Когда занятия идут полным ходом, легче забыть, что меня преследуют призраки.

В течение следующих двух недель поэтически-экзистенциальные сеансы Годвин-хаус перемещаются с будничных ночей на выходные, потому что внимание наше переключается с мертвых поэтов и лирики на домашние задания и сроки их выполнения. Не раз я застаю Леони сидящей на полу в кухне и читающей то, что задали, когда на плите позади нее кипит забытый обед. Мой список для чтения становится все длиннее; женских книг в жанре ужасов бессчетное количество, и в течение семестра почти нет времени, чтобы все это читать.

Я нахожу первое издание книги Ширли Джексон «Призрак дома на холме» у букиниста и сразу выясняю, что в Годвин-хаус эту книгу читать невозможно. Здесь негде сесть, чтобы не повернуться при этом спиной к окну либо двери; едва осилив полстраницы, я оглядываюсь через плечо, почти готовая обнаружить гротескную безликую фигуру, смотрящую на меня из темных углов. Поэтому я много читаю на улице, днем, бросив вязаное одеяло на траву во дворе, поставив рядом с собой термос с чаем, – все это поглощает темноту и ужас, как и яркий солнечный свет, обжигающий мой затылок.

Двор служит превосходной позицией для наблюдения за полным циклом дневных занятий в школе Дэллоуэй. Я смотрю, как стажерки-инженеры, опустив головы, бегут по тротуарам с чертежами в руках; как художницы бродят по траве, оставляя за собой аромат пачули; спеша на очередное совещание, учителя бросают взгляд на наручные часы, которые стоят половину их зарплаты. Однажды я даже замечаю Клару, которая возвращается из библиотеки в Дэллоуэй, держа книгу перед глазами. Блуждая мыслями где-то далеко, она, кажется, не замечает, что другие ученицы вынуждены огибать ее.

Эллис покидает Годвин-хаус лишь однажды, несмотря на то, что сегодня уже пятница. Может быть, Эллис Хейли не обязательно посещать занятия. Я вижу, как она, в брючном костюме, низко опустив голову, пересекает двор и входит в административное здание. Она остается там минут двадцать, а затем я могу продолжить шпионить за ней снаружи. На этот раз ее руки заняты охапкой бумаг. Я громко окликаю ее по имени; она поднимает глаза на меня, а затем отворачивается и идет дальше, словно меня и не было.

Ну и ладно. Я не ее подружка. Я, должно быть, сделала нечто, ее задевшее: использование мобильного телефона, вероятно, довольно серьезный повод навсегда изгнать меня из компании.

Когда в сумерках я возвращаюсь в Годвин, Эллис сидит на полу, скрестив ноги, перед ней на ковре циферблатом вниз лежат старинные часы, их внутренности разбросаны вокруг, как шрапнель.

– Все сложнее, чем кажется, – говорит она, указывая на часы отверткой.

– Я бы лучше вызвала специалиста.

Она пожимает плечами.

– Это неинтересно. И я нашла в библиотеке вот это, так что… – На ее колене лежит книга, открытая на странице со схемами. – Если соображу, как сделать, наверное, вставлю это в свой роман.

Столько трудов для сцены, которая, возможно, не будет реализована. И, опять же, подозреваю, что желание отложить работу на потом – особенность универсальная. И даже великая Эллис Хейли подвержена этой заразе.

Я оставляю Эллис там и ухожу наверх. До завтра мне нужно написать эссе для Уайатт; я погружаюсь в работу и не реагирую, когда МакДональд зовет меня ужинать, включаю настольную лампу, когда солнце окончательно соскальзывает за горизонт. Я дописываю седьмую страницу, выключаю ноутбук, упираюсь пальцами ног в стену, выпрямляю спину и вытягиваю руки над головой, и тут раздается стук в дверь.

Я думаю, что это МакДональд принесла остатки ужина, но, когда я разрешаю войти, вместо нее входит Эллис с кружкой кофе в руках.

– Я решила, что тебе не помешает подкрепиться, – говорит она.

Кофе – это последнее, что мне нужно в одиннадцать вечера, когда на следующий день с самого утра необходимо идти на уроки. Я собираюсь сказать это Эллис, но она подвигает кружку, и я заглядываю внутрь.

– Это не кофе, – говорю я.

– Это ромашка, – отвечает Эллис. – Немного лимонного сока и пол чайной ложки меда. Ты такое пьешь, верно?

Я даже не подозревала, что она заметит, какой чай я пью или что любой мой прием пищи начинается именно с него. И вот она стоит, заложив руки за спину, а чай исходит паром рядом с горшком с эхеверией. Я поднимаю брови, беру кружку и делаю глоток.

Боже, она даже угадала с температурой.

– Классно.

– Я знаю.

Именно такие вещи заставляют меня сомневаться в том, кем же я являюсь для Эллис Хейли. Я не понимаю, как ей удалось сегодня во дворе выглядеть абсолютно равнодушной ко мне, ведь внутри неровных стен Годвин-хаус появляется ощущение, что мы знаем друг друга уже несколько месяцев. Я прихожу к выводу, что это раздвоение личности: знаменитая писательница Эллис Хейли, вундеркинд, чье лицо украшало обложку журнала «Тайм», и Эллис – ученица частной школы, которая до винтика разбирает антикварные часы и пробует новые коктейли с подругами, которая заявляется в фойе Годвина потная, с пылающими щеками после тренировки по фехтованию, с ножнами, перекинутыми через плечо и с заклеенной пластырем бровью, этакая раненая Афина.

Похоже, она предлагает мир, поэтому, чуть помедлив, я говорю:

– Как продвигается работа над книгой?

Она морщится.

– Так себе. Я подумываю о том, что писать про убийство было не лучшей идеей, принимая во внимание…

– Принимая во внимание, что ты не можешь убить кого-нибудь, чтобы посмотреть, как это происходит.

– Точно, – вздыхает Эллис. – Конечно, история не про убийство как таковое, это лишь набросок особенностей персонажа, но уверена, что, когда книга выйдет, я услышу всевозможные жалобы от убийц по поводу моего недостаточно четкого представления об их времяпрепровождении.

Ее взгляд тверд, и в глазах или в изгибе губ нет ничего, что подразумевало бы иной смысл в ее словах. Но внезапно я ощущаю, будто она хватает нити, связывающие меня, и туго натягивает их, почти до разрыва.

– Я думаю, ты могла бы почитать мемуары, – предлагаю я, нарушая тишину.

Эллис смеется, и это совсем не та реакция, которую я ждала от девушки, относящейся к своим писательским привычкам – если верить Ханне Стрэтфорд – так серьезно, что она намеренно добивалась ареста в маленьком городке Миссисипи, чтобы просто посмотреть, как это происходит.

– Да, полагаю, что могла бы. Что посоветуешь?

Вопрос совсем не невинный. Эллис – писательница; она умеет выбирать слова. Она на что-то намекает. Она намекает на виновность.

Мой ответ звучит напряженно и неестественно:

– Боюсь, я не настолько хорошо разбираюсь в мемуарах убийц.

– Но твоя курсовая посвящена ведьмам Дэллоуэя, – говорит она. – Наверняка ты знаешь многое, в частности об этих убийствах. Ты и представить не можешь масштаб исследования, которое я собираюсь проделать, чтобы как можно точнее воссоздать на бумаге жизнь и смерть тех девушек.

Мой желудок превращается в камень. Я застываю, не донеся чай до губ, все оправдания замирают на языке…

Дело вовсе не в моих извинениях. Как бы я смогла объяснить, почему мое прошлое кажется мне переплетенным с их прошлым? Ту черную магию, что кусает меня за пятки, как бы быстро я ни бежала?

Она знает.

Она не может знать.

Но Эллис уже не смотрит на меня, она внимательно разглядывает полки с книгами.

– Это что такое?

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть. Какое-то мгновение мне кажется, что она указывает на открытку Алекс – но нет, она ниже.

– Карты таро.

Я перестала убирать их в тайник.

– Таро?

– С их помощью я читаю будущее. Гипотетически.

Темная бровь Эллис ползет вверх.

– Ты экстрасенс, Фелисити Морроу?

– Нет. Но в любом случае с ними забавно. На самом деле я не верю в… это все.

Впервые слова оставляют привкус фальши на моем языке. Может, потому, что даже воздух в комнате стал тяжелее с тех пор, когда вошла Эллис. По моей шее пробегают мурашки. Я ерзаю на стуле, и он – балансирующий на трех ножках на неровном полу – качается.

Эллис берет колоду и перебирает карты, останавливаясь на Смерти. Все так делают.

– Ты можешь прочитать мое будущее? – неожиданно спрашивает она.

– Прямо сейчас?

– Если только ты не хочешь дождаться ведьминого часа[10].

Двусмысленность сказанного заставляет меня вздрогнуть. Тем не менее какая-то часть меня хочет сказать «да», просто эстетики ради. Другая же часть хочет категорически отказаться – потому что это похоже на ход в шахматной партии, на игру, в которой я не знаю правил.

Но мое «нет» может повлиять на подозрения Эллис. Это покажет ей, что меня можно напугать.

Я поднимаюсь со стула, и мы устраиваемся на кровати, Эллис передает мне колоду, я тасую ее. Эллис откидывается на подушки, опираясь локтем на матрас, черные волосы рассыпаются по одеялу.

– Я закурю, ты не возражаешь?

Конечно я возражаю. Но почему-то отрицательно качаю головой – и она вытаскивает серебряный портсигар из кармана жакета. На моем подоконнике рядом с расставленными свечами лежит коробок спичек; она берет его без спроса, закуривает сигарету и машет спичкой, чтобы погасить пламя. В воздухе повисает запах красного фосфора.

– Тебе нужно подумать о вопросе, который хочешь задать картам. – Я опять разделяю колоду, перетасовываю.

– Я должна рассказать тебе, что это за вопрос?

– Да, это поможет мне истолковать значение карт.

– Хорошо. Спроси их о нас. О тебе и обо мне. – Ее губы дрогнули. – Мы будем подругами?

Я сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, но она кажется серьезной, поэтому я прикусываю щеку и вытаскиваю три карты.

– Посмотрим. «Мы будем подругами?» Первая карта – это ты. – Я стучу по рубашке этой карты. – Вторая – это я. Третья карта – мы вместе.

Эллис выпрямляется, скрещивает ноги и, как ребенок в школе, кладет руки на колени.

– Я готова.

Я переворачиваю первую карту. На ней – женщина верхом на жеребце, с поднятым мечом, волосы развеваются за ее спиной, как знамя.

– Рыцарь Мечей, – говорю я. – Ты – вот это сюрприз – честолюбива и с высокой мотивацией. Ты знаешь, чего хочешь, и добиваешься этого любой ценой. Это может быть хорошо, конечно, но есть и обратная сторона: ты также бываешь импульсивной и безрассудной, больше сосредоточенной на своей цели, чем на связанных с ней рисках.

Она кивает с легкой улыбкой – и я понимаю, что она весьма довольна собой.

Переворачиваю следующую карту.

– Отшельник. Это я. – В плаще и с посохом, рука протянута, чтобы взять фонарь. Свет прорезает темноту вокруг меня, на моей ладони – звезда. – Мне нужно быть готовой к долгому процессу самопознания и самоанализа. Не все будет понятно сразу; я смогу видеть лишь на несколько шагов вперед. Мне следует доверять себе и собственной интуиции.

Я снова поворачиваю голову к Эллис. Она слегка наклонилась вперед, оперлась локтями на колени и теперь неотрывно смотрит на таро: пару бледных лиц Отшельника и Рыцаря и украшенную цветочным орнаментом рубашку третьей карты, лежащей лицом вниз.

– А последняя? Где мы вместе?

Я переворачиваю ее. Это та же карта, что так заворожила Эллис, когда она впервые увидела колоду.

Смерть скачет верхом на бледном коне, от лезвия косы отражается свет заходящего солнца. От ее взмаха погибают и крестьяне, и королевы. За спиной Смерти расцветает белая роза.

– Кажется, это не слишком хорошо, – сухо замечает Эллис.

– Карта смерти не так пагубна, как ты, наверное, считаешь, – говорю я ей, проводя кончиками пальцев по шершавой поверхности карты. – Она может означать изменения или какой-нибудь переворот. Что-то жизненно важное подойдет к концу. Но… – Я прикасаюсь к розе с пятью лепестками. – На этом месте вырастет что-то новое.

Когда наши глаза вновь встречаются, я замечаю на лице Эллис странное выражение. Маска треснула, нечто, когда-то спрятанное, проступает сквозь лакированный фасад.

Эллис берет карты в руки и просматривает их, одну за другой. На последней она вновь задерживается, проводя большим пальцем по лицу Смерти.

– Ты ей тоже раскладывала карты?

Я медлю, решая, не притвориться ли, что не понимаю, о чем она говорит. Но я понимаю, и Эллис это знает. Становится даже легче от того, что она наконец-то перешла к делу после таких долгих пируэтов.

– Да. Пару раз.

– Ты когда-нибудь вытаскивала Смерть?

Я облизываю пересохшие губы; внезапно все внутри меня становится хрупким, как выщелоченная глина.

– Нет. Никогда.

Она возвращает мне карты, я смешиваю их с остальными и запихиваю колоду в коробку, чтобы больше не видеть ее.

Эллис ни разу не назвала имени Алекс, но, несмотря на это, ее присутствие, словно запах духов, витает в воздухе между нами.

И даже когда Эллис уходит, этот тошнотворный запах остается. Я не могу избавиться от подозрения, что лишь из-за этой истории она со мной и разговаривает. Эллис единственная из них, кто это сделал, – пошел за мной после вечеринки в Болейн. Однако это было две недели назад. С тех пор она игнорировала меня, по крайней мере пока не выследила сегодня и не заставила гадать. Что изменилось?

Очень легко представить, как Клара снова нашептывает Эллис полуистлевшие россказни о пропавших девушках и пустынных горных кручах и о том, как Фелисити Морроу утверждала, что это был несчастный случай, но очевидцев, чтобы подтвердить ее слова, не было.

Быть может, Эллис в Дэллоуэе интересуют все же не старые убийства. Возможно, это я. Я – ключ к пониманию, имеющий тот жизненный опыт, который она жаждет использовать в своей книге.

Я смотрю на свои ладони. Интересно, видит ли Эллис, что мои руки залиты красным?

Отсутствие Эллис разорвало все привязи, удерживавшие тени на расстоянии. Ночь опустилась несколько часов назад, но кажется, только сейчас темнота начинает выползать из углов и угрожает поглотить весь дом.

Я долго лежу в постели с зажмуренными глазами и бешено колотящимся сердцем. Мое сознание никак не успокоится – мечется от одного образа к другому, словно меня заставляют смотреть отвратительный фильм. Я вижу кишащие личинками кости, гниющие в безымянных могилах; плавающее в озере раздутое тело Корделии Дарлинг с волосами, кровавым нимбом окружающими лицо; призрачную фигуру с тусклыми глазами и костлявыми пальцами. Из темноты выступает лицо Эллис, бледная маска, которая трескается, обнажая осунувшиеся черты трупа Марджери Лемонт. Рот Марджери открывается широко, еще шире, зияет пропастью, а язык, словно черная змея, распухает между зубами…

Я включаю ночник. Его тусклого света едва хватает, чтобы осветить этот угол кровати. За его пределами в невидимом пространстве может скрываться все что угодно.

Я зажигаю свечи на всех подоконниках, пока мрак не рассеивается, и заползаю обратно в кровать, с картами таро, прижатыми к груди. Я не гадаю, просто мне лучше, когда они рядом со мной. Как жаль, что вместо них я не держу свои кристаллы, черный обсидиан и крестовик, у самого сердца, их сила подобна золотой сфере вокруг меня, которую не мог разрушить ни один дух.

Я не могу этого сделать. Я знаю, что не могу. Магия для меня опасна. Возможно, кто-то способен забавляться с ней, но не я…

Боже. Только на прошлой неделе раз за разом я прокручивала в своей голове мысль, что магии не существует. Но она есть; я знаю наверняка. И вопрос даже не в том, реальна ли она. А в том, смогу ли я прикоснуться к ней и не быть испепеленной ею.

Я крепче сжимаю колоду таро, закрываю глаза и думаю про свет во тьме, я прочно стою на уготованном мне пути, защищенная не магией, но собственной волей. «Твой разум силен, Фелисити, – сказала доктор Ортега. – Ты можешь вызывать ужасные сущности. Но у тебя есть способность изгонять их».

Вот только пока я лежу в своем убежище, натянув одеяло на голову, ветка дерева упорно царапает окно, словно костяные пальцы скребутся в поисках входа, и я уверена как никогда, что даже лампы Отшельника недостаточно, чтобы удержать призраков в их могилах.