вчера я это и продемонстрировала. Я хочу возразить, что многие люди верят в духов и ведьм и никто не сомневается в их здравомыслии, но подозреваю, что Эллис умудрится извратить мои слова.

– Помоги мне, – говорит Эллис. – Я хочу воспроизвести убийства в Дэллоуэе. Конечно, не по-настоящему – но мы сможем понять, как все произошло. Потому что там не было магии, какими бы невероятными ни казались эти смерти. Возможно, кто-то хотел подставить девушек из Дэллоуэя, чтобы преследовать их, обвиняя в создании собственной организации. Тогда было бы легко убедить людей в том, что пять необычных образованных девушек были ведьмами. Мы пройдем через каждую смерть, одну за другой, и выясним, как они были реализованы без использования магии. Мне будет полезно понять механику всего этого для моей книги.

Нелепое предложение. Я это знаю. Я знаю это. Но Эллис смотрит на меня глазами, горящими каким-то таинственным внутренним светом, длинная прядь черных волос спадает ей на лицо. Все, чего я хочу, – это заправить ее обратно Эллис за ухо – это сильно отвлекает, – но неожиданно для себя говорю:

– Хорошо.

– Хорошо?

– Прекрасно. Я помогу тебе. Мы… – Нервный смешок вырывается из меня; я никогда не была истеричной. – Мы реконструируем убийства в Дэллоуэе, и ты напишешь свою книгу, и тогда мы все будем жить долго и счастливо. Не та концовка, которую ожидаешь от Эллис Хейли.

Эллис закатывает глаза, и у меня мелькает мысль, не являюсь ли я первым человеком, кому удалось заставить Эллис Хейли сделать что-то столь банальное, как закатывание глаз.

– Это будет хорошим завершением для тебя, – говорит она, встает и берет веник, чтобы убрать разбитый горшок. – Доверься мне.

– Даже не знаю, – отвечаю я, но мы обе понимаем, что это мало на что влияет.

Доверяю я Эллис или нет, мне нужно это сделать. Мне необходимо понять, что случилось в ту ночь, когда погибла Алекс. Мне нужно знать, не затаилась ли в моей душе тень Марджери Лемонт, управляющая моими руками и словами. Призрак, вызванный Пятеркой из Дэллоуэя, не успокоился, пока не погубил их всех. Я хочу узнать, не довлеет ли надо мной то же проклятие. Не проклял ли нас с Алекс дух Марджери во время того незавершенного ритуала. Не он ли убил ее.

Что бы ни было причиной осколков горшка на полу и туманного отпечатка ладони на окне, я должна встретиться с этим лицом к лицу.

Мне нужно посмотреть правде в глаза.