Первые три книги о капитане Хорнблауэре – «Все по местам!», «Линейный корабль» и «Под стягом победным» – вышли в 1937–1938 годах. Герой, который задумывался автором как Человек Одинокий, вынужденный единолично принимать трудные решения и нести ответственность за их результат, совершает доблестные, но, как после оказывается, бессмысленные подвиги и находит любовь, которой не суждено сбыться («Все по местам!»), сражается у берегов Испании и терпит героическое поражение, теряя карьеру, репутацию, свободу («Линейный корабль»), затем бежит из французского плена и получает все, о чем когда-либо мечтал, – богатство, славу, почести и любовь, – только чтобы в них разочароваться («Под стягом победным»). Так появился британский супергерой, уступающий славой разве что Джеймсу Бонду и Шерлоку Холмсу.

«Коммодор» написан шестью годами позже другим человеком в другом мире. В годы войны Форестер, как многие другие британские писатели, служил в Министерстве информации. Он переехал в Америку и писал пропагандистские статьи, рассказы, сценарии и книги, которые должны были прибавить американцам симпатий к британцам и в конечном счете побудить Соединенные Штаты вступить в антигитлеровскую коалицию.

В 1940–1943 годах Форестер в качестве журналиста побывал на многих военных кораблях, в том числе в военных походах. На борту американского линкора «Теннесси», флагмана эскадры, атаковавшей японские базы на Алеутских островах, он ощутил первые неприятные симптомы, которые тогда списал на ревматизм. Однако болезнь стремительно прогрессировала, и вскоре он уже не мог пройти больше пятидесяти ярдов или подняться больше чем на один лестничный пролет. Врачи поставили диагноз атеросклероз и нарисовали безрадостную перспективу: гангрена нижних конечностей, ампутация и беспомощность.

«Я не догадывался (и доктора тоже), – писал Форестер в „Спутнике Хорнблауэра“, – что я уникум, о котором позже будут писать медицинские статьи, что болезнь неведомым прежде образом остановится в полушаге от катастрофы. Врачи посоветовали переехать в дом без лестниц, чтобы меня можно было возить в инвалидном кресле, и соблюдать полный покой: ничего не делать, избегать всякого волнения и напряжения (даже умственного) – чтобы ненадолго оттянуть худшее.

Разумеется, я попытался это исполнить и, разумеется, не смог. Сидеть и мрачно ждать смерти – не лучшая врачебная рекомендация. Более того, оставались бомбардирские кечи. Я должен признаться, как ни смешно это звучит, что глубоко лично обязан бомбардирским кечам».

Форестер, всю жизнь предпочитавший сухие факты любому развлекательному чтению, к этому времени знал о бомбардирских кечах уже довольно много. Интересно было придумать какую-нибудь гипотетическую кампанию, в которой они бы сыграли важную роль.

«Бомбардирские кечи использовались при второй британской атаке на Копенгаген в 1807 году; Веллингтон наблюдал за этими событиями, будучи дивизионным генералом. Однако эта битва не оставляла места неожиданностям. А у Веллингтона был зять, хоть герцог и прожил еще пятьдесят лет, так и не узнав, что у него есть сестра».

Итак, Хорнблауэр вернулся, и с ним история стала развиваться еще живее. Интересно было узнать, как нравится ему жизнь сельского сквайра и как складывается его брак с леди Барбарой, которую он уважал и которую любил, насколько вообще мог любить в силу своей непростой натуры. И разумеется, он должен был получить новое назначение. Появление Хорнблауэра определило время действия: 1812 год. Для того чтобы он мог эффективнее использовать свои бомбардирские кечи, требовалась прибрежная операция. Конечно, он мог бы обстреливать Балтимор, но именно события злополучной англо-американской войны 1812–1815 годов Форестер-пропагандист всячески пытался сгладить в рассказе «Хорнблауэр и его величество» (1940) и романе «Капитан из Коннектикута» (1941). Иное дело Россия, будущий СССР, союзник Британии по антигитлеровской коалиции. В 1812-м, как и во Вторую мировую, Россия и Англия вместе сражались против общего врага, и Хорнблауэр отправился в Балтику помогать союзникам.

На протяжении Наполеоновских войн Россия несколько раз переходила с одной стороны на другую. Она была членом второй антифранцузской коалиции в 1799-м, но в том же году вышла из войны. В 1800-м Россия, Дания, Пруссия и Швеция объединились во Второй вооруженный нейтралитет, целью которого была защита своих торговых судов от британского флота. Весной 1801 года, после неожиданного нападения Нельсона на Копенгаген и уничтожения датского флота, Дания вынуждена была выйти из нейтралитета и заключить перемирие с Британией, а убийство Павла I остановило наметившееся было сближение России с Францией (высказывалось даже мнение, что заговорщиков субсидировали англичане). В 1804–1807 годах Россия участвовала в третьей антифранцузской коалиции, а в 1807 году по условиям Тильзитского мира стала союзницей Французской империи в борьбе против Великобритании и ее союзников, в том числе Швеции. Россия обязалась добиться присоединения Швеции к континентальной блокаде, но шведский король Густав IV Адольф не только отверг усилия русских дипломатов, но и демонстративно вернул Александру пожалованный ему ранее орден Андрея Первозванного. В ответ Россия напала на Швецию и к 1809 году захватила Великое княжество Финляндское.

Внимательный читатель наверняка заметит, как Форестер притягивает события того времени к современности.

«Хорошо хоть Англия не вступилась за Финляндию, когда Россия ввела туда свои войска; в противном случае было бы куда меньше шансов на союз с Россией против Бонапарта».

«По своей воле она [Россия] никогда не вернет финнам независимость, а вот Бонапарт может – может провозгласить Финляндию независимой, по крайней мере на словах. Некоторые до сих пор верят его декларациям, несмотря на все прошлые обманы и вероломство, насилия и грабежи».

«Вы о Финляндии? А до того были Литва, Курляндия и другие балтийские провинции. Вы лучше меня понимаете, какое значение они имеют для обороны Санкт-Петербурга, так что мне трудно обвинять царя. Да, в Англии захват Финляндии вызвал бурю чувств. Надеюсь, они поутихнут, когда царь станет нашим союзником».

Вряд ли в Англии захват Финляндии вызвал бурю чувств; куда больше похоже, что Форестер уговаривает читателя простить Советскому Союзу оккупацию Прибалтики. Тем не менее в 1808 году Британия не оставила союзную Швецию без помощи: она отправила в Балтийское море эскадру из шестидесяти с лишним кораблей под командованием сэра Джеймса Сомареса. Подвиги этого блестящего морского офицера вдохновляли и Форестера, и, позже, О’Брайена – некоторые особо дерзкие операции их героев взяты из отчетов о действиях Сомареса. В «Коммодоре» Форестер позаимствовал для Хорнблауэра еще одно качество Сомареса – политический такт. Сомарес видел в Швеции и России будущих союзников Англии в войне против Наполеона и действовал соответственно, даже когда формально они были с Англией в состоянии войны. В 1809 году в результате переворота был низложен шведский король Густав IV, и его место занял Карл III. Поскольку Карл был стар и бездетен, его наследником провозгласили наполеоновского маршала Бернадота, который вскорости стал регентом и фактическим правителем страны. После заключения мира с Россией и Францией Швеция вынуждена была объявить войну Англии, но больше для виду; настоящие военные действия не велись. В 1812 году, готовясь напасть на Россию, Наполеон попытался заручиться военной помощью Швеции, однако Бернадот мало верил и в успех русской кампании императора, и в то, что Швеция сможет вернуть Финляндию. Вместо этого он предпочел заключить союз с Россией. Александр и Бернадот встретились в Або (современный Турку) 24 августа, когда Наполеон уже подходил к Москве (в «Коммодоре» встреча происходит в Петергофе и несколько раньше).

Форестер писал, что, рассказывая об осаде Риги, не пользовался никакими источниками, и это вполне объяснимо: не то было время, чтобы рыться в архивах. Однако описание событий у него довольно близко к историческому: эскадра под командованием адмирала сэра Томаса Мартина действительно подоспела к Риге раньше, чем русские канонерские лодки, и предотвратила переправу французов через Двину; англичане принимали участие в сентябрьских боях, когда русские оттесняли противника от Митавы. На отдельных судах (их англичане строили прямо в Риге) действительно были размещены мортиры, хотя об особой их роли история умалчивает.

Читая «Коммодора», трудно угадать, что эти героические страницы написаны инвалидом, почти лишенным возможности двигаться, и все же Форестер вложил в них часть собственных переживаний. Вот отрывок из книги:

«Адмиралтейство дало ему полную свободу – тут грех жаловаться. Ревель замерзает в декабре; Кронштадт – и в ноябре. Когда станет лед, ему придется держаться южнее. Замерзает ли Любек? Если так… Не замечая, что делает, Хорнблауэр резко отодвинул стул. Он не мог мыслить продуктивно, сидя за столом, – это было все равно как надолго задержать дыхание. Сравнение было тем более точным, что, вынужденный напрягать мозг в сидячем положении, он испытывал характерные симптомы медленного удушья – давление поднималось, он начинал метаться».

А вот рассказ Форестера о работе над книгой:

«Я с крайним удивлением обнаружил, какую значительную часть сюжета сочинял прежде на ногах. Когда требовалось продумать особенно сложный кусок – например, найти, как лучше выразить чувства Хорнблауэра, или измыслить обстоятельства, которые позволят ему сбежать от полковника Кайяра, – я принимался ходить. <…> Привычка думать на ходу возникла в детстве и укрепилась за более чем двадцать лет творческой жизни. Я так же не мог целенаправленно придумать новый способ думать, как не мог целенаправленно сочинить новый сюжет».

Форестер нашел спасение в простых математических задачках, которые сам сочинял и сам же решал, и в странной, довольно нелепой игре:

«Я не рассказывал о ней ни одной живой душе; это мое первое публичное признание. За обедом передо мной ставили тарелку с супом. Я должен был оценить объем супа, вместимость ложки и рассчитать, за сколько ложек удастся его съесть, – не переставая, разумеется, вести застольную беседу. Ложки приходилось считать, сохраняя хотя бы внешнюю видимость того, что я обычный нормальный человек. Доктор Джонсон на прогулках мог считать, сколько раз коснулся тростью столбиков ограды, и при этом поддерживать разговор; мне удавалось проделать то же самое с ложками супа, даже в такие волнующие мгновения, когда на двадцать четвертой ложке я замечал, что в тарелке осталось супа примерно на три, а я оценил его количество в двадцать восемь. Понятия не имею, как это помогало Хорнблауэру подвести свои бомбардирские кечи к французским береговым батареям, но, по счастью, каким-то образом помогало».

Сочинительство помогало забыть про неподвижность, про скорую ампутацию и смерть. «Пятнадцать лет прошло с тех пор, как я последний раз вдыхал свежий воздух Балтики, однако память, по счастью, сохранилась. Придумывать, а затем выбирать, полагаясь на свое суждение и вкус, – все это так не походило на жалкое доживание в овощном состоянии, что лишь заезженная метафора о переходе из ада в рай способна описать разницу».

И все же, работая над «Коммодором», Форестер боялся, что умрет, не закончив книгу. «Я боялся не столько что мир не увидит шедевра, сколько что шедевр не увидит свет. Оставить книгу незаконченной было бы хуже, чем оставить ее ненаписанной, – все старые споры про Эдвина Друда раздражали меня невероятно. Хорнблауэр к тому времени получил довольно большую известность; можно было предположить, что неоконченный „Коммодор“ вызовет спекуляции на тему, как он мог бы закончиться, а мысль, что кто-нибудь попытается его дописать, приводила меня в панику». Все произошло, в точности как Форестер предполагал, но четвертью века позже и с другой книгой о Хорнблауэре, одиннадцатой.

«Коммодор» вышел в Англии книгой, а в США печатался выпусками в «Сатердей ивнинг пост», и с этим связано одно примечательное обстоятельство. Форестер много писал для этого еженедельника, но чувствовал, что его книга не вполне соответствует изданию: «…как будто я зашел в чужой дом, обставленный непривычной мебелью. А в „Коммодоре“ присутствовала толика супружеской измены. <…> Многие американские газеты отметили этот факт, и бесчисленные читатели тоже. В плотине условностей возникла первая трещинка, и не нашлось мальчика, чтобы заткнуть ее пальцем. Вскоре на страницах „Пост“ свободно обсуждались темы, полтора века бывшие под запретом. Не коммодор стал этому причиной, но он, безусловно, первым изменил жене на страницах „Сатердей ивнинг пост“».

Американские читатели (и издатели) отличались от английских не только строгостью нравов. Английское издание «Коммодора» заканчивалось открытым финалом: Хорнблауэр заболевает тифом, и мы не знаем, выживет он или умрет в заснеженной России, как раз когда война закончилась. Американские издатели сказали, что их читатели такого не поймут, и попросили Форестера написать хеппи-энд. По счастью, это было нетрудно – Форестер как раз задумал следующий хорнблауэровский роман и знал теперь, что герой выживет после тифа.

В этом издании следом за «Коммодором» идет рассказ «Хорнблауэр и его величество», опубликованный в «Кольере» в марте 1941-го, за четыре года до того, как был задуман и написан «Коммодор». Этот рассказ обычно не включают в канон из-за хронологической неувязки: получается, что в 1812 году Хорнблауэр находился одновременно в двух местах, – факт, с которым его поклонникам смириться трудно.

В статье «Я не могу ходить» («Сатердей ивнинг пост», 21 апреля 1946 года) Форестер назвал Хорнблауэра своим доктором. «Доктор Хорнблауэр» требовал больше жизни, больше приключений. Чувствуя, что живет «во взятом взаймы времени», Форестер спешил. Теперь он снова писал по тысяче слов в день.

Хорнблауэр также дал своему автору возможность снова выйти в море. Книги Форестера были настолько популярны, что британское Адмиралтейство и американское Министерство военно-морского флота соперничали за право залучить прославленного писателя-мариниста на свои корабли. Автомобиль забирал его из дома в Беркли и вез в сан-францисский военный порт; там писателя поднимали на борт военного корабля. «Хотя я мог пройти всего несколько ярдов, – писал Форестер, – я по-прежнему мог выходить в море. Мостик не бывает дальше нескольких ярдов от кают-компании, и, пусть я никогда не смогу ходить по шканцам, я по-прежнему могу ощущать под ногами качающуюся палубу и смотреть, как нос корабля рассекает волны».

К работе военного пропагандиста и журналиста он вернулся уже в 1945-м. Фашистская Германия была уже почти разгромлена, но ожидалось, что Япония будет сопротивляться долго. Об атомной бомбе знали только немногие люди в правительстве, да и те пока не очень в нее верили.

«В Вашингтоне и Лондоне опасались, – писал Форестер в „Спутнике Хорнблауэра“, – что англичане и американцы <…> начнут требовать преждевременного мира на неудовлетворительных для нас условиях. Моей задачей было подготовить общественное мнение к следующему этапу кампании и сделать это в то время, когда союзные армии еще стояли на Рейне, собирая силы для последнего удара. <…> Я выслушивал серьезные, отчаянно серьезные споры о том, как поведут себя американские солдаты, если сразу после покорения Германии их бросят на еще более трудное завоевание Японских островов».

Очень скоро Форестера отправили на корабле в Тихий океан, где его ждало неожиданное открытие. «Я обнаружил, что, несмотря на инвалидность, по-прежнему могу жить на корабле, лишь бы он был не больше эсминца; расстояния на авианосце оказались бы для меня чересчур велики».

В Тихом океане Форестер писал статьи – по собственному уверению, плохие – и, хотя море неизбежно наводило на мысли о Хорнблауэре, не имел времени заняться своим героем. Однако с концом войны тот вновь решительно потребовал внимания.

«Меня занимали мысли о падении империй, а Хорнблауэр должен был оправиться от тифа как раз к разгрому Бонапарта. Происходили мирные конференции, решался вопрос о новом правительстве Франции, а также Японии. А перед тем была история с падением режима Муссолини и высадкой союзных войск в Италии; на глазах у Хорнблауэра из-под власти Бонапарта вышел Бордо. Мне всегда хотелось узнать (как-то в моем чтении это не попадалось), что произошло с роялистским мэром Бордо, Линшем, когда Бонапарт вернулся на престол во время Ста дней[86]. Многие тогда обнаружили, что поставили не на ту лошадь.

Эти вопросы волновали меня тем сильнее, что процессы над несчастными предателями, лордом Гав-Гав[87] и другими, были еще свежи в моей памяти. Искала ли Британия многочисленных дезертиров, даже изменников, после разгрома Французской империи? Поколением раньше бунтовщиков с „Гермионы“ разыскали и повесили без всякой жалости. И кстати, что случилось с графом де Грасаем и его невесткой Мари, когда во время Ста дней они оказались под властью Бонапарта, знавшего об их помощи Хорнблауэру?»

Бунтовщики, переход Бордо на сторону англичан и Сто дней дали необходимую историческую канву для романа. Хорнблауэра отправили подавлять бунт на захваченном матросами корабле, что удачно привело к сдаче англичанам Гавра, о которой Форестер в «Хорнблауэрском атласе» написал: «Отпадение Гавра при поддержке британских военно-морских сил повторяет отпадение Бордо в тот же исторический момент; параллель еще усиливается тем неопровержимым фактом, что герцог Ангулемский, очевидно, присутствовал в обоих городах одновременно, так что исследователь вынужден выбирать между историей и Хорнблауэром». В данном случае принципиальное отличие истории состоит в том, что Бордо много южнее Гавра и сдался не флоту, а наступающей англо-португальской армии Веллингтона, однако прочие обстоятельства очень близки: бордосцы добровольно впустили англичан и первыми в стране признали королем Людовика XVIII.

А затем – окончание войны и Венский конгресс, на котором Веллингтон был уполномоченным Англии; поскольку, как всем известно, герцог к тому времени давно разъехался с женой, очевидно, он должен был пригласить туда свою единственную сестру. Это давало Хорнблауэру возможность навестить графа де Грасая и Мари, а во время Ста дней организовать сопротивление, подобно историческому сопротивлению в Вандее и Авероне.

Объясняя особенности своего писательского метода в связи с первым романом цикла, Форестер упомянул, что возможны два подхода к сочинительству. Иногда автор сначала придумывает героя, и дальше его личность диктует события, в которых сумеет развернуться наиболее интересно, иногда – ситуацию, а затем конструирует для нее наиболее интересного героя. Вряд ли Шекспир сначала придумал сложного персонажа, а потом решил сделать его племянником узурпатора. Очевидно, сначала он прочел историю принца Датского, а уже потом выстроил в голове Гамлета как самого интересного персонажа для этой коллизии. Хорнблауэр изначально вырос из внешних обстоятельств: капитан корабля в далеких водах, куда известие о заключении мира идет несколько месяцев. Его происхождение, возраст, облик, характер, привычка к рефлексии, математические способности и даже немузыкальность были полностью обусловлены сюжетом и той манерой изложения (через восприятие героя), которую избрал автор. Однако теперь, к пятой книге цикла, Хорнблауэр был сложившейся личностью, и не только он, но и другие персонажи, так что оба подхода работали одновременно, не противореча, а помогая один другому.

Заканчивая рассказ об этой книге в «Спутнике Хорнблауэра», Форестер написал:

«Если бы когда-нибудь меня спросили (и, очевидно, даже если не спросили), какие десять минут работы я считаю самыми удачными в своей жизни, какая из тысяч написанных мною страниц огорчает меня меньше всего, я назвал бы заключительную страницу „Лорда Хорнблауэра“».

Она была написана вскоре после победы над Японией на борту британского крейсера «Свифтшур». В статье для «Сатердей ивнинг пост» Форестер рассказал, как это происходило:

«Круговой щит малокалиберной зенитной установки ограждал меня от ветра и от любопытствующих, но не от утреннего солнца. Моя авторучка скользила по листу бумаги, и давно придуманные слова были все ближе и ближе. Тут на квартердеке раздалась чеканная поступь морпехов, послышались резкие приказания, и оркестр заиграл бодрый марш. Последнее предложение было наполовину закончено, когда боцманские дудки подали команду „смирно“.

„На караул!“ – гаркнул лейтенант морской пехоты. Оркестр заиграл „Боже, храни короля“, и все замерли по стойке смирно, покуда флаг Белой эскадры поднимался над Токийским заливом. Оркестр закончил „Боже, храни короля“ и заиграл „Звездное знамя“; после заключительных слов новый сигнал позволил нам встать вольно. „На плечо-о-о!“ – гаркнул лейтенант. Я сел и дописал последние шесть слов.

Потом я встал; флаг Белой эскадры реял над Токийским заливом, вдалеке горела на утреннем солнце Фудзияма. Это была последняя сцена в длинном цикле романов. Хорнблауэр был впервые задуман в шторм у Азорских островов девятью годами раньше, до известия о том, что Гитлер оккупировал Рейнскую область. Тогда, в минуту прозрения, я почувствовал, какие тяготы и опасности ожидают Англию, и решил написать о том, как в те дни она боролась с врагом и море ее спасло. А теперь я написал последние слова долгой истории в то время, когда флаг Белой эскадры напоминал последнему союзнику Гитлера о могуществе военно-морского флота. Тут я понял, что хочу есть, и пошел в кают-компанию завтракать».

Статья была опубликована 6 июля 1946 года и называлась «Последний из Хорнблауэров». Однако Форестер очередной раз себя обманул: этот Хорнблауэр тоже не стал последним.

Уинстон Черчилль, давний поклонник Форестера, получив экземпляр книги с автографом, написал в ответ:

«Я прочел „Лорда Хорнблауэра“ за двадцать четыре часа и могу пожаловаться только на одно: он чересчур короток. Такой недостаток, если мне позволено будет сказать, присущ, по моему мнению, всем Вашим книгам на эту увлекательную тему. Вы создали личность, которая вызывает из прошлого великий и суровый образ королевского флота в эпоху его славы. Темная сторона не скрывается, но в конечном счете мы воевали не только за Британию против Наполеона, но и за то, чтобы сохранить свое место среди других народов и послужить всему миру в следующем столетии.

Спасибо Вам за подписанный экземпляр, который я всегда буду ценить. Пожалуйста, пишите обо всем этом еще!»

Форестер считал, что закончил намеченный для себя проект: во время Второй мировой войны рассказать, как Англия благодаря мужеству своих людей выдержала такие же суровые испытания во дни Наполеона. Однако ему не удалось покончить с Хорнблауэром, и вскоре он начал заполнять лакуны в ранних годах своего героя. «Мичман» вышел в 1950-м, «Лейтенант» – в 1952-м, «Атропа» – в 1953-м. В этот же период он написал две серьезные книги – «Небо и лес» (1948) и «Рэндалл и река времени» (1950). Теперь цикл, по мнению автора, был полностью завершен: он начинался с того, как герой впервые вступил на корабль, и заканчивался Ватерлоо. Правда, оставался промежуток в два с половиной года между «Лейтенантом» и «Атропой», но в остальном карьера героя была расписана во всех подробностях. Покончив с обязательствами перед Хорнблауэром, Форестер мог заняться другими делами, которых требовала его душа. Он написал один из лучших своих романов, «Добрый пастырь» (1955), затем вновь вернулся на полтора века назад и написал «Эпоху парусных кораблей» об англо-американской войне 1812–1815 годов. Он участвовал в создании двух фильмов по своим книгам. «Королева Африки» (1951) с Кэтрин Хепберн и Хамфри Богартом вошла в легенду мирового кинематографа, «Капитан Хорнблауэр» (1951) с Грегори Пеком до сих пор пользуется успехом у ценителей. И еще Форестер путешествовал: за рулем – по Мексике, на яхте – по Карибскому морю. А читатели по-прежнему хотели новых книг о Хорнблауэре – каждую неделю приходило несколько писем с такими просьбами. Однажды Форестер, не выдержав, написал (и даже опубликовал) «Балладу старому другу» с рефреном «ведь мы с тобой вместе двадцать лет» и ключевой строкой: «Надеюсь, ты горишь в аду, Горацио». Впрочем, в шутливо-раздраженных строчках явственно угадывается нежность и даже благодарность.

Однако и сам автор уже не мог не думать, что станется дальше с его героем. Как будут развиваться его отношения с Барбарой? Возраст, взаимное уважение, опыт горьких потерь, – уж наверное, теперь эти два гордых человека научатся поступаться своей независимостью ради любви? Но конечно, Хорнблауэр по-прежнему не сумеет просто радоваться обретенному через столько лет счастью – он будет отчаянно ревновать к первому мужу Барбары.

Как только Форестеру пришли мысли о новой книге, обнаружилось удачное обстоятельство. Хорнблауэр стал капитаном весной 1805 года – то есть до Трафальгара, после которого в списке прибавилось сразу много новых капитанов. Уже в «Лорде» Хорнблауэр отмечает, как далеко продвинулся в этом списке, сколько там выдающихся капитанов младше его: «Лидьярд, захвативший „Помону“ у побережья Кубы, Самюэль Худ, командовавший „Рьяным“ у Абукирка, Йео, штурмовавший испанскую крепость Эль-Муро». (Примечательно, что ни один из названных не мог присутствовать в Вестминстере осенью 1813-го: Чарльз Лидьярд утонул в Рождественский сочельник 1807 года, пытаясь спасти матроса; Самюэль Худ с 1812-го по 1814-й был в Ост-Индии, а Джеймс Лукас Йео в тот же период – на озере Онтарио. Однако все трое, бесспорно, стали капитанами позже Хорнблауэра. Надо полагать, Форестер внимательно изучал капитанский список, следя за продвижением героя, даже если и позволял себе потом вольно обойтись с фактами.)

С небольшой натяжкой (большинству капитанов в то мирное время приходилось дожидаться адмиральского звания лет по двадцать) получалось, что Хорнблауэр может стать адмиралом в 1820 или в 1821 году, а именно в 1821-м умер Наполеон («По любопытному совпадению», – пишет Форестер в «Спутнике Хорнблауэра»). Все самое интересное тогда происходило в Вест-Индии и Латинской Америке: революции в испанских колониях, борьба с работорговлей. Безусловно, если бы Хорнблауэра вновь взяли на службу в сильно сокращенный флот (а при таких заслугах его должны были взять), то отправили бы в Вест-Индию.

Каким он стал за шесть лет после Ватерлоо? Очевидно, звание пэра и адмиральский чин должны были немного его смягчить, но жажда деятельности и быстрота мысли остались прежними. «Он мог наблюдать стремительные перемены на море, появление клиперов, начало эпохи пара и, как человек широких взглядов, не соглашаться с консервативным взглядом на эти новшества, – писал Форестер, рассказывая о том, как рождался замысел книги. – Для меня эти соображения были очень заманчивы; подсознательные идеи рождались и зрели. На Ямайке в то время была область – Кокпит-кантри, – по-прежнему недоступная, с совершенно иной культурой, и ее непроходимая граница лежала меньше чем в получасе езды от сверкающих отелей Монтего-бей. Я снова и снова разглядывал ее с опасных горных дорог. Кокпит-кантри превращалась в мою навязчивую идею».

Замечателен рассказ Форестера об эпизоде, давшем название рассказу, который он сам считал лучшим в своем многолетнем творчестве:

«Теперь в этой истории появляется женщина, настоящая женщина из плоти и крови, не выдуманный персонаж романа, как Барбара, Мари и Мария. Из плоти и крови, но воистину святая – такая хорошая, что я позволю себе без разрешения рассказать историю о ней и буду все равно надеяться на прощение. Святая с одной единственной слабостью – неодолимой тягой к цветам. Весной в калифорнийских городах цветут сотни, тысячи деревьев. Кто устоит перед искушением срезать несколько веточек для букета? Вообще-то, насколько я знаю, устоять могут практически все, за исключением моей святой приятельницы. Разумеется, это незаконно, так что я сочинил свой маленький вариант чуда святой Елизаветы Венгерской. Моя приятельница с секатором и сумочкой – чик-чик-чик. Подъезжает полицейский. „Что у вас в сумочке, мэм?“ – спрашивает он. „Всего лишь покупки из магазина“, – отвечает бедная маленькая святая. „Покажите“, – говорит полицейский. Она открывает сумочку – и, разумеется, там и впрямь только покупки».

«Адмирал Хорнблауэр» действительно завершил цикл, по крайней мере хронологически. В романе «Хорнблауэр и „Отчаянный“» (1862) Форестер все-таки вернул свой долг – заполнил часть промежутка в два с половиной года между «Лейтенантом» и «Атропой», но тем не менее нечаянно или нарочно оставил время для событий, непосредственно связанных с Трафальгаром.

Последней законченной книгой Форестера стал «Спутник Хорнблауэра» (1964), включающий тридцать две карты с изящными заметками о местах, где происходит действие, и рассказ о том, как Форестер писал эти книги, и о его писательском методе вообще; неотъемлемую часть книги составляют иллюстрации Сэмюэля Брайанта.

Форестер закончил эту книгу в марте 1963-го, а год спустя дописал постскриптум о планах на следующую книгу: «В прошлом году у меня зашевелилась мысль. Началась она с фальшивых приказов – для армии, военного флота или авиации, – написанных на правильной бумаге в нужной форме и с убедительно подделанной подписью». Форестер предполагал, что это зародыш романа, действие которого будет происходить в современности. Осенью 1963 года у него появились опасения: «Пользуясь еще одной избитой метафорой, я открыл шкаф и увидел там скелет – увидел ясно, несмотря на то что быстро захлопнул дверцу». Как ни хотел Форестер сделать местом действия шотландскую военно-морскую базу Скапа-Флоу в 1916-м и 1940-м либо Пентагон в 1953-м, к лакуне в биографии Хорнблауэра поддельные приказы подходили лучше всего.

В первый день нового 1964 года Форестер сдался. Он взял с полки «Жизнь Джонсона» Босуэлла, чтобы освежить в памяти историю преподобного доктора Додда, повешенного в 1777 году.

Он начал писать «Хорнблауэр и кризис», но так и не закончил. В 1964-м его частично парализовало после инсульта, однако он продолжал диктовать книгу. В «Спутнике Хорнблауэра», говоря о страхе не закончить «Коммодора», он написал: «Со смесью сожаления и довольства я думаю о том, что нет никаких письменных заметок, которые нашел бы какой-нибудь литературный душеприказчик. Я в жизни не писал заметок и, безусловно, не начну делать этого сейчас. Более того, я совершенно убежден, что заметки – как и разговор с издателем за ленчем – не передадут ничего от впечатления, которое я хотел бы создать. Это убеждение я сохраняю по сей день. Судить о книге можно, лишь если она закончена». В случае «Кризиса» он изменил своей привычке, так что заметки о плане книги сохранились. Попытки закончить роман предпринимались неоднократно, но ни одна из них не стала канонической.

В «Спутнике Хорнблауэра» приведен еще один набросок нереализованного плана – рассказа «Колющий удар»:

1819-й год, Хорнблауэр – капитан на половинном жалованье. Его неугомонная натура, как всегда, требует деятельности, и он уже довольно давно берет уроки фехтования. Воспоминания о десятках рукопашных боев теперь окрашены крепнущим осознанием, что колющий удар, направленный умелой рукой, всегда действеннее рубящего. Англия пребывает в послевоенном упадке: работы нет, люди голодают, грабители и воры на каждом шагу, несмотря на драконовские законы, по которым за кражу пяти шиллингов человека отправляют на виселицу. Хорнблауэр приглашен в Портсмут отобедать на флагмане своего друга – скажем, лорда Эксмута, – которому повезло после всех сокращений флота остаться на действительной службе. Хорнблауэр с Барбарой едут в Портсмут и останавливаются в «Георге». Вечером Барбара внимательно оглядывает мужа, убеждаясь, что его штатское платье выглядит безупречно, что он не забыл золотые часы на цепочке и трость черного дерева с золотым набалдашником, затем, как послушная жена, остается скучать в одиночестве.

Эксмут и Хорнблауэр, разумеется, замечательно проводят время, беседуя о государственной и флотской политике. Эксмут, довольно потирая руки, рассказывает Хорнблауэру о революции в методах набора команды. Никаких пламенных прокламаций, никаких вербовочных отрядов: голодные моряки стоят в очереди, надеясь получить место на корабле, и капитаны могут выбирать лучших. После обеда Хорнблауэр, модно одетый, с часами и тростью, возвращается в гостиницу. В темном закоулке на него выскакивает грабитель – босой, в рваной рубахе и штанах, исхудалый от голода. В руках у нападающего отломанный от дерева сук – единственное орудие его ремесла, весь его рабочий капитал. Угрожая этой импровизированной дубиной, он требует денег. Несчастный рискует жизнью, рискует угодить на виселицу ради еды. Однако либеральное чувство не успевает взять в Хорнблауэре верх; от угроз в нем вскипает кровь, и он не раздумывая делает быстрый выпад тростью. Колющий удар, нацеленный в щеку, на время выводит противника из строя. Хорнблауэр выкручивает ему руку, заставляя бросить дубину. Теперь грабитель в полной его власти, можно кликнуть стражу, того уведут и повесят. Однако Хорнблауэр, разумеется, не может себя к этому принудить. Он, гоня преступника перед собой, возвращается на корабль к Эксмуту.

– Милорд, не могли бы вы оказать мне еще одну милость? Завербуйте этого человека в свою команду!

«Кризис» остался незавершенным, однако автор не забыл героя в своем завещании. В банковском сейфе у него лежал рассказ «Последняя встреча» вместе с автобиографической повестью «Задолго до сорока» и указанием душеприказчикам опубликовать обе вещи после его смерти. В этой повести тридцатилетний Форестер когда-то воображал свою старость и смерть так: «… придет время, когда я буду стариком, обузой для детей и бременем для жены, бредущим в деменции к могиле, которую лишь я один не буду считать милосердным избавлением. А когда я умру, в газетах, быть может, появится некролог на один-два абзаца и несколько еще не рожденных сейчас людей скажут про себя: „С. С. Форестер? Ах да, я читал один или два его романа“ – и перейдут к спортивным новостям. После этого мое имя останется в каталоге читального зала карточкой перед длинным списком книг, которые никто никогда не спросит».

Как мы теперь знаем, Форестер ошибся. По сей день его книги издаются и переиздаются на многих языках, по ним снимают кино и телесериалы. Впрочем, ни один из его героев не сумел сравниться популярностью с Горацио Хорнблауэром, чьим именем назван даже кратер на Луне (мало кто из вымышленных персонажей удостоился такой чести). Собственно, многие убеждены, что он не вымышленный персонаж, а реальное историческое лицо. В частности, в Гринвичский морской музей как-то приехал исследователь из Канады – ознакомиться с якобы хранящимся там архивом Хорнблауэра. Можно вообразить его огорчение, когда ему сказали, что ни архива такого нет, ни самого Хорнблауэра в истории не было. Убеждению в реальности Хорнблауэра во многом способствовал Сирил Норкот Паркинсон (автор «законов Паркинсона»), который в 1970 году напечатал биографию-мистификацию «Жизнь и времена Горацио Хорнблауэра». Ссылаясь на документы, с которыми якобы работал Форестер, а также якобы найденные новые материалы, он вежливо поправляет автора и самым серьезным слогом, с примечаниями, таблицами и выдержками из писем, приводит свою «уточненную и дополненную» версию событий. Согласно Паркинсону, Хорнблауэр успел стать директором пароходной компании, губернатором Мальты (1829–1831), командующим флотом в Чэттеме (1832–1835), виконтом (1850) и адмиралом флота, был противником Крымской войны и умер в возрасте восьмидесяти лет 12 января 1857 года. Впрочем, что бы ни сочинил Паркинсон, мы-то знаем, что любимые литературные герои бессмертны.