– Э-э-э… дамочка? – Сиплый голос хозяина баржи раздался откуда-то из-под крышки люка, а пары спиртного обдали ее раньше, чем она поднялась по веревочной лестнице. – Пойдите-ка сюда, взгляните на это…

Паллас встала, испытывая боль в каждом суставе. «Дамочкой» хозяин баржи звал только ее. Все остальные, включая Таланн, звались у него просто «эй, ты»; он сразу предупредил, что не желает знать их имен.

Недавно нанятая команда отлично поработала внизу, в несколько слоев выстлав дно поддонами для перевозки грузов, так что получился настил толщиной около восьми дюймов, под которым плескалась трюмная вода. Матросы отскребли от грязи переборки, повесили лампы и вообще сделали трюм пригодным для временного пребывания людей.

Среди токали попадались такие, кто из-за высокого роста то и дело ударялся головой о бимсы; да и те, что пониже, неуютно чувствовали себя в тесном пространстве, под низким потолком, поэтому почти никто не ходил по трюму. Люди сидели кучками, по семьям, и все как один смотрели на нее широко открытыми, испуганными глазами. «Как обычно», – мелькнула у нее непрошеная, ворчливая и обиженная мысль.

Сейчас она выберется на палубу, а они начнут спрашивать друг у друга, что случилось, и распространять тревожные фантазии о том, что творится там, наверху, в солнечном мире; потом кто-нибудь один наберется смелости и подойдет с этим вопросом к Таланн. Та заверит его, что все в полном порядке, с этим он вернется к своей семье, и все начнется сначала.

Час тому назад Паллас провела на борт последнюю группу из Промышленного парка, а с ними Таланн, укрыв всех одним Плащом. Ламорак предпочел остаться с Подданными, и Паллас не стала спорить. Величество и его люди спрячут его и позаботятся о нем лучше, чем сможет она сама, да и от солдат Императора защитят, возникни такая необходимость. Теперь, когда все были на борту, оставалось лишь дождаться очереди на выход, когда баржа покинет гавань и пойдет вниз по реке. Капитан подкупил портовое начальство, и те передвинули его очередь повыше, так что ждать оставалось всего около часа.

Паллас нужно было одно – вывезти токали из города и отправить их вниз по реке. Там она покинет баржу и пешком вернется в Анхану, где найдет способ отменить заклятие Вечного Забвения и войти онлайн, прежде чем начнется амплитудный распад. В город надо вернуться на тот случай, если Студия все же приготовила ей протокол автотрансфера и теперь ждет подписи ее транспондера; вовсе ни к чему, чтобы ее Трансфер начался внезапно, в присутствии Таланн, команды и всех токали.

Ну а потом будь что будет; если Студия решит не вытаскивать ее отсюда, она вернется на баржу – хорошая лошадь в считаные часы покроет расстояние, проделанное плавучим корытом за день, – где убедится, что беглецы добрались до Тераны. Если же она, напротив, обнаружит себя на Трансферной платформе в Студии, то, так и быть, закончит это дело потом, когда вернется сюда. По крайней мере, тогда она сможет связаться с Хари и выяснить, что, черт возьми, происходит.

Внезапность, с которой его выдернули отсюда вечером, заставляла ее возвращаться мыслями к тому, что будет с ней дальше, и воображать всякие ужасы; да и тайна не давала ей покоя.

Почему Студия решила отозвать Кейна в самый разгар Приключения? Сколько она ни ломала голову над этим, ответ ей не давался.

А еще ей вспоминался тот страшный момент тишины, когда она успела медленно сосчитать от одного до десяти, а он так и сидел неподвижно, не шевельнув и пальцем… Она видела его в таком состоянии раньше – что-то вроде кататонии, когда какая-то мысль завладевала им настолько, что он забывал даже дышать. О чем он задумался вчера? Он смотрел тогда прямо на Ламорака и вдруг сказал: «Ты. Это был ты». И его лицо – такое Паллас видела у него прежде лишь пару раз: на нем была написана ярость, сокрушительная, затмевающая разум, за которой всегда следовало нерассуждающее насилие.

Таким Кейн был в ту ночь, когда пришел за ней в лагерь Берна в том Приключении, которое позже назвали «Погоней за Венцом Дал’каннита». Он освободил ее от пут и помогал ей перевязать ожоги и присыпанные солью раны – следы бесчеловечных забав Берна, – а она шептала ему: «Выведи меня отсюда». Он тогда еще поглядел на ее раны, потом на изувеченные трупы Марада и Тизарра, которые так и остались лежать рядом с ней в палатке, потом глянул через прорезь в боковой стенке палатки на тех, кто сотворил все это: они сидели у костра, пили и веселились как ни в чем не бывало, и вот именно в тот миг Паллас увидела на лице Кейна такое выражение.

То есть вчера он смотрел на Ламорака так же, как тогда на Берна, а она не знала почему.

Но думать было некогда. Проблемы не решатся сами собой: ей надо вывезти из Анханы тридцать шесть токали и не погибнуть самой, так что нечего тратить драгоценное время на размышления о Кейне, о выражении его лица и о прозрачном сиянии, которое вдруг словно заключило его тело в хрустальную призму.

Этот момент произвел на нее такое сильное впечатление, что она никак не могла избавиться от него; стоило ей перестать думать о насущном, и картина так и вставала у нее перед глазами.

Но что именно впечатлило ее так сильно? Да то, что в тот миг, когда это случилось, он явно был в зоне убийства, то есть в состоянии той безумной ярости, которая обычно правила всем его существом, стирала из его сознания всякую мысль, кроме стремления причинять боль и проливать кровь. И когда свечение словно выступило сквозь поры его тела, он мог напасть, но все же не напал. А ведь у него не было времени подумать, взвесить возможные последствия, сделать выбор.

Какой-то рефлекс заставил его сказать «нет» убийству и вернуться к ней.

Она поняла, что́ он хотел сделать, когда протягивал к ней руки: растянуть поле Трансфера и забрать ее с собой на Землю, туда, где она будет в безопасности. И это ее потрясло, поскольку совершенно не укладывалось в ее представление о бывшем муже. Она задумалась: а что, если в ее отсутствие он все же начал меняться, пусть понемногу, медленно, но все же? И еще одна мысль невольно пришла ей на ум: может быть, стоит познакомиться с ним снова?

Она гнала от себя эти мысли, признавая в них суккубов, какими они и были на самом деле: мыслями-вампирами, соблазнительными фантазиями, которые не приведут ни к чему, кроме сердечной боли. «Он для меня в прошлом, – твердила она себе снова и снова, – я с ним покончила».

И все же под слоями обиды ворочалась зависть к нему, к его умению целиком отдаваться кровопролитию. Наверное, человек, который умеет так ненавидеть, должен быть очень свободен внутренне, обладать такими запасами гнева, на фоне которых меркнут любые последствия, – так он ненавидит Берна.

А ведь она пострадала от рук Берна куда сильнее, чем он. Это же не Кейна привязали к столбу в той палатке, не его заставляли смотреть, как мучаются и умирают друзья, не он ощущал похотливое лапанье Берна между огненными поцелуями раскаленных углей и ледяными укусами стальной иглы и кинжала; это не его гнали по улицам как добычу, не он прятался в подвале, перебирая в памяти страшные подробности гибели Дака и Яка. И все же именно он способен забыть все в мгновение ока, отбросить всю жизнь ради шанса посчитаться с Берном или с любым другим врагом, которых за годы своей карьеры он приобрел немало.

Из них двоих она всегда была более взрослой, преданной своему делу, ради которого могла отодвинуть в сторону любые личные побуждения и чувства, ведь главное для нее – спасать невинных, защищать детей, таиться, планировать, думать, просчитывать ходы, пока мозги не онемеют от напряжения.

Отчасти эта способность была воспитана в ней теми добровольными ограничениями, которых требовало ее искусство; чтобы достигать цели, магия должна быть точна, как математика; и, как математика, магическое искусство требует трезвого, холодного ума и некоторой отрешенности. Все это у нее было, но было и одно потаенное желание, которое преследовало ее на протяжении всей ее карьеры: раз, один лишь раз послать все к черту и быть, как Кейн, непредсказуемой и яростной.

Эти мысли пронеслись в ее голове, перетекая одна в другую, окрашивая друг друга, пока она поднималась по лесенке на палубу, – так бывает, когда человек в состоянии глубокой усталости перестает отдавать себе отчет в настоящем и отдается спутанным образам, которые лихорадочно порождает его мозг. Вот почему, когда она ступила на палубу и увидела, как из реки медленно поднимаются противокорабельные сети, с которых каскадами хлещет вода и пластами отваливаются приставшие к ним водоросли и ил, она не сразу поняла, что происходит и почему это важно.

Верхний край противокорабельной сети встал поперек русла, натянутый титаническими лебедками на вершине Первой башни и северо-западного гарнизона на одном берегу и Шестой башни северо-восточного гарнизона на восточной оконечности Старого города, почти невидимой за изгибом берега. Сеть состояла из огромных стальных ячеек, по шесть футов длиной и шириной каждая, а канаты, из которых они были сплетены, толщиной не уступали руке Паллас. Эти ячейки соединялись между собой на манер стальных колечек в кольчуге. Устройство отделило изрядный кусок порта вместе со всеми баржами и другими судами от высоких крепостных стен Старого города. В ограждение попала и та баржа, на палубе которой стояла сейчас Паллас.

И все же в первое мгновение Паллас не чувствовала ничего, кроме удовольствия от ласк свежего ветра и теплых лучей солнца; с тех пор как два дня назад ее подстерегли Коты, она выходила на улицу только ночью, да и то в Плаще, концентрация на котором убивала всякую непосредственность восприятия.

Двое гребцов – братья-огры, широкоплечие громилы, которые даже при своей сутулости были не меньше восьми футов ростом, – стояли, задумчиво опершись о двадцатипятифутовые шесты, которыми они отталкивали баржу от речного дна, и молча смотрели на мост Рыцарей. Лоцман в рулевой рубке – человек, но такой страшный, что в его родословной вряд ли обошлось без огра, – глядел туда же; двое пацанят, нанятых в помощь матросам, таращились из-за сложенных на палубе ящиков с грузом. Паллас видела, как блестят в щели их глаза.

Капитан кивнул на высокую арку моста, притворяясь, будто раскуривает трубку:

– Если бы только сети, госпожа. Но нас, похоже, встречают.

Чтобы разглядеть, кто именно, Паллас пришлось сильно прищуриться; надо же, у капитана-то, видать, орлиное зрение; наверху, как раз на середине моста, стояли двое, положив руки на каменный парапет. Солнце светило им в спину, не давая разглядеть, кто это, и все же что-то в их силуэтах вызвало у Паллас тревогу. Голову одного из них скрывал какой-то колпак, а второй…

Плывущее по небу облако вытянуло пушистую лапу и на миг прикрыло ею солнце. Этого мига хватило Паллас, чтобы разглядеть на втором человеке мундир из выцветшей, некогда ярко-алой саржи и рукоять меча за левым плечом.

Человек смотрел прямо на нее.

Точно электрический разряд пронзил ее от макушки до пят. Паллас застыла, но разум скоро возобладал в ней над страхом: не может он смотреть прямо на нее, ведь он просто не видит ее среди множества людей, копошащихся на палубах барж и кораблей, которые стоят в порту буквально бок о бок. Но если так, то зачем он торчит там, у всех на виду?

Только теперь она заметила людей в сером, которые сновали между докерами и речниками в порту. Этих серых вдруг стало так много, будто они по мановению чьей-то руки посыпались из дверных проемов и проулков, окружавших порт.

– Чи’йаннон, будь милосерден к нам, – прошептала Паллас. – Да их тут не меньше сотни.

Она повернулась к капитану.

– Успокой матросов, – приказала она. – Пусть считают, что это очередная проверка, и ничего больше. Я прикрою Плащом пассажиров внизу, как делала во время проверки утром. Эти тоже придут, посмотрят, ничего не увидят и уйдут.

Капитан с сомнением покачал головой, грызя мундштук:

– Не знаю, госпожа, не знаю. Я набрал хороших парней, такие отобьются от любой другой команды, да и от пиратов тоже, вздумай они на нас напасть. Но я не могу требовать, чтобы они сражались с Серыми Котами.

– До этого дело не дойдет, – сказала Паллас, кладя ладонь на жилистую руку речника. – Скажи своим парням, пусть притворятся простофилями, и сам тоже тверди «да, господин», «нет, господин», да почаще, чтобы Котам тошно стало от твоего голоса. Остальное я возьму на себя.

И она нырнула в люк раньше, чем капитан успел ей возразить. Внизу ее встретили много пар встревоженных глаз: в каждой застыл невысказанный вопрос. Чтобы успокоить всех разом, Паллас вытянула руки ладонями вперед:

– Очередная проверка, ничего страшного. Делаем то же, что в прошлый раз, ясно? Я накрою вас всех Плащом, вы сидите тихо, и проверяющие уйдут несолоно хлебавши. Пусть каждый найдет себе укромный уголок, уляжется удобно. Давайте. Всего несколько минут, и все кончится, так что постарайтесь расслабиться. Меньше чем через час мы будем плыть вниз по реке навстречу свободе.

Она умолкла и стала ждать, когда токали приготовятся. Проще всего укрывать лежащих: спрятать столько людей под одним Плащом – задача не из легких, и даже одиночное движение, замеченное краешком глаза, может ее отвлечь.

Тихая и задумчивая Таланн сидела на нижней ступеньке лестницы, положив подбородок на руки. Угрюмость не оставляла ее со вчерашнего вечера, когда Паллас вернулась после разговора с Кейном.

Паллас присела рядом с ней и прошептала:

– Мне нужны все твое внимание и сосредоточенность, Таланн. Наверху Коты.

Таланн посмотрела на нее невидящим взглядом. Восприятие действительности вернулось к ней не сразу.

– Что ты сказала?

– Это Коты, Таланн. А я совсем вымоталась.

Взгляд девушки становился все более осмысленным.

– А Берн тоже там?

– Да, – сказала Паллас, и между ее бровями залегла морщинка. – А что?

– Он дрался с Кейном. Опять. Два или три дня назад, в борделе в городе Чужих. Подданные говорили об этом вчера. И Кейн проиграл. Снова.

– Послушай, что я тебе скажу, – резко перебила ее Паллас. – Драться с Берном и остаться в живых – значит не проиграть, а выиграть.

– Он сбежал, – возразила Таланн, глядя в пространство перед собой.

– И я тоже.

– Ну и что, ты же…

– Что? Что – я же? – Голос Паллас охрип от гнева. – Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего, – буркнула Таланн. – Это не одно и то же.

И прошептала едва слышно, так что Паллас не столько слухом, сколько чутьем разобрала слова: «Я бы не убежала…» Было ясно, что Таланн переживает кризис вроде тех, какие бывают у подростков, и Паллас захотелось поговорить с молодой воительницей об этом. Ее затянувшееся молчание, явная обида – все это имело какое-то отношение к самой Паллас, но больше к Кейну и к его внезапному исчезновению. А ведь они провели вместе весь день, вдвоем, не считая Ламорака, который то и дело терял сознание…

Мысль раскаленной иглой пронзила ей мозг: «Может быть, он спал с ней?»

Но это была даже не ревность, а так, фантазм, плод усталости и страха, порожденный необходимостью хоть как-то отвлечься, чтобы не думать ежесекундно о приближающихся Котах. Паллас встряхнулась и заставила себя сконцентрироваться на следующей задаче.

– Слушай, – сказала она. – Забудь о Берне. Помоги мне успокоить всех и, ради любви Чи’йаннона, не делай глупостей. Не забывай, зачем мы здесь, ладно? Наша цель – не Коты и не Берн. Нам надо спасти жизни вот этих людей.

И она кивнула на дальний конец трюма, где Коннос и его жена как раз пытались утихомирить младшую дочку. Утомленная долгой неподвижностью и всеобщим напряжением, девочка разошлась не на шутку.

Таланн молча смотрела на них, вернее, сквозь них и даже, кажется, сквозь обшивку судна.

– Я знаю. За меня не тревожься.

Паллас решила поверить ей на слово. Дружески потрепав девушку по плечу, она встала, отошла к переборке и опустилась на пятки, заняв позу воина, которой научил ее Хари. Конечно, ее привычная поза лотоса была куда удобнее, зато поза воина позволяла одним толчком согнутых в коленях ног выбросить себя в боевую позицию, если понадобится.

Паллас начала круговое дыхание, погружающее в мыслевзор. Тревоги, сомнения, даже усталость покинули ее все разом, словно остатки желтой листвы, сорванные дыханием зимы с деревьев, и Паллас занялась стиранием из памяти ментальных образов всего, что ее окружало.

Сначала один за другим растаяли люди: токали, затем Таланн и наконец она сама. Потом настала очередь провизии, сложенной в углу, колючих соломенных матрасов и дощатых поддонов – временного пола. Последними исчезли лампы со стен и льющийся из них свет.

И тогда Паллас добавила к картине финальные штрихи, неподвластные слабому адепту: разрисовала стены воображаемыми надписями, подняла уровень трюмной воды так, чтобы та плескалась выше настила, разбросала по ее поверхности всякую плавучую дрянь.

Это должно было отбить у Котов охоту спуститься и осмотреть трюм поближе. Ведь если они только ступят на пол, то даже вполне натурально выглядящая вода их не обманет – ногами они почувствуют сухие доски. Значит, нельзя пускать их в трюм: стоит хоть одному пронюхать, что тут нечисто, как он поднимет тревогу, и тогда прорываться на свободу придется с боем.

Время в мыслевзоре текло незаметно, а сосредоточенность, которая требовалась, чтобы беспрерывно поддерживать столь сложную Иллюзию, мешала ей прислушиваться к голосам и топоту ног на палубе. Она слышала, что Коты уже здесь, понимала, что капитан изо всех сил притворяется услужливым олухом, но на то, чтобы вникать в смысл слов, ей не хватало внимания.

Вдруг наверху распахнулся люк, и острый луч света врезался в ее Плащ, но Паллас была готова. Ее дисциплинированный мозг автоматически поднял уровень освещенности, сгустил по углам тени и разбросал вполне естественные блики на кажущейся поверхности трюмной воды. Не покидая мыслевзора, Паллас позволила себе немного погордиться качеством своей Иллюзии: мало кто мог превзойти ее в игре на этом поле.

В проеме возникли две головы, черные на фоне неба; одну из них покрывал капюшон из металлической сетки. Вдруг Паллас услышала слабый вскрик, он шел из глубины трюма. Это был Коннос.

Что, во имя бога, могло напугать его так сильно, чтобы он выдал их всех разом?

Невозможно сказать, слышали Коты его крик или нет, – там, наверху, дует ветер, кричат в порту люди, – но тот, что с непокрытой головой, задал какой-то вопрос, а тот, что в капюшоне, ответил. Головы убрались, люк начал опускаться…

Но тут с нижней ступеньки взлетела Таланн и буквально врезалась в крышку.

Резкое движение выбило Паллас из мыслевзора. Да что она там затеяла, эта припадочная?

Но тут ее память отыграла назад, и до нее дошел смысл слов, услышанных в мыслевзоре: «Ничего нет. Трюм пустой и воняет». И ответ: «Там полно людей…»

Таланн ударилась о крышку с такой силой, что ту отбросило в сторону, и двое ошарашенных Котов не смогли ее удержать. А девушка вцепилась руками в кожаные воротники их мундиров и, рывком оттолкнувшись от лестницы, рухнула спиной в трюм, увлекая за собой обоих.

В трюме закричали и завыли, голоса токали метались в гулком пространстве между переборками. Таланн, не долетев до пола, отпустила Котов и даже слегка подскочила, чтобы упасть на них. Пока те барахтались, разбираясь, где чьи руки и ноги, Таланн, недолго думая, с разворота ударила одному пяткой в основание черепа; тот упал и задергался на полу. Тогда она подпрыгнула и рухнула на него сверху, ступней перебив ему шею. Он дернулся, как издыхающая рыба, и затих – умер.

Второй, тот, что в капюшоне, перекувырнувшись, подкатился под ноги Паллас, и от неожиданности она пришла в себя. Не успел он вытащить меч, как она вскочила, заняла позу обороны и одним скользящим движением извлекла свой клинок из ножен на запястье. В действие его приводила мысль.

Лезвие чистой бело-голубой энергии существует всего секунду, но в эту секунду оно так же могущественно, как Косаль; Паллас чиркнула им по запястью Кота. Меч и державшая его рука упали на пол, а из культи ударила струя алой крови. Кот завыл, не веря своим глазам.

Мимо скользнула Таланн; она закинула руку вокруг горла Кота, как будто хотела взять его голову в замок. Упершись ногами в пол, она сцепила обе руки у него на шее и резко дернула. Кот охнуть не успел, как его шея переломилась с громким хрустом, явственно различимым даже сквозь вопли напуганных токали.

Энергия жезла погасла, и Паллас деревянными губами произнесла:

– Ты убила обоих…

Таланн сверкнула на нее зубами: ее улыбка так походила на хищный оскал Кейна, что у Паллас заныло сердце.

– А что, было предложение получше? Что теперь?

Паллас встряхнулась и ответила, перекрикивая токали:

– Сколько их на палубе?

– Не знаю. Много. А что?

– Ничего. Если мы останемся здесь, они перебьют нас, как крыс. Надо драться. – Едва взглянув на капюшон из металлической сетки на голове убитого Кота, она поняла, что это такое. – Все равно мои Плащи больше не работают.

Таланн развела руками:

– Только скажи когда.

На палубе раздался топот, шаги приближались к люку.

Паллас обратилась к токали:

– Слушайте меня все! Оставайтесь здесь и, главное, не высовывайтесь! Я еще не знаю, что будет дальше, но мало точно никому не покажется. Поэтому найдите, за что можно держаться.

Таланн сказала:

– Они окружили люк, ждут, когда кто-нибудь из нас высунется.

Паллас кивнула:

– На это я и рассчитываю.

Паллас крутанула запястьем, и в ее ладонь легли два «бычьих глаза» – последние из ее запаса. Взгляд Таланн вспыхнул свирепой радостью.

– Отойди-ка.

Линии силы, прочерченные на поверхности каждого шара, говорили с мозгом Паллас напрямую, и она коснулась их щупальцами, которые выпустила из своей Оболочки. Струйка дыма вытекла меж ее пальцев, и она швырнула шар в приоткрытый люк. С жутким «БУМ-М», от которого у всех едва барабанные перепонки не полопались, шар взорвался в пяти футах над палубой и засыпал ее дымящимися осколками чего угодно. Лестница раскололась и рухнула в трюм.

На месте крышки появилась дыра с рваными краями, футов шести в диаметре. Котов, которые поджидали их снаружи, наверняка разбросало по палубе, одних без сознания, других охваченных пламенем, которое они пытались сбить, перекатываясь как безумные с боку на бок.

– Сейчас подойдут другие, а когда мы окажемся наверху, по нам откроют стрельбу из арбалетов.

Паллас кивнула:

– Отвлеки их, а я подготовлюсь как следует.

Она изобразила руками стремя, и Таланн мгновенно поняла, что она имеет в виду. «Почти как с Кейном, – подумала Паллас. – Как будто мы с ней сто раз такое проделывали».

Ни слова не говоря, Таланн прыгнула Паллас в руки, и та, упершись ногами в пол, придала ее движению дополнительный импульс, изо всех сил подкинув ее наверх. Таланн вылетела через образовавшуюся дыру на палубу, перекувырнулась, вскочила и бросилась бежать.

За ней выскочила Паллас, для чего ей пришлось подпрыгнуть, зацепиться за край дыры обеими руками, подтянуться, перекатиться на ноги, и все это так быстро, что тлеющие обломки палубы не успели даже обжечь ей ладони, оставив лишь небольшие следы. Она метнулась за ящики с грузом, закрепленные на палубе, перескочив по пути через обугленный труп Кота. Отовсюду заныли-загудели тетивы арбалетов, по палубе и по ящикам градом застучали стрелы, с треском вонзаясь в древесину. Но Паллас успела спрятаться и теперь осторожно высовывала голову из-за ящиков, чтобы оглядеться.

Таланн дралась с двумя Котами на палубе. Девчонка подпрыгивала, вертелась и металась из стороны в сторону, увертываясь от их стремительных клинков и успевая наносить им удары парой ножей, которые она носила на поясе. Значит, попасть под арбалетный обстрел ей пока не грозит – Коты вряд ли рискнут целиться в нее сейчас из боязни подстрелить своих, – однако по пристани уже неслись к ним, расталкивая народ, другие Коты. Паллас активировала второй «бычий глаз» и не раздумывая швырнула его на берег. Этот шар был у нее последним, но Коты-то этого не знают, а значит, будут действовать не так смело.

Шар разорвался над головами бегущих Котов, расплющив троих-четверых, а еще пару швырнув прямиком в реку. Остальные рассыпались в поисках укрытия.

«Ну вот мы и попались… почти», – подумала Паллас. Конечно, она еще может скрыться, особенно если Таланн прикроет ей спину, но ведь она – последняя надежда токали. Надо перепилить канаты, которыми баржа пришвартована к берегу, и вытолкнуть ее на середину реки, где течение подхватит ее и понесет дальше, прямо на противокорабельную сеть, которую она, Паллас, может быть, разрежет жезлокинжалом, если, конечно, успеет. Да, план не самый надежный: течение здесь неторопливое, баржа будет плыть медленно, к тому же придется всю дорогу отбиваться от Котов, которые станут преследовать их по берегу… а главное, надо будет проплыть под мостом Рыцарей.

Где стоит Берн.

Ну ладно, начинать, так сначала. Первым делом надо сбросить с баржи опаленных Котов. Они скоро очухаются, а с таким их количеством она и Таланн не справятся даже вдвоем, особенно врукопашную. Еще раз окинув палубу взглядом, Паллас заметила двух гребцов-огров, которые затаились среди ящиков справа от нее.

– Эй, вы двое! – крикнула она им. – Соберите-ка тех парней, которые тут валяются, да отправьте их за борт!

Но огр помотал массивной башкой.

– Не-а. Нас пристрелят, – прорычал он так, словно его рык цеплялся за клыки, торчавшие из нижней челюсти.

– Я отвлеку стрелков, – бросила Паллас. – Ну, давайте!

Теперь уже оба огра отрицательно помотали бугристыми головами и глубже забились в расщелину между ящиками. Паллас выругалась, выхватила жезлокинжал и привела его в действие. Сверкающая сине-белая плоскость шириной с ладонь срезала верхушку ящика над самыми головами огров.

– А ну, шевелитесь, не то я сама покромсаю вас на куски прямо сейчас!

Огры съежились, их дубленые рожи побледнели – поверили. Один за другим они вылезли из-за ящиков.

Паллас предстояло сдержать свое обещание.

Одним вдохом она отправила себя в мыслевзор, и крики кипевшего вокруг нее боя стали отдаленными и глухими. В своем могучем воображении она соорудила сияющую решетку Силы – огромную, мощную – и накрыла ею всю баржу, точнее, обернула ее решеткой со всех сторон. Энергии на нее ушло куда больше, чем умещалось в кристалле; кварц не выдержал бы такого напряжения. Решетка должна была устоять и против арбалетных стрел, и против ударов Серых; Паллас тянула Поток с такой силой, которой никогда прежде не знала за собой, о которой не могла и мечтать; любой адепт при попытке применить ее сжег бы себе мозг и упал замертво, так что дым курился бы из его ноздрей.

Но Паллас закрутила Поток волчком и подняла над собой, сделав его похожим на смерч, который переливался сквозь ее тело в решетку. Поток энергии оказался настолько могуч, что Паллас не с чем было даже сравнить его силу. И вдруг в мыслевзоре что-то изменилось: ей показалось, что она разделилась надвое – одна Паллас действовала, а другая наблюдала за каждым ее движением со стороны.

Она видела свои натянутые как струна руки и ноги, сосредоточенное лицо, наморщенный лоб и Поток титанической энергии, который тек сквозь ее тело. Изумление и трепет сродни религиозному наполнили душу Паллас. Усталость и крайняя нужда, сплотившись, перебросили ее на более высокий уровень сознания, где она, пользуясь своим телом как проводником, оставляла свободным мозг и могла наблюдать за происходящим не только с любопытством, но и с ощущением отстраненности, почти безразличия к исходу сражения.

Чистая красота созданной ею Защиты, легкость, с которой та поглощала волну за волной выпущенных по барже арбалетных стрел, умопомрачительная грация Таланн, выводящей из строя одного противника за другим, плавные дуги, прочерченные в воздухе бездыханными телами Котов, когда огры кидали их с палубы в воды Большого Чамбайджена, – все это вместе виделось Паллас частью вселенского менуэта, исполняемого и электронами на ядерных орбитах каждого атома ее тела, и планетами вокруг своих звезд, и даже целыми галактиками, совершающими свой путь в космической пустоте.

Трансцендентный опыт захватил Паллас, растворив ее сознание в вечном мгновении вселенского танца, где она пребывала бы до скончания времен, наслаждаясь чувством единения своего конечного «я» с бесконечным, если бы волна раскаленной добела обратной энергии не хлынула в нее через решетку.

В мгновение ока река и стена Старого города за ней вернулись в поле зрения Паллас, и она увидела, что все вокруг в огне. Языки пламени напрасно лизали ребра ее Защиты, зато палубы соседних барж и пирамиды ящиков с грузами на пирсе стремительно таяли под их огненной лаской. Горело все, кроме их баржи. Над аркой моста Рыцарей стоял алый столб Силы. Рассекая небо на две половины, он упирался в вершину Темной башни дворца Колхари. Это и был ответ на ее невысказанный вопрос.

Молния. Которую послал Берн. А значит, Ма’элКот.

Но ее Защита устояла.

Вчера – нет, даже еще сегодня утром – все это запросто выбросило бы ее из мыслевзора, но теперь она была недосягаема. «Так вот что чувствует Кейн во время боя», – подумала она, имея в виду спокойную уверенность в безупречности своего мастерства, свободу от страха перед последствиями, осознание того, что в любом исходе есть своя красота, даже в смерти.

Новая молния разорвала небо, новый столб пламени с ревом устремился через реку и распластался по поверхности ее Защиты.

Солдаты, наблюдавшие сражение с высоты крепостных стен Старого города, Рабочие и Простолюдины, прильнувшие к окнам в Промышленном парке, – одним словом, все, кроме Котов, непосредственных участников боя, уже поняли, что происходящее в гавани – это не развлечение, а реальная опасность. Головы в шлемах одна за другой скрылись за каменными зубцами стен, ведущие к гавани улицы и переулки заполнились напуганными людьми, которые толкали друг друга локтями и, объятые ужасом, топтали упавших.

Молнии причиняли боль – Паллас чувствовала ее, даже несмотря на свою новообретенную Силу, и понимала, что не сможет вечно держать невидимый Щит над баржей. Мериться силой с самим Ма’элКотом ей рановато, а может, он и всегда останется недосягаемым для нее.

Значит, надо уносить ноги.

Снова раздирающий уши рев, и даже солнце на миг померкло перед яростью огня, который обрушился на Щит. Как ему удается атаковать так часто? Нет, долго ей не выстоять. Черные пятна запрыгали перед глазами Паллас, паутинки Силы стали отделяться от ее Щита и таять на ветру. Паллас пошатнулась, но ее подхватила Таланн.

Паллас прильнула к ней:

– Секунды – нам остались считаные секунды, и он убьет нас всех.

Таланн дернула плечом и оскалилась:

– Как поступил бы Кейн, будь он сейчас здесь?

Паллас с благодарностью заглянула в живую фиолетовую глубину глаз Таланн, объятия крепких рук девушки буквально придали ей сил.

– Он бы купил мне время, – сказала Паллас, – но…

– Принято, – ответила Таланн и, прежде чем Паллас успела что-нибудь добавить, развернулась и вихрем понеслась по палубе.

Вот она спрыгнула на пирс, оттуда на палубу соседней охваченной огнем баржи и так, петляя и обгоняя пламя, добралась до берега. Коты уже метались по пристани, норовя перехватить беглянку, но та с удивительной ловкостью обошла их всех, продолжая стремительно нестись на запад, к мосту Рыцарей.

Тем временем Паллас снова нащупала источник Силы и, погрузившись в Поток, принялась готовить Защиту к отражению следующей молнии, которая, как она знала, не заставит себя ждать. Слой за слоем она лепила Щит, разворачивая его под углом к мосту, откуда должна была прийти молния, однако разряд энергии, который настиг ее на этот раз, одним ударом разрушил ее Защиту, а саму Паллас погрузил во тьму беспамятства.

Открыв глаза, Паллас вскочила – она знала, что была без сознания лишь несколько секунд. Тут она заметила Таланн – девушка уже достигла западного края порта и сворачивала на улицу, которая вела к мосту. Паллас торопливо прошептала молитву, призвав на голову отчаянной девчонки благословение всех мыслимых и немыслимых богов.

Щит, хотя и выбитый из ее рук, сделал свое дело: баржа по-прежнему не горела и сохраняла плавучесть. Это хорошо. Теперь главное – вывести ее на середину реки, туда, где течение…

Паллас огляделась, прислонившись спиной к груде ящиков, – вдруг закружилась голова. Палуба оказалась пустынна – вся команда попряталась, и Паллас нисколько не винила их за это: пусть прячутся, главное, чтобы были живы, они еще пригодятся.

Коты наблюдали за баржей с причала, но атаковать не спешили – кое-кто из них погнался за Таланн, другие, видно, боялись, что их зацепит шальная молния Берна, и ограничивались тем, что время от времени постреливали по Паллас из арбалетов. Она снова взялась за жезлокинжал, нырнула за ящики и перерезала канаты, державшие баржу у пирса. Суденышко тихо заскользило прочь.

Но как ей поставить баржу в течение без помощи гребцов? А если позвать их, то сможет ли она защитить их еще и от арбалетных стрел, ведь Ма’элКот и Берн все время поднимают мощность своих молний?

Паллас решила не сдаваться: нельзя дать токали погибнуть здесь.

И тут на арке моста в западной части порта появилась третья фигура: девушка с платиновыми волосами и гибкой грацией чистокровного человека стремительно неслась к Берну. Глаза Паллас наполнились слезами.

Таланн покупала ей время ценой своей жизни. А значит, его нельзя потратить бездарно.

И Паллас снова погрузилась в круговое дыхание, восстанавливая мыслевзор.

«Я что-нибудь придумаю».