Геннадий БЕЛИЦКИЙ. Доктор медицинских наук; профессор, главный консультант НИИ канцерогенеза НМИЦ онкологии им. Н. И. Блохина.
Как известно, чем ночь темней, тем ярче звезды. По этой причине — немного о том фоне, на котором высветилась для меня личность Юрия Марковича.
Смоленский мединститут, где я получал свое образование в 50-е годы прошлого столетия, доброкачественно ковал лечебные кадры. Большинство клинических кафедр занимали профессора с дореволюционным стажем. Учитель моего отца по кафедре госпитальной хирургии строжайший Алексей Алексеевич Оглоблин, помимо духовной семинарии, окончил в 1911 году еще и медицинский факультет Дерптского университета, а потом стажировался у одного из лучших учеников основоположника абдоминальной хирургии Теодора Бильрота.
Зато полный мрак был в биологии, физиологии и общей патологии. Биология тогда, как и везде, была лысенковской, о существовании классической генетики мы знали только то, что она служанка империализма, а после трехбуквенного ругательства «ген» и триединого «Вейсман-Морган-Мендель» положено было отплевываться через левое плечо. Из цитологии достаточно было знать, что клетка состоит из оболочки, ядра и
вакуолей, а Вирхов скорее всего был троцкист. Физиология и патология были как бы павловскими, хотя Иван Петрович, наверное, и в страшном сне не видел то, что из его трудов сделали Быков, Курцин и прочие новаторы. Вкратце дело сводилось к тому, что всем организмом и каждой клеткой в отдельности руководит центральная нервная система наподобие того, как Центральный комитет КПСС руководит каждым рабочим и колхозником. Такой вот был, как сейчас говорят, бэкграунд моего образования.
Со 2-го курса я начал работать в студенческом кружке на кафедре гистологии. Там занимались, конечно же, морфологией нервной системы, и нас весьма неплохо научили окрашивать нервную ткань серебрением. И вот, когда мы начали проходить на 3-м курсе патологию, у меня возникла идея продемонстрировать миру роль нервной системы в возникновении опухолей. Не знаю, почему именно опухолей, но это была идея фикс. Где-то чего-то я начитался и поставил эксперимент века: у крыс перерезал нервные стволы, идущие к левому ряду молочных желез, а потом имплантировал им под кожу пилюли с эстрогеном, который вызывает в этих железах опухоли. Через несколько месяцев появились опухолевые узелки, но разница между денервированным левым рядом и сохранным правым была совсем не такая, как предполагала теория. Эксперимент века рушился на глазах. Нужен был совет профессионала, но в нашем институте таковых не было. Я стал рассылать письма с фотографиями препаратов всем онкологам, о которых знал или слышал. Ответил только Лев Манусович Шабад, пребывавший тогда после разгрома его московской лаборатории в научной ссылке в Ленинградском институте онкологии. Его ответ пришел неожиданно быстро: «Картинки Ваши не очень вразумительны, но приезжайте, привозите стекла, посмотрим».
Надо ли говорить, что я тут же оставил лекции на попечение друзей, а практические занятия на отработки и помчался в северную столицу. Человек, в кабинет которого я был допущен, видимо, долго сидел за микроскопом. Когда я вошел, он встал и с удовольствием потянулся, да так, что разлетевшиеся в стороны полы халата открыли его весьма плотную фигуру. После детального расспроса об эксперименте он стал смотреть препараты и выражение профессорского лица не оставляло сомнений в том, что следует готовиться к вылету. Однако ничего подобного не произошло, хотя качество препаратов и мои диагнозы получили зубодробительную оценку без всяких скидок на молодо-зелено и провинциальность. Это было великолепно!
Дальше на пути в аспирантуру было много всякого, в том числе два года в Вяземской горбольнице на должности прозектора и судмедэксперта, собственный виварий в морге, эксперименты по канцерогенезу в печени мышей на тему, полученную от Льва Манусовича, и игольное ушко, через которое шел путь в Институт экспериментальной и клинической онкологии АМН СССР. Невероятным стечением обстоятельств я был зачислен в 1961 году аспирантом в Отдел химического канцерогенеза.
Первое, что я увидел в вестибюле корпуса на 3-й Мещанской, был человек с блестящей от пота лысиной, который, пятясь назад по ступенькам, разворачивал красную с зелеными краями ковровую дорожку. Это, как я узнал после, комендант Бабенко готовился к визиту иностранной делегации.
В кабинете Льва Манусовича кроме него был молодой худощавый человек с профилем Шарля де Голля и быстрым, как мне показалось, насмешливым взглядом. Это был зав. лабораторией механизмов химического канцерогенеза доктор наук Юрий Маркович Васильев, к которому меня определили, поскольку Шабад в это время как заместитель директора института был загружен сверх головы. Оба были заняты подготовкой к приходу иностранцев и быстро отправили меня в лабораторный отсек. Там многоопытная Лидия Ольшевская просветила меня по всем внутренним вопросам. От нее я узнал, что Васильев знает все о клетке и что про его окраску соединительной ткани по Ван Гизону Шабад сказал, что это подлинный Ван Дейк, что он не боится никого и когда в 1952 году на Ученом совете Института морфологии громили лабораторию Шабада, аспирант Васильев один из немногих выступил в защиту своего учителя. А было это накануне апробации его кандидатской диссертации… На столе Ольшевской я увидал рукописный текст, который она перестукивала на машинке. Почерк был ровный, четкий, буквы преимущественно вертикальные и слегка угловатые. Графологический анализ, которым я увлекался, общаясь по работе с судебными экспертами, рисует в таких случаях характер настойчивого человека с хорошим балансом эмоций и рациональности, умеющего, несмотря на колебания, принимать непростые решения, а угловатые крупные буквы выдавали экспансивность и склонность к хорошей драке. У меня это сразу связалось с победительным профилем французского лидера… Так оно впоследствии и оказалось. Стоило только послушать, как Васильев схлестывался на Ученом совете со Свет-Молдавским, таким же острым и находчивым полемистом. Это было достойным эхом сражений двух Львов — Льва Шабада и легендарного Льва Зильбера. Первый отстаивал роль химических канцерогенов в происхождении опухолей, а второй, учитель Свет-Молдавского, был автором вирусной теории происхождения опухолей. Мы, болельщики Шабада, бегали слушать эти дискуссии всюду, где они происходили. Но чтобы понять и оценить убедительность тех залпов, которыми обменивались стороны, надо было иметь эрудицию, которой у меня, провинциального патолога, просто не могло быть.
Ситуация напоминала то, что я уже однажды пережил, когда после третьего класса начальной школы в саратовском селе, где мы были в эвакуации, пришел в четвертый класс вяземской семилетки — полный мрак по всем предметам. Если химию канцерогенов я более-менее представлял и даже помогал синтезировать ортоаминоазотолуол для индукции опухолей у моих мышей в вяземском морге, то вся молекулярная организация клетки и эта самая таинственная ДНК казались непроходимым лесом. Кроме того, немецкий язык, который я усердно изучал, оказался ненужным, т. к. вся новейшая наука того времени излагалась в англоязычных журналах. Объять необъятное было невозможно, особенно если учесть, что для кандидатских экзаменов на все про все отводился только первый год аспирантуры.
Юрий Маркович, который в лаборатории обозначался как Шеф или ЮМ, свободно владел английским и незадолго до этого перевел на русский язык большую часть капитального труда Каудри «Раковые клетки», по которой я латал дыры в своем образовании. Надо ли говорить, какими глазами я смотрел на него… Тогда шестидесятники были не только в искусстве, но и в науке. Сброшенное ярмо лысенковщины позволило подняться целой плеяде талантливых ученых, и Шеф был в ее первых рядах. Он был представителем неведомого мне молекулярного направления, которому необходимо было хоть как-то соответствовать. Уроки его касались не только нового в науке, но и ее этики, которая подавалась ненавязчиво и, как в библейские времена, притчами. Одна из них, наиболее запавшая в мое сознание, была рассказана в форме анекдота на английском, который Шеф считал абсолютно необходимым для нашего образования. По этой причине всем аспирантам было даже предписано общаться только на этом языке. Притча, привезенная Юрием Марковичем из командировки в Англию, сейчас уже обросла бородой, но тогда была внове.
В вольном переводе она звучит так. Лет через 30 после окончания консерватории встретились два уже потрепанных жизнью певца.
— Что поделываешь? — спрашивает первый.
— Да так, — отвечает второй, — хорошего мало, пою в мыльных операх.
— Стараешься?
— А чего там стараться? Ведь как только начинается реклама, все выключают телевизор. А ты как?
— Да тоже пою в мыльных операх.
— Ну и как?
— Стараюсь…
— С чего бы это?
— Да, понимаешь, я представляю, что где-то на Дальнем Западе перед телевизором сидит старая толстая леди, и она такая толстая и такая старая, что не может встать и выключить телевизор. Вот для нее я и стараюсь.
Семя было брошено и проросло в глубокое убеждение, что в любых обстоятельствах и при любой мере способностей надо стараться делать все по доступному тебе максимуму. К тому же не всегда известно, как и куда может повернуться твое исследование, и, возможно, самый незначительный результат может оказаться кончиком большого клубка, той самой нитью Ариадны.
Мало-помалу я начал врастать в московскую науку. Лаборатория стала родным домом, где мы были все время, кроме короткого сна, в развеселом общежитии на Соколе.
Это была замечательная жизнь в те далекие времена, когда все были живы, а некоторые даже еще не успели родиться. Сил по молодости хватало на все, в том числе и на крепкий прикол, которым раньше называли хорошую шутку. Слегка подшучивали даже и над Львом Манусовичем. Руководить наукой в институте было более чем хлопотно, и времени у него хронически не хватало, а тут еще все подряд со своими проблемами царапаются в дверь или входят без спроса. Вот он и стал вешать на свой кабинет картонку: «Занят, прошу не входить». Эту картонку Васильев аккуратненько снял с гвоздика и гордо сфотографировался с ней на груди вместе с посмеивающимися сотрудниками лаборатории.
Но и до него дошла очередь в ноябре 1968-го, когда на лабораторию надвинулся 40-й год рождения Шефа, и грех было этим не воспользоваться. Носатых туканов, повторявших его профиль, дарили в прошлый раз, а что преподнести в этот юбилейный день, когда будет пройдено ровно полпути до 80-летия, пока не приходило в голову никому. Делать надо было тонко, так как мгновенная сообразительность Шефа и его острый язык были хорошо известны далеко за пределами лаборатории. Вот и сидели, наморщив лбы, пятеро молодых сотрудников и трое аспирантов.
Для полноты картины пара слов о каждом. Юра Ровенский, романтик-сердцеед, всегда находился в приподнятом настроении и был готов на любую авантюру. Его уравновешивали основательная Инна Славная и веселая Тамара Ягорская вместе с заводной лаборанткой Раей Солиной. Склонный к проектам космического масштаба Андрей Маленков и я, скромный патолог из Вязьмы в звании м.н.с., дополняли компанию. С отличными ребятами, аспирантами из Казахстана, Мейрамом Тургуновым (Мишей Большим), Мадыниетом Сарсембаевым (Мишей Маленьким) и Ревой Адильгиреевой мы сразу нашли общий язык. Миша Большой был почти двухметрового роста и выдающейся костлявости, в отличие от небольшого и округлого Миши Маленького. Молодым лаборанткам мы всерьез объясняли, что когда Миша Большой в очередной раз просиживает брюки, то из каждой штанины Мише Маленькому шьют обновку. Изящная Рева с маленьким ярким ротиком была яростной спорщицей и говорила так быстро, что не вдруг удавалось уловить, а что, собственно, она хочет сказать. Ввиду иностранного подданства аспирантки из Китая Пан Чжилин и Оу Баосян, равно как и вьетнамский стажер Льен Фам, в заговор не вовлекались. Льен по возрасту годился нам почти в отцы. Выходец из состоятельной семьи, он получил часть медицинского образования во Франции, а остальное — в ее тюрьмах и партизанских отрядах Вьетнама. Воевал под Дьенбьенфу комиссаром противотанкового батальона. Когда мы спрашивали, какие у них были пушки, он только смеялся. Потом выяснилось, что ходили они с минами, привязанными к бамбуковым шестам, которые надо было сунуть под танк. Короче, батальон смертников.
Чжилин, как и предписывалось китайским товарищам, была образцом преданности партии и на застольный вопрос: «А какое блюдо ты любишь больше всего?» — отвечала деревянным голосом: «Я люблю Мао Цзэдун!» Помнится, приехала к нам делегация из Югославии. Югославских коммунистов тогда обзывали ревизионистами, и китайцы их на дух не переносили. Чжилин исчезла, как только гости приблизились к нашей лаборатории, и появилась только после их ухода. Мы этого просто не заметили, а Льен, когда она вернулась, хитренько прищурился и пропел медовым голосом: «Чжилин, Чжилин, к тебе Тито приход и ль!» Надо было видеть реакцию бедной Чжилинки…
А с Оу Баосян тоже бы история, правда, уже позднее. Защитила она диссертацию. Естественно, все поздравляли, а руководитель, то есть Юрий Маркович, даже поцеловал в щечку. Бедолага от такой интимности упала в обморок.
В «заговор» входила и Вита Ильинична Гельштейн, наш старший научный сотрудник, всей душой преданная науке и лично Юрию Марковичу. В те времена она была молодой, экспансивной, плотно сбитой, со слегка пробивающимися усиками и вечной папиросой «Беломор». В годы мракобесия она была столь же верным соратником Шабада, как и Юрий Маркович. Смелости ей было не занимать. В свои 20 лет, когда началась война, она вместе с подругой Полей Гельман пошла в военкомат с заявлением в летную школу. Вита медкомиссию не прошла, а Полина всю войну на деревянном биплане У-2, который немцы называли «рус-фанер», без парашюта, но с 300 килограммами бомб утюжила по ночам немецкий передний край. Это был женский полк ночных бомбардировщиков, в котором воевали, бомбили и горели 18–20-летние девочки. Говорят, что немцы называли их «ночными ведьмами». В конце войны гвардии старший лейтенант Полина Гельман за 860 ночных вылетов получила звание Героя Советского Союза. Зная характер и темперамент Виты Ильиничны, я не сомневаюсь, что и она была бы не хуже.
Видимо, Шеф что-то предчувствовал, потому что за три дня до юбилея ходил по комнатам и строго-настрого предупреждал: не сметь никаких подарков!
В положенный день 26 ноября все спозаранку были на работе и сидели смирненько, как мыши. Шеф пришел в свой кабинет ровно к девяти и, открывши дверь, остановился в ярости. На столе лежал объемистый пакет, перевязанный желтой ленточкой с кокетливым бантиком, а на упаковке было крупно выведено: «ПОДАРОК». Уж не знаю, что чувствовал он, разрывая обертку, и сколько меда пролилось на его душу, когда он увидел, что там не носатые туканы и не сервиз «Мадонна» из ГДР, а книги, которые его любимые сотруднички «зачитали» в разное время.
Вторым блюдом юбилея был музей — музей профессора Васильева.
Ровненькой стопочкой высотой в полметра лежали аккуратно обернутые толстые общие тетради с надписью на корешках: «Лекции по анатомии №№». К сведению не знающих, скажу, что в мединституте лекции по анатомии никто не записывает, разве что только самые отчаянные зубрилы. Рядом лежал обломок булыжника с надписью: «Этот гранит науки изгрызен аспирантом Васильевым». Следующим экспонатом была галоша примерно 45-го размера с пояснением, что в галошу Васильев никогда не садился. Был еще и «любимый микропрепарат» аспиранта Васильева, т. к. известно было, что Шеф в аспирантуре много занимался соединительной тканью и изрядно поднаторел во многих методах ее окраски. По этому поводу Вика Ямскова изобразила тоненьким перышком женский пляжик. Миниатюра на стеклышке была положена под микроскоп, из которого вывернули объектив. Окуляр позволял лицезреть подробности на все вкусы. Первым к «любимому препарату» подошел наш всеобщий учитель — великолепный Лев Манусович. Через секунду стол, в который он уперся своим немалым животом, заходил от смеха… Лежала там еще в бархатном футляре присланная то ли Нейфахом-старшим, то ли кем-то еще из приятелей юбиляра косточка моржа, гарантирующая мужское достоинство. ЮМ среагировал молниеносно — сказал, что не может отнимать последнюю надежду у дарителя, и велел возвратить подарок за ненадобностью.
В общем, Шеф был доволен. Уж кто-кто, а он умел ценить хорошую шутку.