Вновь долгих дней дождались мы,[419]

Все разом зацвели холмы,

И с распустившихся вершин

Дерев, от немоты зимы

Избавясь, песенный зачин

Летит вдоль тынов и куртин,

И всяк свистун на свой манер.

Я с них в любви беру пример:

Ложь зла, но я не маловер,

Не ближе к смокве змей, чем я

К лучам ее высоких сфер,

Чья радость как цветенье, чья

Живительна для душ струя, —

Хоть мой кошель пока что тощ.

С тех пор как эн Адам средь рощ

Эдемских[420] пал, утратив мощь, —

Кого, чей был бы столь же чист

Лик, вдохновил Христос, наш вождь?

Она гладка, как аметист;

И путь к ней ровен — хоть тернист,

Прям — но над пропастью навис.

Близ Дамы быть — вот мой девиз,

К ней рвусь я, но сердечный криз

Сжал грудь мою, ожег, потряс,

Взорвал — не выбраться мне из

Руин, в обломках я погряз,

Совсем исчез, верней, увяз

В любви, словно в цветах — иссоп.

Тех, кто влюблен, как я, ждет гроб,

Моя же смерть близка, не то б

Любовь костра во мне палить

Не стала, возводя поклеп:

Его и Нилу не залить,

Как удержать не в силах нить

Летящего со стен зубца.

Хоть боль слад им а, нет конца

Любовной пытке — я венца

Мучительного не избег,

И мертвенным стал цвет лица;

Но, даже проживи я век

И белым сделайся как снег,

Хулить я Даму не хочу.

Ведь только Дамам, не шучу,

Дано целить нас, как врачу;

Пусть всех прогонит с глаз долой

Тот, кому страсть не по плечу, —

И он возвысится душой;

Презрительно над волей злой

Смеюсь я, лишь добро ценя.

Жонглер, тебе не страшен зной,

Иди к друзьям моим и пой,

Для эн Раймона жар храня.

Пой, что я сыт и пьян бедой,

Стол постный — манна для меня.