Мы с Алекс полюбили друг друга, пройдя череду бед.

Во время первого семестра в Дэллоуэе я жила в Фаркуар-хаус в одной комнате с тощей, беспокойной девушкой по имени Тереза. У нее была скверная привычка ковыряться в голове и съедать то, что наскребла.

Желая держаться от Терезы подальше, я либо проводила больше времени в общей комнате Фаркуар, либо делала вид, что я из других домов. Там я пряталась в общих комнатах, вела дружбу с домоправительницами и пила тамошний чай.

Я познакомилась с Алекс в десять минут первого ночи в общей комнате Лемонт-хаус. Обычно к этому времени я с большой неохотой уже возвращалась в Фаркуар (к Терезиной перхоти), но предупреждение о буре заставило меня остаться. Нам говорили укрываться в доме, пока опасность не минует.

– Может быть, тебе лучше идти к себе? – сказала она, стоя в дверях. Она была одета во флисовую куртку и походные штаны, на ногах были уютные шерстяные тапочки, пользовавшиеся популярностью несколько лет, несмотря на их уродский вид.

– Снег все еще идет.

– Уверена, ты видела снег и раньше.

– Ммм, – выдавила я, гоняя в голове навязчивую мысль, что меня достал разговор с этой девушкой.

А вот ей, очевидно, было не в тягость болтать со мной. Алекс прошла в комнату и встала перед моим креслом, скрестив руки на груди. Я не пыталась делать вид, что не замечаю ее. Напротив, не сводила с нее глаз.

Прелестна. Может быть, ее слишком квадратные скулы, очень широко расставленные глаза, вечно всклокоченные рыжие волосы, неряшливо забранные в косу, и не делали ее королевой красоты, но бьющая из нее ключом энергия захватывала дыхание.

С первого дня я хотела ее.

В первый раз нам пришлось провести всю ночь, тесно прижавшись друг к другу на диване и поддерживая огонь в камине, потому что как только Алекс заговорила о падении нравственных устоев, отключили электричество.

Трудно удерживать к кому-то неприязнь, когда вы проводите вместе восемь часов в темноте. Алекс могла бы пойти спать. Я бы на ее месте пошла. Но она осталась, укутавшись в плед, и выяснилось, что мы обе любим Дафну Дюморье и Маргарет Этвуд, в одинаковой степени терпеть не можем заносчивых студенток естественнонаучных специальностей. А самое главное – мы обе были полны решимости попасть в Годвин-хаус.

Секретничать по ночам, чтобы стать подругами, было недостаточно. Я почти не видела ее после того случая, но лишь до того момента, как сломала руку в декабре. Мы встретились с Алекс в приемном отделении скорой помощи. Она лежала на каталке и корчилась от боли, покрываясь потом, как позже выяснилось, от приступа аппендицита. Алекс каким-то образом заметила меня и подозвала в основном для того, чтобы я придерживала ей волосы сзади, пока ее тошнило.

Я осталась с ней после того, как мою руку забинтовали. Ее мать – охваченная паникой, суматошно размахивающая руками, подобно дикой птице, женщина – появилась до того, как Алекс повезли в операционную. Мне удалось усадить госпожу Хейвуд на стул и успокоить. Я гладила ее по голове, как ребенка, пока Алекс корчилась на койке.

Я помню, как мисс Хейвуд меня очаровала: она плакала и говорила такие теплые слова, что Алекс, даже будучи в плохом состоянии, расцвела в ее присутствии. Мисс Хейвуд по-матерински прижалась губами к виску дочери.

– Я так рада, что у нее есть ты, – произнесла мисс Хейвуд, вытирая рукой мокрые щеки.

– Алекс рассказала мне, какие отвратительные все девушки из Дэллоуэя. Но ты… ты такая милая. Прекрасный друг!

Оказалось, что Алекс – одна из трех девушек на нашем курсе, кто получает полную стипендию. Мисс Хейвуд растила дочь как мать-одиночка и работала на двух работах. Алекс училась в государственной общеобразовательной, а не в частной школе. В результате этого Алекс была изгоем в каждой социальной группе кампуса.

Конечно, сейчас ситуация изменилась. Но тогда полшколы вызывало у меня неприязнь, когда я видела, что их интерес ко мне зависел от того, знают они имя моей матери или нет.

Алекс, я была совершенно уверена, понятия не имела, кто такая Сесилия Морроу, и меня это устраивало.

Мы с Алекс сдружились. Две противоположности: одна – бунтарка, другая – наследница из благородной семьи. Нельзя было не любить эту девушку за ее особое очарование.

Мы впервые поцеловались на вечеринке, устроенной на крыше, на которую отправились в пятницу вечером. То место было всего в часе езды отсюда. Имея при себе кредитку матери, чтобы купить алкоголь в баре, я надеялась, что она никогда не посещала его – мне бы не хотелось слышать истории об этом и испытывать неловкость.

Крыша была украшена зеленью и иллюминацией, мерцание которой отражалось в бассейне напротив бара. Нам было всего лишь по шестнадцать, но это не сыграло роли – никто даже не взглянул на наши фальшивые пропуска. Со смоки-айс, красными губами и на каблуках мы вполне выглядели на двадцать три.

Алекс была в ярко-лиловом платье, и ее убранные на затылке в пучок волосы обнажали спину, вдоль которой висела изящная цепочка с мерцающим гранатом. Я знала, что камень поддельный. Но в этом необычном, теплом свете все казалось настоящим.

Никогда еще в своей жизни я не хотела так прикоснуться к человеку.

– Мне до сих пор не верится, что ты провалила тест по географии, – сказала она. С бокалами игристого вина в руках мы стояли, облокотившись на железные перила. Она уже в четвертый раз заводила тему об этом, с тех пор как по дороге из Дэллоуэя я имела неосторожность рассказать ей о своем плачевном результате.

Алекс созерцала панораму города. Ее волосы сияли алым. Она словно сошла с картин художников-прерафаэлитов.

Я потягивала вино и не отвечала. Это был уже третий бокал. От алкоголя все поплыло перед глазами, и меня мутило. Половина девушек, которых я знала в Дэллоуэе, пили, а я думала лишь о матери. Это отравляло мое существование. Интересно, что бы сказала Алекс, если бы я вылила остатки вина за край крыши? Наконец я выдавила:

– Неудачный день, наверное.

Алекс оглянулась.

– Мы ведь изучали эту тему, – ответила она с легким упреком.

Я вертела холодный запотевший бокал между пальцами.

– Знаю.

– Ну так что произошло? Ты знала материал. Меня проверяла по нему.

Я прикусила нижнюю губу до боли. Я не умела лгать Алекс. Наконец я вздохнула и запрокинула голову, глядя на звезды, точнее, туда, где могли бы быть звезды, если бы не такое количество иллюминации в городе.

– Я намеренно провалила тест.

– Ты что?

Алекс схватила меня за руку и встряхнула, чтоб я посмотрела на нее. Сложно сказать, было выражение ее лица неприязненным или довольным.

– Я знаю, – ответила я, – но… Ты помнишь Мари из нашей группы?

Алекс кивнула.

– Она обожает географию. Я с ней беседовала на днях за ужином. Она сказала, что намерена специализироваться на этой дисциплине и пойти в аспирантуру, чтобы получить ученую степень. И мне показалось…

Алекс смотрела на меня так, будто видела впервые.

Я пожала плечами.

– У меня сейчас самый высокий результат по этому курсу. И я подумала, может, стоит ей уступить… Только, кажется, я перестаралась с исправлениями, и… все закончилось провалом.

Алекс моментально успокоилась и кротко улыбнулась.

– Ты – добрая душа, Фелисити Морроу.

Я не нашлась, что ответить тогда. А сейчас я бы точно сказала: «Нет, я совсем не добрая».

Тогда на крыше, когда город кипел жизнью вокруг нас, Алекс провела пальцами по моей щеке, подошла ближе и поцеловала меня. Подул легкий ветер, дрожащей рукой я держала бокал, а Алекс продолжала меня целовать. На ее губах чувствовался вкус шоколада.

Но я больше не думаю о ней и уже не вспоминаю тот поцелуй.

Не хочу.

В этом году я выбрала курс по истории искусства.

Приняв это решение в порыве чувств, затем, в последние две недели лета, я пожалела об этом, видя, как моя мать принимает десяток репетиторов в нашей гостиной и проводит им экскурсии по нашей галерее. На перекрашенных стенах, увешанных новыми полотнами, не было ни малейшего признака бесчинства, хотя еще и месяца не прошло, как моя мать порезала ножом свою коллекцию бесценных картин и разбила скульптуры, повалив их на мраморный пол.

Я пряталась в своей комнате, пока она орала и в ярости крушила вещи. И наконец, отважившись спуститься вниз, я увидела ее сидящей на корточках посреди обломков. Она сметала осколки фарфора в совок для мусора, словно это был лишь рассыпанный сахар.

– Идем, родная, поможешь мне, – заплетающимся языком после всего выпитого за ужином вина сказала она. И я послушалась.

Искусство меня больше не интересует. Но менять расписание уже слишком поздно. На первых двух уроках мы обсуждали учебный план, и от рассказов о предстоящих проектах и эссе, о которых я сейчас не желаю и слышать, больше всего хотелось свернуться клубочком и уснуть.

Позапрошлым летом у меня было смутное представление, что все мы будем бродить по залам в музее искусств Кингстона, рассуждая об особенностях мазков и красках, смешанных с мышьяком. Теперь же все, чего я жду от курса, это бесконечная череда изображений и засыпание под щелчки пульта, управляющего потолочным проектором, в темной комнате.

Я боюсь этого урока больше всего, потому что по плану именно сегодня мы будем обсуждать наши зачетные проекты. Откровенно говоря, слово групповой определенно не вяжется у меня со словом проект, но это неизбежно.

За несколько минут до звонка я прокрадываюсь в класс мимо нашего преподавателя, тощей женщины с «птичьим гнездом» на голове. Она стоит у входа, на ее плечи накинута шаль с бахромой. Помню, в первый день мне казалось, будто она – само воплощение Беатрикс Уокер или Корделии Дарлинг, явившееся откуда-то из темного прошлого Дэллоуэя.

Даже сейчас я все еще во власти сомнений. Интересно, если бы она, одержимая духом одной из тех девушек, занималась спиритизмом, вызывая призраков, которые никогда не оставят ее в покое, смогла ли бы я почувствовать исходящий от нее тонкий, подобно легчайшему парфюму, аромат магии?

Надеясь остаться незамеченной другими студентками, выбиравшими себе напарницу по проекту, я занимаю место у окна подальше от центра аудитории. Я с радостью выберу себе напарницу из оставшихся, после того как разберут всех богатых девочек.

Устроившись за ноутбуком, я замечаю Эллис Хейли. Она сидит за одной из парт, держа в руке перьевую ручку, склонившись над тонким черным блокнотом, лежащим перед ней.

Должно быть, она чувствует, что я смотрю на нее. Поэтому поднимает голову и, встретившись со мной взглядом, криво ухмыляется. Преподавательница делает замечание.

В начале звучит крайне неожиданный вопрос: что такое история искусства? Далее следует куча определений.

Описание проекта оказывается не таким страшным, как я опасалась. Далее нас ждут посещения музеев, в том числе и самостоятельные походы туда. Эту работу необходимо сдать до конца семестра.

– Вы с напарницей, – объясняет преподавательница, – выберете два произведения искусства и совместно напишете сравнительное исследование, рассматривая их в ракурсе соответствующих исторических контекстов. Это не то задание, которое можно отложить на последний момент. Для того чтобы получить хорошую оценку, вам необходимо будет много читать и исследовать как процесс создания работ, так и жизнеописания их авторов, социокультурные аспекты их жизни и то, как эти шедевры были приняты современниками. Я буду оценивать строго.

Удивительно, насколько широко она истолковала понятие искусство, – может быть, мне заняться архитектурой или сочинениями Джордж Элиот?

Или я могла бы написать о созидании и разрушении, о моей матери с ножом в руке, о звуке рвущегося полотна.

– Я разбила вас на пары в произвольном порядке, одна группа будет состоять из трех студенток, поскольку у нас получилось нечетное количество…

Преподавательница зачитывает список. Эллис поставили в пару с Урсулой Принс, по выражению лица которой казалось, будто она получила награду. Меня же присоединили к Бриджит Креншоу. И как только преподаватель произносит мое имя, Бриджит тотчас тянет руку вверх.

– Я не могу работать с Фелисити, – не дожидаясь, когда ее назовут, заявляет она, – мне с ней некомфортно.

За этим скрывается «Я не буду работать с девушкой, которая убила свою лучшую подругу».

Держа руки под столом, я сжимаю кулаки, так как все смотрят на меня. Бриджит складывает розовые от помады губы в гнусную улыбочку, и я тут же понимаю, в чем дело. Это вовсе не связано с Алекс. Это из-за того, что Бриджит каждый год делала запрос в Годвин-хаус, но так и не попала туда. И поскольку мы с Алекс были королевами Годвина, все считали это и нашей виной. Можно подумать, мы воспользовались своей популярностью, чтобы не оставить Бриджит шансов. Неважно, что Бриджит входит в ковен Марджери и что она, без сомнения, повлияла на решение исключить меня из клуба.

Я больше не королева. Это переворот.

– Я буду в паре с Фелисити, – звучит знакомый голос.

Я вижу Эллис с поднятой рукой и ручкой, заложенной за ухо. Урсула Принс, сидящая слева от нее, выглядит обескураженной.

Преподаватель истории искусства делает пометку в своем планшете.

– Отлично. Бриджит, вы можете работать с Урсулой. До тех пор, пока не возникнут претензии и к мисс Принс.

В классе раздается хихиканье. Щеки Бриджит покрываются пятнами. Она молчит.

Не стоило бы это расценивать как победу, но так оно и есть. Если она стала хуже относиться ко мне из-за произошедшего, из-за того, что мне пришлось уйти из школы, я хочу ее пристыдить. Если она боится меня, думая, что я убила Алекс, – что ж, тогда я стану безжалостной.

После урока я ловлю Эллис уже во дворе. Меня пробирает дрожь от сентябрьского ветра, продувающего мою тонкую льняную блузку насквозь. Надо было надеть свитер. Эллис в водолазке, которая выглядит не менее тонкой, чем моя блузка, по-моему, даже не замечает холода.

– Тебе не надо было этого делать, – начала я.

– Чего именно? – отвечает она, лишь искоса глядя на меня. – Я не хочу работать с Урсулой Принс. Только и всего.

Только и всего.

Что-то мне так не кажется.

Осень вступает в свои права: ветер становится холоднее, листва желтеет, а затем приобретает алый оттенок. С начала занятий прошло только три недели, но нам уже не обойтись без плотных колготок и свитеров из кашемира, и я обнаруживаю, что вся моя зимняя одежда теперь мне очень велика. За покупкой вещей со мной в город из всех студенток отправляется одна Каджал. Мы мерим юбки из шотландки и пиджаки. Каджал смотрит на себя в зеркало в полный рост и, прижимая руку к плоскому животу, недовольно кривит губы.

– Хорошо смотрится, – стоя за ней в двух шагах, с одобрением говорю я ей и застегиваю пуговицу на своей рубашке.

Она разворачивается в другую сторону и смотрит на себя сбоку.

– Не очень стройнит.

К слову, Каджал одна из самых стройных людей, что я встречала в жизни.

– Ты выглядишь прекрасно. – говорю я ей. – Мне нравится, как смотрится с ремнем. Очень винтажно.

Костюм похож на те, что носят все приспешницы Эллис. Но этого я не озвучиваю.

Правда, не из-за каких-то высоких моральных принципов. Сама я завалила раздевалку костюмами из твида, кардиганами и пиджаками с заплатками на локтях. Главным образом потому, что я всегда так одеваюсь в осенний период. Алекс говорила, что меня больше заботит эстетика осени, чем комфорт.

Каджал вздыхает:

– Наверное.

Еще с минуту она пристально рассматривает себя в зеркале, капризно кривя губы, словно хочет снять свое тело вместе с платьем. Мне это напомнило о Флоренс Даунпатрик, моей бывшей соседке по комнате в Сильвер-Лейк. Флоренс с таким же прищуром рассматривала себя в зеркале, словно хотела найти какие-то недостатки. Или, пока мы читали в комнате отдыха, обхватывала пальцами запястье и наблюдала, как далеко предплечье пройдет через сомкнутые пальцы до их разъединения.

– Хорошо смотрится, – повторяю я, но Каджал безмолвно исчезает в раздевалке. Я остаюсь перед зеркалом в одиночестве.

Я стараюсь смотреть не на себя, а лишь на одежду. Юбка длиной ниже колена. Ее темно-синий цвет перекликается с синей нитью моего твидового пиджака в елочку. Похожа на профессора университета. Я тоньше Каджал, но это не имеет ни малейшего отношения к диете, а связано с тем, что к концу лета я неделями не могла есть. Словно моя пищеварительная система активно бунтовала против возвращения сюда, отказываясь от всего, что я проглотила, будто надеялась ослабнуть и умереть, прежде чем я смогу снова увидеть Дэллоуэй.

То, как Каджал всегда смотрит на меня, сейчас приобретает новый смысл. Она думает, что я похожа на нее? Или что у нас с ней тихая конкуренция и мое одобрение преисполнено самодовольством и радостью победы?

Клара сидит в комнате отдыха. Мы возвращаемся, увешанные сумками. Она оборачивается в нашу сторону – и я старательно скрываю дрожь. Взгляд в ее сторону ухватил лишь отблеск рыжих волос в вечернем свете и книгу, уложенную на коленях. Сердце подкатывает к горлу, а имя Алекс готово сорваться с губ. Клянусь, это была она.

– Хорошо сходили? – ледяным тоном спрашивает Клара.

Я невольно хмурюсь.

– Да, – отвечает Каджал. – Погода хорошая.

– Могли бы меня позвать. Мне тоже нужна новая одежда к зиме, знаете ли.

Каджал пожимает плечами:

– Прости.

Не проронив больше ни слова, она идет к лестнице. С тяжелыми сумками я следую за ней, не в силах оставаться здесь и любоваться недовольным лицом Клары.

– Что с ней? – шепотом спрашиваю я Каджал, когда мы по лестнице поднимаемся в свои комнаты.

– Клара новенькая, – отвечает Каджал, презрительно махнув рукой. – Эллис говорит, что она чувствует себя беззащитной. Считает, что она не в нашей компании, ведь мы знаем друг друга уже давно, а она лишь…

Молча кивнув мне головой, Каджал шагает в свою комнату и скрывается в ней.

Клара новенькая. Так и Эллис тоже. Но, кажется, на нее это правило не распространяется.

Может быть, в этом и есть проблема. Возможно, она как раз из тех, кто решает, будешь ли ты своей в любой компании.

Правда, я тоже не вхожу в этот круг. Во время своей первой попытки обучения в выпускном классе, когда я уже почти год прожила в Годвине, я вшила себя в ткань дома спутанными нитками. Помню, как сильно я хотела, чтобы меня зачислили именно сюда. Я подавала заявку в Болейн и Элиот, но Годвин был домом Пятерки из Дэллоуэя, землей, где они жили и где встретили свой конец. В библиотеке нашлись книги о смерти Тамсин Пенхалигон: она была найдена повешенной на дубе за Годвином через одиннадцать месяцев после убийства Флоры Грейфрайар. Хоть Тамсин и признали самоубийцей, но один из оккультных текстов сообщает, что ее лицо было измазано кровью: на щеки и лоб нанесли неизвестные знаки.

То самое дерево растет прямо перед моей комнатой. В первую ночь я высунулась из окна, чтобы прижать ладонь к коре. Я представила, что внутри дерева бьется сердце погибшей, отдаваясь эхом у меня в груди. С тех пор дуб не пугает меня.

Когда я открываю дверь своей спальни, проклятия сами слетают с губ. По комнате будто прошелся осенний шторм: мусорное ведро перевернуто вверх дном и все его содержимое разбросано по ковру, открытка Алекс сорвана со стены и лежит на полу, словно ее кто-то прочитал и равнодушно выкинул.

Ее призрак.

«Это неправда», – повторяю я себе, судорожно дыша.

Хочется успокоить сердцебиение. Есть тому более рациональное объяснение: створки окон распахнулись, тюль разметало, воздух холоден как ночь. Бесшумный и недремлющий дуб простирает в небо свои ветви, подобные черным пальцам.

Призраков не существует. Нельзя терять самообладание. Надо оставаться в здравом уме. Я имею право вернуться сюда. Я докажу, что мое возвращение не было ошибкой.

Я снова ругаюсь и прохожу по комнате, чтобы закрыть окно на защелку. Могу поклясться, что закрывала его перед уходом.

Я собираю мусор и складываю его обратно в ведро. Некоторые из старых писем Алекс, засунутые среди моих книг на полке, выпали.

По-моему, это больше, чем совпадение.

Я поднимаю ее послания мне, бережно отделяя их от прочего хлама, и на этот раз складываю их в ящик моего письменного стола. Все на месте, кроме одного – открытки, которую Алекс послала мне из Вермонта, когда ездила туда зимой с семьей. И где бы я ни искала – под кроватью, за столом, даже на газоне Годвин-хаус, – я так и не смогла ее найти.