Над завоеванным гвердоном вечерело.

На противоположной окраине, Маревых Подворьях и новом Квартале Алхимиков, гудок возвестил конец смены. Рабочие выплеснулись из фабрик, человечий паводок наполнил улицы, разбиваясь на протоки, бьющие в таверны и игорные заведения, водяные колеса коммерции. Люди стекали по витым лестницам, собираясь в подземные реки там, где грохотали поезда. Заливали площадь Мужества. Разные городские районы имели свою окраску течения – серые рясы университетских студентов, крикливая безвкусица Дола Блестки, черные костюмы и крахмальные воротнички парламентских чиновников. Попробуй отличи каплю одной жизни от другой, они все смешались в несущемся по улицам бурлящем потоке.

Но на реках ставят плотины и не дают им вольно бежать. У границ оккупационных зон стоят посты и пункты проверки, устроенные у всех по-своему. В хайитянской зоне все по регламенту – с военной нежитью, канцелярскими книгами, учетом и пропуском под роспись, тогда как границы Ишмиры сторожат боги и монстры. Пути в Лириксианскую Оккупационную Зону тоже под охраной – где-то лириксианских солдат, настороженно жавшихся на своей приступке с краю города, где-то гхирданских головорезов, охочих до взяток.

Русла этих рек перекрыты. Городские артерии перерезаны.

Ранее Шпат все это лишь видел, а теперь еще и осознает. Его рассудок на многие месяцы был сломлен и рассеян, неспособный слаженно мыслить. Ныне он неожиданно обрел сосредоточение. Твердую точку отсчета, которая существует здесь и сейчас.

Раск. Раск, уроженец Гхирданы.

Шпат во второй раз испытывал странный опыт воссоединения с собой, и на этот раз возвращение проходило иначе. Впервые это случилось с ним вскоре после смерти, после Помойного Чуда, – тогда его спасла Кари, спасла намеренно. Она дотянулась, отыскала его во тьме и вдохнула сознание. Пришла за ним, взяла за руку и вывела назад, к жизни, то есть к той причудливой псевдожизни, которая теперь суждена ему – воплощенному духу Нового города.

«Кари, – позвал он, – ты меня слышишь?»

Ничего. Он и не надеялся, что Кари сумеет его услышать. Она за полмира отсюда, а предел досягаемости Шпата ограничен Новым городом. Однако Раск даже не совсем осознает существование Шпата. Скорее они оба спутались вместе, будто бы Раск забрел в темный переулок и сознание Шпата прилипло к нему, как к рукаву паутинка.

Он и ощущал себя бессильной паутинкой. При вторжении Шпат надорвался, легкомысленно растратил себя на чудеса. Он не бог – свою потустороннюю мощь он украл у Черных Железных Богов и уже израсходовал все, что сумел от них унести. Ныне ему доступно лишь наблюдать сотней тысяч окон – сотней тысяч глаз.

Шпат смотрел, как Бастон заходит в дом на Фонарной. Теперь Раск держал на столе табакерку с пеплом пожарища в цехах Дредгера. Шпат задумался, много ли Тиска смешалось с этой черной золой.

Бастон пепел не принял, но некоторые другие воры с Мойки согласились.

Оказалось, Шпат способен наблюдать за Бастоном, не проваливаясь в яму воспоминаний – Раск заякорил его в настоящем.

«Раск, ты меня слышишь?» – позвал он. Раски поежился, будто Шпатова мысль обдала дыханием его затылок, но услышать его все равно не мог.

Кари тоже сначала не слышала Шпата. Ушло время, чтобы выстроить связь. Он будет терпелив, даже сейчас, когда Раск меряет шагами зал на Фонарной улице (эхо поступи пульсирует внутри Шпата, как новообретенное сердце), стремясь скорее продолжить свою кампанию. Шпат готов разделить азарт Раска – как и его слезы. В сознании Раска тенью огромных крыл постоянно витает ожидание возвращения дракона. Обрывки его волнения просачиваются вовне.

Почему именно Раск? Шпат мог только гадать. Он не бог, но рассуждать оставалось только в понятиях святости. Из того, что он знал, боги не избирают своих святых в прямом смысле – это вопрос удачной возможности, так молния поражает высшую точку ландшафта. И дело может решиться мгновенно. Сильва, тетя Кари, была сафидисткой, приверженцем ответвления от церкви Хранителей, которое направленно взыскивало святости. Она прилежно исполняла обряды, приносила жертвы, умерщвляла свою плоть, но боги годами не обращали на нее внимания, пока не сверкнула, стало быть, молния. И тогда установленная меж ними связь снесла все, выдержав даже надлом рассудка Сильвы. Стоит сравнить ее со Святой Алиной, которая не потратила ни минуты на моления и ритуалы, была простейшей во всех смыслах слова – но на какой-то миг боги обратили на нее взор, и этого хватило, чтобы привязать Алину к ним до конца жизни.

Так почему Раск? Шпат и гхирданец одного возраста – ну, то есть Шпат два года как мертв, но сейчас это опустим. Они оба наследники криминальных династий. Отец Шпата Идж был мастером Братства; Раск – Избранник дракона. Достаточно ли этого для мига взаимного сближения?

Имей Шпат выбор, он бы Раска не взял. Пускай гхирданского парня воспитывали как и его, они совершенно разные люди. Раск не питает любви к народу Гвердона, не задумывается о высшем призвании. Лучше бы он установил связь с кем-то другим. С Бастоном, например. Они дружили, до того как Шпат заболел, а Бастон стал доверенным Холерного Рыцаря. Были другие, кого Шпат выбрал бы вперед Бастона, но большинство из них умерли. Нельзя ли взамен ниспослать этот святой дар на Бастона?

Он потянулся к тому всей своей душой. Приложил всю силу воли, как мог.

«Бастон, ты меня слышишь?»

Ничего. Он навалился еще сильнее, соскользнул – и вот уже день вчерашний. Или позавчерашний. Позднее утро, Раск выходит из Нового города через пограничную проходную. Шпат теряет направление, сознание выскальзывает, как мокрое мыло. Изо всех остатков сил он вцепляется в Раска, только бы избегнуть бездонных расселин забытья.

Ему нельзя больше падать.

Раска пробрала дрожь, когда ледяная морось закапала за воротник, он пригнулся и побежал. Еще одно преимущество величавого полета выше туч для него под запретом. Неудивительно, что все местные норовят натянуть плащ с капюшоном или плотную, унылую куртку. Из сточных труб хлестала вода, превращая мостовую в череду рек, которые придется преодолевать вброд. От дневного ливня тротуары Дола Блестки опустели. Лишь несколько упертых личностей шатались сейчас по улице, и половина – его новобранцы из Братства. Бастон широким шагом обогнал Раска и Вира, небось рычит под нос. Карла загодя ушла вперед, следить за обстановкой у Крэддока.

Вир сморкнулся в платок.

– Я ненадолго заскочу кой-куда, – сказал он. – По отцовскому поручению.

– Как скажешь.

Кругом территория свободного города, но в их скромном походе участвуют только два гхирданца, он и Вир, и неприятностей быть не должно. Поджог Дредгерова подворья был артиллерийским обстрелом, а сегодня они – жрецы, что собирают души павших.

Улицу обрамляли кафе и лавки – книжные, писчебумажные. Попадались портные с учеными мантиями и шляпами с кисточками на витринах, изготовители принадлежностей для алхимии, торговцы реагентами и древними диковинами. Раск подметил мерцание илиастра среди колб других алхимических субстанций – разведенного флогистона, эфирированной соли, настойки одухотворения, грудного молока, сладкого купороса. Шприцы и пузырьки с алкагестом – с помощью этого препарата каменные люди замедляют развитие своей ужасной хвори.

Вир зашел в весьма любопытное заведение. Поначалу Раск принял его за ювелирный салон, но, когда вытер с матового стекла потеки дождя, оказалось, что там торгуют протезами. Витрина представляла механические руки, деревянные и костяные ноги, выращенные алхимиками органы в банках с животворной средой. Раскрытые бронекостюмы, наподобие доспехов Дредгера. Приклеенная к двери потертая вывеска уведомляла о том, что полномочные члены гильдии алхимиков обслуживаются вне очереди, а благотворительные акции не распространяются на жертв войны и несчастных случаев на производстве.

Сквозь тусклое стекло было видно, как Вир спорит с изготовителем механических частей тела.

Раск подошел к газетному киоску через дорогу, кивнул дряхлой торговке и взял с прилавка свежий «Гвердонский обозреватель». Как только стал отходить, она закаркала:

– Жулик! Стащил! Два медяка давай!

Ну, естественно, надо платить. На островах Гхирданы никому и в голову не придет выставить счет Избраннику дракона. Даже в Новом городе большинство народа уже научилось соображать и не просило его об оплате.

Бабуле Раск дал золотую монету, достаточную для покупки киоска со всем содержимым. Добавил еще и улыбку – драконью, с напоминанием о зубах.

Заголовки до сих пор радовали преобладающей темой – пожаром на площадке у Дредгера и боязнью распространения токсичного дыма. За недавние годы этот инцидент был далеко не первым, и Раск потерял счет детям с искривленными конечностями и другими пороками. Среди богачей модным аксессуаром стали золоченые дыхательные маски.

Газета не упоминала Гхирдану в связи с нападением на Дредгера, и Раски этому не удивился. Договоренность между Гвердоном и тремя оккупационными сторонами штука тонкая, и все знают, что главный вклад Лирикса в баланс сил идет от драконов. Открыто обвинять Гхирдану в преступлении чревато угрозой миру, даже если всем известно о ее причастности. Оставь в броне щель, и туда войдет нож. Он представил, как парламент рассылает повсюду своих агентов увещевать, подкупать и запугивать, но любой ценой выровнять крен корабля государства.

Ключевое сейчас – скорость. Он должен выполнить намеченное до того, как вернется Прадедушка, а главное – до того, как ему воспрепятствуют власти. Если достаточно быстро захватить бразды торговли илиастром, то у парламента не останется выхода, кроме как благословить сложившийся порядок вещей.

Пустые глазницы наблюдают за ним с другой стороны улицы. Скелеты-часовые из Хайта. Дол Блестки находится на краю Оккупационной зоны Хайта. Если Раск поднимется на Священный холм, он будет на их территории – а у Хайта нет угрызений совести по поводу поддержания перемирия. Правила перемирия ясны: если одна из трех держав нарушает перемирие, две другие вынуждены объединиться против преступника. Прогулка по территории Хайта уже может быть достаточной провокацией, чтобы начать войну.

Раск радостно машет им и возвращается, чтобы встретить Вира.

«Еще не готово, – ворчит Вир. – Требуется специалист-колдун, чтобы зачаровать его. Пять тысяч только за консультацию».

«И они называют нас преступниками».

Они двинулись под дождем бок о бок, с телохранителями по пятам. Справа, высоко на холме, как снежные вершины, из дождя проступили три великих собора Хранимых Богов. Пение могучего хора, чуточку прерываясь, елеем стекало с храмов в город.

– Говорили, до прихода ишмирцев такого не было никогда, – шепнул Вир. – А теперь хор поет не замолкая.

«Крэддок и сыновья» располагались на крутом спуске, доходившем до площади Мужества. Здесь работали стряпчие, маклеры, перекупщики – и оптовики по алхимическим реагентам. В отличие от Дредгера, склады «Крэддока и сыновей» на том конце города, в Маревых Подворьях. Однако деловые конторы – в пределах досягаемости Гхирданы.

По кивку Раска первыми заходят эшданцы. Крутые парни в серых плащах занимают контору с наработанной слаженностью, косяк хищных рыб – у каждого бойца свое задание. Отрезать охрану. Обезопасить черный ход. Утихомирить персонал. Закрыть дверь, как только босс будет внутри.

Тяжелая дверь захлопнулась за Раском. Он обежал взглядом офис – столы темного дерева устланы бумагами и счетными книгами: запасом алхиморужия и сырья, уменьшенным до строчек и цифр. Дюжина писцов разного возраста с кляксами на одежде таращат глаза. Один товарищ пытался вырваться и теперь сгорбился на своем стуле, зажав разбитый нос. Других жертв и повреждений нет, и все отмеченные пеплом на своих местах. Хорошо. Исполнено по-военному четко.

Судя по подбородкам и лысеющим головам, трое из писцов – сыновья Крэддока.

– Вон тех сюда.

Трое отмеченных пеплом двинулись к означенным сыновьям. Один из которых на полном серьезе грозил Раску кулаком.

– Вам это так не сойдет! – шумел он из-за стола.

– Нет, сойдет, – отозвался голос из внутреннего кабинета. – Я здесь. И, пожалуйста, больше ничего не ломайте.

Волосы Крэддока совсем вылезли, а подбородок затерялся в седой бороде, но в глазах горел острый ум. Раск присел, потом, передумав, сдвинул тяжелое кресло на пару дюймов правее, на случай, если Крэддок нахватался у Дредгера манер вести переговоры.

Вир, обогнув Крэддока, заступил к окну, проверил переулок, потом опустил жалюзи.

– Итак, – проговорил Крэддок, – у вас свои условия или поднимем прежние договоренности? Я в деле не первый год, ставку знаю.

– Условия свои, – сказал Раск, – но вам они покажутся разумными. Небольшой взнос, чтобы ваши цеха избежали участи, что постигла Дредгера, и два требования. Первое – отныне вы закупаете илиастр у нас, и только у нас.

Крэддок прищурился:

– Илиастр? И по каким ценам?

Раск развел руками:

– Будьте уверены, по разумным. Дешевле крови ваших сыновей.

– Не надо бросаться угрозами. Я же говорил, что не первый год в деле. Сначала с Братством. А потом платил свечной сбор алхимикам. Ха, за крышу с меня брали меньше. Какое второе требование?

Раск извлек табакерку и показал пепел:

– Знаете, что это значит?

У Крэддока задрожала рука.

– У меня была точка в Северасте, до войны. Там я сотрудничал с Гхирданой. Да, я знаю, что такое принять пепел и что случится, если я нарушу данное вам слово.

– Отмщение дракона, – мягко проговорил Вир, – просто ужасно.

Быстрым, судорожным движением Крэддок взял щепотку пепла и растер по лбу.

– Сделано.

– Двое есть, – возвестил Раск.

Вир оглянулся на дом. Крэддок и его воинственный сын стояли на крыльце. Дождь уже смыл со лба старика почти весь пепел.

– По-моему, мы слабовато его запугали.

– Он принял пепел. Получил право на долю снисхождения. Позволим ему сохранить лицо, пока делает, как велено. – Раск обернулся влево, на север от Священного холма. Разглядел вдали смутную тень виадука Герцогини, соединявшего Священный и Замковый холмы, хотя в тумане сооружение казалось неким первобытным змеем, драконом, собравшимся напасть на парламент. Где-то там, еще дальше за тучами смога и рядами остроконечных крыш, – Маревые Подворья.

– Я тут задумал вскорости навестить Манделя и Компанию. Ворц обозначил их как самых крупных поставщиков илиастра для гильдии. Прадедушка может вернуться быстрее, чем мы ожидаем, и надо быть готовыми к встрече.

– Не все наши новобранцы приняли пепел, – проворчал Вир вполне громко, чтобы донеслось до Бастона. – Как нам на них рассчитывать? Поблизости к ЛОЗ есть еще много мелких торговцев. Сначала стоит объединить и наладить то, чем владеем, а потом пробивать Маревые Подворья.

– Наберись веры, Вир, – сказал Раск.

Бастон, подобно суровой тени, вырос за плечом:

– Вам лучше возвратиться в Новый город.

– Естественно. А знаешь, по-моему, это место начинает мне нравиться. – Назад они шли по улице Философов, и Новый город постепенно рос впереди. Дождь окончательно выдохся, сквозь тучи пробивались солнечные лучи, превращая многоэтажные башни в колонны пламени. Когда они разберутся с поставками Манделя, основная часть работы будет сделана. Прадедушка прилетит и заберет Раска с этих улиц, вернет на подобающее Избраннику дракона место. А Ворц пусть утрясает скучные подробности оборота илиастра и прочие мудреные дела, какие захочет.

А может, и не Ворц. Дантист больно зазнался, пора указать ему место. Пепел дает право на долю снисхождения, но только на долю. Как только вернется Прадедушка, Раск предложит поставить Ворца руководить торговлей илиастром, а на роль местного советника подобрать кого-то другого. Кто знал бы Гвердон, раз Гхирдане требуется постоянное присутствие в Новом городе.

Почему бы не Бастона, когда он примет пепел. Или Карлу. Мысль о союзе с ней была по-своему притягательна. Вообще странно, почему Раску так уютно с ними двумя, будто они знакомы с давних времен.

Кто-то позвал его по имени.

Он остановился и огляделся. Остановилась вся вереница воров, рассредоточившись на мостовой.

– Что такое? – поинтересовался Бастон.

– Ты что-то сказал?

Бастон обескураженно покачал головой. Вир вздрогнул и посмотрел на облака.

«Раск. Опасность. Там».

Взор Раски раздробился, словно он увидел мир сквозь разбитое окно. Он одновременно стоял на улице Философов в окружении своих охранников и глядел на себя с высоты, сосредоточив внимание на крыше – вон там.

Быстрый взгляд – как бы людская фигура, вытянутые конечности, одета в рванье, – и тотчас существо прыгнуло, бросилось с крыши ближайшей ночлежки и приземлилось как раз возле Раска. Лицо высветил внутренний огонь, восковой череп как обгорелая бумага, кое-где совсем тонкий. В бледной руке страшилища кинжал – и оно уже бьет, нечеловечески быстро.

Первый порез неглубоко вспорол предплечье, тощие ребра сальника оросились кровью. Чудовище занесло нож и на долю секунды замерло, пламя в восковой черепушке мигнуло, словно в раздумье, – и этот миг замешательства дал Бастону время вмешаться. Он крупнее твари, тяжелее. Сплетясь ногами, оба рухнули на землю, но сальник был проворней. Он просочился из захвата, пырнул Бастона в спину раз, другой, но его выпады не смогли пробить броню, надетую под рубашку.

Раск попытался достать свой нож, драконозубый клинок, но подвела раненая рука. Скользкие от собственной крови пальцы выронили нож. И после хлесткого взмаха сальника он повалился навзничь. Теперь сальник пылал ярким пламенем, в голове полыхала жажда убийства. Охрана беспорядочно пыталась вцепиться в скачущего меж ними увертливого ассасина, клинок сверкал на умытом дождем солнце. Раздался вопль – это один из воров лишился пальцев под коварным лезвием. Другие били, попадали по сальнику, но ему были нипочем их удары. Ранения моментально затягивал воск.

Бастон вновь на ногах, атаковал сальника со спины. Забросил руку за кадык существа и сдавил со всей мочи. Сальнику не нужен воздух в легких, если даже они у него есть, но Бастон жал с такой силой, что восковая шея растянулась, подаваясь на разрыв, студенистые восковые волокна лопались, расщеплялись. Раск поднырнул ближе, закручивая драконий клинок, и сальник пнул его в лицо, опять заваливая вверх тормашками, и снова вывернулся из захвата Бастона, как кошмарное насекомое, на карачках проклацал по тротуару, расплывающаяся морда вот она, совсем рядом.

Он уже поверх Раска, навалился, капает горячим воском. Кинжал в восковой ладони, и сальник наотмашь рубит им по горлу, быстро и точно.

Боли нет. Крови тоже.

Он чувствовал, как лезвие проскребло кожу на горле, но порез не открылся. Сальник нахмурился, раскрыл рот, на его губах лопнул восковой пузырь. Он бросил кинжал, выбрав другой смертоносный прием. Пальцы – кошмарно мягкие и податливые, без костей, но невероятно сильные – сомкнулись у Раска на горле. Другая ладонь перекрыла нос, рот, пальцы проникли под губу, заткнули ноздри. Раск боролся за глоток воздуха. Врезал кулаком страшилищу в бок, пытаясь столкнуть его с себя, но оно туже стиснуло хватку. Другие воры отчего-то так далеко, даже когда дергают сальника за руки – все безуспешно.

Кричит Вир. Кричит Бастон. А Карла где? Очень хотелось бы ее повидать.

Жар горящего фитиля сальника опаляет, как Прадедушкино пламя.

«Кинжал под левой рукой», – подсказывает голос в голове. Он тянется вслепую, отыскивает драконий зуб. Колет им сальника – и горячо брызжет расплавленный воск, булькает нечеловечий визг, но монстр не отпускает его.

И тогда Бастон выхватывает у него кинжал и вгоняет сальнику в хребет, отсекая фитиль. Восковой ужас выгибается в судороге, молотит конечностями, пока пламя в черепе не гаснет. Воск растекается среди крови и дождевой воды на мостовой улицы Философов.

Голоса лопочут вокруг, но Раск не в состоянии двинуться. Внезапно на него находит необоримая усталость. Он истощился до капли, силы подорваны вконец. Руки с ногами так далеки от него, как башни Нового города, и не легче, чем камень. Он как будто упал в темень глубокой шахты, а все остальные стоят наверху.

Вир озлоблен и сыпет обвинениями. Отнимает у Бастона драконий клинок.

Подбегает Карла. Костерит себя за то, что опоздала. Укачивает раненую руку Раска, между пальцев девушки проступает его кровь.

Новые крики. Бастон посреди улицы Философов тормозит экипаж, выкидывает извозчика в канаву.

Много рук поднимают его. Но все отдаляется, когда камень утягивает его вниз.

Этой ночью сны Раска смешались. Обычно ему снится полет, но не сейчас. Сегодня сны отчетливы и непрерывны, не мимолетные простые фантазии, а скорее нашествие глумливых незримых духов, что садятся на грудь и открывают перед ним картины, многие из которых лучше бы и не видеть. Снова и снова ему снятся люди, живущие вдоль прибрежья Нового города. Едкий дым горящих цехов задувает им в окна, наслаивается полосками черной сажи на белых стенах. Эти люди кашляют, давятся, дышат сквозь мокрые тряпочки или совсем убегают из отравленных домов. Детей тошнит в постельках. А поутру их находят – холодных, окоченевших.

Еще видение. Черный дым из горящих цехов смешивается с дождем, чтобы окутать пеплом весь мир.

Мир окутывает пеплом черный дым городов, преданных драконьему пламени.

Сквозь мглу он видит внизу, на улицах Мойки, Бастона с Карлой. Девушка показывает рукой на Новый город, на ишмирские храмы, господствующие над горизонтом. Оба замолкают, когда по улице движутся сыскные пауки, но потом возобновляют спор. Бастон невозмутим и угрюм, зато у Карлы такое оживленное, страстное лицо! Раск чувствует внезапный мощный наплыв похоти, и сон дробится, расползается. Она уже в постели, в постели с ним, сплелась, обвилась вокруг него, жар ее тела как открытое пламя, и не понять – часть ли это сна или мира яви. Он входит в нее, желанную. Тут ее лицо меняется – она становится совсем другой, темноволосой женщиной с ножом в руке. В его руке тоже нож, его кинжал, зуб Прадедушки.

Сон рассыпается. Раск пробуждается на минуту – он в своей комнате, дома, на Фонарной улице, простыни промокли от пота. Каменные стены комнаты испускают свет. Текут, трескаются, как тает лед. Проступают бусины влаги, жгучие, с противным запахом. Алкагест, определяет их некий глубинный отдел мозга. Он пытается выбраться из постели, но конечности неимоверно отяжелели, словно превратились в камень. Он откидывается на спину и, как только касается подушки, засыпает опять.

Раск падает. Он в каком-то туннеле, один. Рычит, взбешенный тем, что его выдернули в разгар удовольствия. Кругом зеленоватые стены с резьбой по камню, высеченной тысячи лет назад. Кромешная тьма, но он по-прежнему видит. Он различает переходные оттенки тьмы – бывает тонкая, как паутинка, темнота, что наполняет пустоту, когда уходит свет. Такая слабенькая темнота, что ее разгонит даже мерцание звезд. Устоявшаяся тьма, она скапливается со временем, въедается налетом сажи, глубокой изморозью, что никогда не уходит. А есть густая, вековечная темень старых туннелей, где многие поколения никто не осмеливался зажечь свет. Тьма из глубин, научившаяся перемещаться, скользить. Туннели принадлежат упырям.

Из этой тьмы выступает косматая фигура. Хоть и сгорбленная, она все равно царапает потолок своими рогами. Тяжела поступь раздвоенных копыт; властный запах пришедшего наполнил туннель, когти проскребли по стене – и Раск ощутил эти когти на камне, словно ему пощекотали ребра.

Старейший упырь, владыка Крыс Гвердонский.

Крыс остановился, принюхался к подземному воздуху. Желтые глаза не видя скользнули мимо Раска, будто в действительности его тут нет.

Упырь раскрыл массивную пасть, но не заговорил. Вместо этого у Раска расперло изнутри глотку, невидимые пальцы растянули ему рот, завладели языком.

ШПАТ? КАК ТАКОЕ ВОЗМОЖНО? НЕУЖЕЛИ КАРИЛЬОН ВЕРНУЛАСЬ?

Ответа не было – по крайней мере, устного ответа. Но заскрипела земля, и с потолка туннеля обрушилась пыль.

ОНИ ВСКРЫЛИ ХРАНИЛИЩЕ. ЗАБРАЛИ ЧЕРНЫЕ ЖЕЛЕЗНЫЕ КОЛОКОЛА И ОСТАТКИ БАРАХЛА ИЗ КВАРТАЛА АЛХИМИКОВ. ВЫБОРА НЕ БЫЛО.

Оружие, что искал Артоло! Прадедушка приказал Артоло найти оружие из черного железа – и неудача определила дядину участь. Но о ком это говорит Крыс?

Упырь-рогач принюхался к воздуху. Пронизал желтыми глазами тьму.

Низко зарычал.

ТЫ НЕ КАРИЛЬОН ТАЙ.