Вместе мы с трудом втаскиваем Ламорака вверх по лестнице. Таланн тоскливо смотрит нам вслед. Величество снова наливается краской, как тогда, в квартире, его глаза превращаются в подозрительные щелки, но Паллас говорит ему ласковое слово, и он тут же успокаивается. Мы проходим мимо Подданных, которые беззлобно подтрунивают над Томми, и углубляемся в развалины склада.

Мое здоровое плечо зажато в подмышке Ламорака как в тисках; Паллас поддерживает его с другой стороны и несет фонарь; я всю дорогу борюсь с едким разочарованием, которое гложет меня изнутри.

Надо же, похоже, она решила не давать мне шанса поговорить с ней наедине…

Наконец нам удается найти уголок, где еще сохранился целый кусок крыши и на нас не льет, – дождь снаружи еще барабанит вовсю. Паллас ставит фонарь на пол, который здесь давно превратился в труху: рухнувшие балки сгнили, обгоревшая древесина пропиталась водой, и в воздухе стоит едкий химический запах мокрого древесного угля. Мы находим относительно крепкое бревно и осторожно усаживаем на него Ламорака. Он случайно цепляет меня за поврежденную трапециевидную мышцу, я морщусь, у меня вырывается стон, и Паллас поднимает на меня взгляд. Между нашими лицами расстояние сантиметров в тридцать, не больше, – достаточно, чтобы она могла почувствовать мою боль…

– Ты ранен.

– Стрела из арбалета, – говорю я и пожимаю плечами. Я знаю, она терпеть не может этих мачистских штучек, когда я стараюсь показать, что мне совсем не больно, но ничего не могу с собой поделать – привычка. – Кость не задета, ничего страшного.

Наступает мгновенная пауза, заполненная жгучим, всепоглощающим стыдом. В ее глазах я читаю сомнение: она не знает, какую степень заботы она может себе позволить. Демонстрировать равнодушие ей не хочется, но и слишком поощрять меня она тоже боится. В общем, мы оба не знаем, что сказать, и я отпускаю ее с крючка моего взгляда, – в конце концов, в этот момент мне и самому так же неловко, как и ей.

– А что стряслось с величеством? Он что теперь, твой цепной пес?

– Я… э-э-э… – Она пожимает плечами, прячет глаза, но все-таки продолжает: – Я не знала, можно ли ему доверять. Слишком большая ставка на кону…

– Ты что, заколдовала его, что ли? – недоверчиво спрашиваю я.

Тихо-тихо она отвечает:

– У меня не было выбора.

– Да нет, у тебя он как раз был, – возражаю я. – Это у величества его теперь нет.

Искорка гнева, которая все еще жжет меня изнутри, внезапно разрастается в настоящий костер, топливом для которого служат ее былые нотации, – сколько я их в свое время от нее выслушал.

– Черт, не ты ли твердила мне, что это у меня нет принципов?

– Знаешь, наверное, ты прав, Кейн, – распаляется она, и ярость заставляет ее забыть про стыд. – Надо было мне поступить по-твоему: просто убить его на месте, и дело с концом.

– Паллас…

– Ты хочешь знать разницу между нашими методами? Хочешь? – выплевывает она мне в лицо. – Заклинание выветривается – через день-другой он о нем и не вспомнит. Чего не скажешь о смерти: мертвый – это уже навсегда. Я выяснила, что он доносчик у Тоа-Сителя. Как бы на моем месте поступил ты?

Величество водит шашни с Очами? Значит, Кирендаль была права… Тихим, ровным голосом я говорю:

– Вот как?

Но Паллас слишком хорошо меня знает; ее гнев тут же угасает, и она устало опускает плечи.

– Не вздумай, Кейн; он мне еще нужен. Ты понял?

С такого близкого расстояния я вижу, как лихорадочно блестят ее глаза с ярко-красными прожилками сосудов, какие тени залегли под ними, как запали щеки. Она так устала, что едва держит глаза открытыми, и у меня сразу пропадает охота ссориться.

– Ты когда высыпалась в последний раз?

Она раздраженно встряхивает головой:

– Я сплю понемногу, час-другой, когда выдается случай. К утру я буду готова перевести токали в другое место; когда закончу с ними, тогда и отдохну, у меня будет время. – Она уже успокоилась; мы с ней так привыкли орать друг на друга, что гнев гаснет так же легко, как и вспыхивает. – У тебя тоже видок не очень; тебе и самому не мешает поспать немного.

Я поворачиваюсь к Ламораку и как будто гляжусь в зеркало, – похоже, он не меньше моего удивлен ее словами. Мы оба начинаем говорить одновременно: завтра? Перевести токали? Она что, спятила?

– Прекратите! – бросает она нам, снимает плащ, складывает его в подобие подушки и усаживается на него на пол. – Сколько, ты говоришь, я уже офлайн? Четыре дня?

– Да, – неохотно подтверждаю я. Мне не хочется потакать ей в ее затее.

– Значит, даже с поправкой на твою неуверенность и на обычную погрешность в подсчетах у меня есть двадцать четыре часа как минимум. Этого хватит, чтобы вывезти их из города и отправить на побережье, где они будут в безопасности.

– Но это слишком рискованно, – с сомнением в голосе возражает Ламорак.

– Чертовски рискованно, – соглашаюсь я. – Ты и так уже слишком далеко зашла. А вдруг что-то пойдет не так? Что, если тебя поймают? И ты войдешь в тот самый исчезающе малый процент – один из миллиона, кажется, – тех, кто пробивает нижний предел границы? Ты разве не помнишь, что… – условия контракта буквально затыкают мне рот, – что… это… с тобой сделает? Что ты почувствуешь, когда все начнет расплываться? Откуда ты знаешь, как долго после этого ты будешь оставаться в сознании? – Я развожу руками, не зная, как еще передать то чувство удушья, которое охватывает меня при одной мысли об этом. – Сколько ты еще сможешь визжать?

– Там, в подвале, тридцать шесть человек, – терпеливо, со спокойной решимостью отвечает она мне. Таким тоном она всегда заканчивала наши споры: «Я уже все для себя решила, незачем сотрясать воздух понапрасну». – Ни в чем не повинных. Которых предадут жестокой смерти, если я их брошу.

– А ты не бросай. Спаси их. Но сделай это онлайн, ясно? Тебе ведь за это платят?

– Думаешь, я стараюсь сейчас ради денег?

В ее глазах снова вспыхивает гнев, такой яростный, как будто она сейчас вскочит и пойдет махать кулаками, но она гасит его усилием воли.

– Кейн, ты же хорошо меня знаешь. – Она устало разводит руками. – Поверь мне, я понятия не имею, как это сделать – вернуться онлайн, я имею в виду. Это ведь все из-за того заклятия? Вечного Забвения, да?

Я киваю:

– Там так считают.

– Я могу отменить его, но лишь для одного человека зараз. Я просто касаюсь его – или ее – плеча и говорю: «Ты меня знаешь», как я только что сделала с Таланн. Но кого я должна коснуться, чтобы вернуться онлайн?

«Меня! – вопит простодушная часть моего мозга. – Коснись меня!» Если бы это решало все проблемы!

– Разрушь само заклятие, – говорю я. – Отмени его, и дело с концом. Причем чем раньше, тем лучше. Никто ведь не знает наверняка, сколько тебе еще осталось.

Паллас мотает головой:

– Я не могу. Вечное Забвение помогает мне делать то, что я делаю сейчас. Оно скрывает любые следы моей магии, позволяет мне пройти под покровом Плаща мимо лучших адептов этой планеты и остаться незамеченной. И не забывай, что есть Берн, который знает меня в лицо и знает, что я – это и есть Шут Саймон. Стоит мне убрать заклятие, и они с Ма’элКотом сразу поймут, кого они ищут. И сколько, ты думаешь, я протяну, как только это станет известно Ма’элКоту?

– Дольше, чем ты протянешь с заклятием!

– Но на кону стоит не только моя жизнь, – говорит она спокойно.

– А что, если они найдут способ обойти и это заклятие? Ма’элКот не просто чертовски умен, он могуществен, как я не знаю что. Ты надеешься, что он никогда не додумается до противодействующего заклинания, надеешься, что заклятие Вечного Забвения будет защищать тебя всегда, а тем временем…

– Это меня совсем не волнует, – перебивает она меня и встряхивает головой. – Человек, который придумал само заклятие и единственную надежную защиту от него, сидит сейчас в подвале вместе с другими, и он точно не собирается продавать свое изобретение Ма’элКоту.

– Так от него есть защита? – вдруг вмешивается в разговор Ламорак с таким видом, будто ему и правда очень интересно, но он почему-то предпочитает выдать свой интерес за простое любопытство. – И какая же?

– Серебряные сетки, под которыми Коннос прятался сам и прятал свою семью, – отвечает ему Паллас. – Помнишь, прямо перед тем, как…

– Я помню, – с нажимом говорю я. – И знаешь что? Это уже не новинка. Ма’элКот уже вовсю пользуется этим способом. Гребаный Аркадейл пытал Ламорака в костюме из такой сетки. Расскажи ей.

Он бледнеет и смотрит на нее пристыженно, – наверное, ему не очень-то приятно вспоминать о Театре Истины.

– Это правда, – говорит он. – Как я ни бился, ни одно мое заклинание не могло сквозь нее проникнуть.

Паллас мрачно кивает и ненадолго задумывается.

– Ничего удивительного. Коннос ведь выполнял иногда заказы правительства.

Горло у меня горит так, словно я глотнул кислоты.

– Но ты все равно продолжаешь настаивать.

– Они еще не нащупали связь между этими двумя явлениями, – говорит Паллас. – они пока не поняли, что сетка может помочь им искать Шута Саймона. Через день-другой они, конечно, и это поймут. Но мне-то нужно всего двадцать четыре часа. Так что стоит рискнуть.

– Ты что, сдурела?

– Токали… – начинает она.

– Да срать я хотел на твоих токали!

– Вот именно. Иного я от тебя и не ожидала. В этом и есть проблема.

Жжение в горле разрешается нечленораздельным рыком.

– Чер-рт! Черт, черт, черт!

Я делаю круг по разрушенному полу и, справившись со своим норовом, возвращаюсь к ней. Можно продолжать разговор.

– Ламорак, ну хоть ты ей скажи. Все, что исходит от меня, она воспринимает в штыки, о чем бы ни шла речь.

– Кейн, ты и сам знаешь, что это неправда. Это просто ребячество с твоей стороны, – говорит Паллас, а Ламорак морщится так, словно, задумавшись ненароком слишком сильно, надорвал свою красивую головку.

– Кейн, я… э-э-э… – начинает он медленно и тихо. – Прости меня, но тут я соглашусь с Паллас.

– Что?

– У нее есть право следовать велению своего сердца, разве нет? – заявляет этот образец добродетели, и они с Паллас обмениваются такими умильными щенячьими взглядами, что мне немедленно хочется отшлепать их обоих. – Я на ее стороне, и я помогу ей, чего бы мне это ни стоило.

Очень медленно я опускаюсь на пол: боюсь, что голова моя не выдержит и лопнет, если я буду двигаться слишком резко. Из желудка поднимается волна горечи. Невероятно. Просто невероятно: после всего, что я сделал, через что прошел, я все же теряю ее.

Ведь я знаю, я вижу, я чувствую это нутром – другого шанса у нее не будет.

Черт с ним, с Ламораком, черт с их романом – это я выдержу, перенесу, привыкну, лишь бы она жила где-то и была счастлива. Я справлюсь. Но вот чего я не вынесу, так это сознания того, что ее больше нет в мире, что ее жизнь погасла, как фитилек свечи на ветру, что я никогда больше не увижу ее, не коснусь ее, не поглажу по непокорным волосам, не смогу ощутить тонкий аромат ее кожи – никогда.

Паллас спрашивает:

– Это портит тебе Приключение, да? – Тон у нее подозрительный, как раньше.

Я поднимаю голову и гляжу ей прямо в глаза:

– Не понял.

– Чего уж тут не понять. Ты же из-за этого так расстроился? – говорит она, тыча в меня пальцем. – Тебя послали, чтобы ты спас меня, а я не хочу, чтобы меня спасали, и это уменьшает твой процент от прибыли.

Я сижу тихо, пытаясь найти хотя бы уголек того гнева, который должны были воспламенить во мне ее жестокие слова, но ничего не нахожу.

В моей груди пустыня, остывшее пепелище и горькое чувство поражения.

– Паллас, ты можешь мне верить или нет, дело твое, – с трудом ворочая языком, отвечаю я. – Но меня послали сюда не затем, чтобы я спасал тебя. Мне всего лишь разрешили спасти тебя, но только заодно, в свободное от основного задания время. А так им скорее выгодно, чтобы ты умерла, – история от этого только выиграет, в ней добавится драматизма.

Паллас отодвигается от Ламорака. Что-то в моем тоне зацепило ее, она знает, что я кто угодно, но только не враль. И она садится так, чтобы он не мог дотянуться до нее рукой, и замирает, сдвинув брови.

– Объясни, – просит она почти шепотом.

Я пожимаю плечом и встряхиваю головой:

– Ты никогда не спрашивала себя… никогда не задавалась вопросом, почему тебе позволяют бороться здесь с правительством, которое в общих чертах очень похоже на наше?

Она смотрит на меня озадаченно:

– Но я не борюсь с правительством. Я всего лишь пытаюсь спасти нескольких человек от смерти.

– Ты мешаешь Ма’элКоту, выставляешь его на посмешище. Его власть над элитой держится почти исключительно на их страхе перед его всемогуществом. И тут приходишь ты, и оказывается, что он при всем своем могуществе не может тебя поймать.

Она встревоженно хмурится:

– Но я не хочу свергать Ма’элКота. Если на то пошло, он прав… – Ее рот изгибается в жалком подобии улыбки. – Актири действительно представляют величайшую опасность для его Империи. Просто он поймал не ту Актири, вот и все.

Я медленно качаю головой и не могу сдержать горькой усмешки:

– Если бы ты знала, как ты сейчас права.

– Не понимаю, – говорит она, озадаченно сведя брови.

Но вот непонимание в ее глазах уступает место сомнению, затем удивлению и, наконец, беспримесному ужасу.

Одними губами она спрашивает:

– Ты?

Дурак, дурак, черт побери, какой же я дурак! Как я мог забыть, что она такая умная? Опровержения, протесты, отрицания бурей проносятся у меня в голове, но не успевают сорваться с губ: Паллас протягивает ко мне руку, ее ладонь, сухая и теплая, ложится мне на запястье, и это прикосновение проходит через меня, как электрический разряд, перехватывая мне горло, останавливая дыхание и даже сердце.

– Кейн… – шепчет она. – Господи, Кейн, скажи мне, что я ошиблась, что ты имел в виду совсем не это.

– Таков договор, – несчастным голосом говорю я. – Я обещал это сделать, а за это мне разрешили прийти сюда и попытаться спасти тебя.

Она сидит передо мной, оглушенная, ослепшая от ужаса, потрясенная до глубины души.

– Вторая Война за Престол… и это еще в самом лучшем случае; это если ты не погибнешь страшной смертью, а шансы на это исчезающе малы… Кейн, я этого не стою…

Набравшись храбрости, я кладу руку поверх ее ладони и сжимаю ее:

– Стоишь. Ты стоишь всего на свете.

Я вижу в ее глазах слезы, и мне хочется найти такие слова, чтобы она поняла, как она бесконечно дорога мне, но она тут же мотает головой, стряхивая слезы, отказываясь слышать меня, понимать, отказываясь от собственной ценности и жизни.

– Это последний шанс, здесь либо пан, либо пропал, либо жизнь, либо смерть, – говорю я. – Я боролся… я пытаюсь оставить позади всю эту часть моей жизни, но они не дают мне…

– Надо было раньше, – шепчет она. – Теперь они никогда тебя не отпустят.

Ламорак уже давно переводит взгляд с нее на меня и обратно, и тут электрическая искра понимания наконец прошибает ту кашу у него в голове, которую он ошибочно принимает за мозг.

– Ты подписал контракт на Ма’элКота? – выпучив глаза, выдыхает он. – Забодай меня коза… У тебя же нет шансов!

Конечно, он прав. Я и сам так думаю, но слова не идут у меня с языка, потому что только что, вот прямо сейчас, глядя на его избитое лицо с синяками и кровоподтеками, я ощутил, как в голове у меня точно лопнула ледяная корка, сковывавшая мой мозг. Сверкающие осколки посыпались с тихим звоном и холодят мне спину, так что по ней бегут мурашки, а волоски на руках встают дыбом. Но осколки уже не лежат на месте, а складываются в совсем новую картину, о которой я даже не думал до сих пор, и каждый кусок встает на свое место с тихим «клик», как будто язычок ходит в хорошо смазанном замке.

Забодай меня коза – многие говорят так, когда испытывают разочарование, гнев или сильное удивление, но дело в том, что именно такую фразу я слышал совсем недавно.

От Берна.

«Клик».

Я слышу голос величества, он говорит: «Кто-то ее сдал…»

И снова «клик», на этот раз увереннее, громче.

Второй «клик» приходит из воспоминаний Паллас, которые я разделил с ней: Ламорак у окна, солнце подсвечивает его безупречный профиль, пока он зажигает огонек, чтобы закурить. Заклинание простенькое, незначительное, но его силы как раз хватает на то, чтобы подать кому-то снаружи знак. И его слова потом: «Пожалуйста, поверь – я не хотел, чтобы так случилось. Прости меня, Паллас. И вот чем приходится платить».

И наконец последний, важнейший фрагмент встает на свое место, и не с тихим «клик», как все остальные, а со страшным тяжелым стуком, с каким, наверное, падал когда-то нож гильотины.

Сам Ма’элКот рокочет из глубины моего живота: «Я обнаружил, что два агента, независимо друг от друга идущие к одной цели, достигают ее быстрее, чем один, – их подгоняет соперничество».

Тр-рах.

Я поднимаю глаза на этого мертвеца и говорю:

– Ты. Это ты.

Он каменеет. В моих глазах он явственно видит свою смерть, но не понимает почему.

– Кейн… э-э-э… Кейн? – мямлит он. – Паллас, в чем?..

Она повисает у меня на руках, но я высвобождаюсь и встаю. Ее слова долетают до меня из несказанной дали:

– Кейн? Что-то не так?

Но ее голос заглушает ураган, который ревет посреди пропасти, вдруг раскрывшейся в самой сердцевине моей души; его рев заполняет мою голову, рвется наружу, пока весь мир вокруг меня не наполняется ненавистью.

Я делаю к Ламораку шаг, одновременно пытаясь найти голос, чтобы объяснить Паллас, в чем дело. Я должен сказать Паллас…

– Это Ламорак.

Я не узнаю свой голос: во рту у меня точно мелют каменные жернова – бесстрастно, размеренно. Никакой крик, визг, вопль и даже стон гнева не в состоянии передать, что я чувствую сейчас. Этот вихрь у меня в голове как будто выдул из меня способность словами выражать свои мысли.

– Это он. Это же он…

Вдруг многоцветное прозрачное сияние окружает лицо Ламорака, и бревно, на котором он сидит, и фонарь, и стены, и Паллас, которая в страхе тянет ко мне обе руки. Я прыгаю к ней, чтобы коснуться и замкнуть между нами цепь, но моя отчаянная попытка утащить ее с собой ничем не заканчивается, мои протянутые руки проходят сквозь ее ставшую бестелесной грудь, а я, захлебываясь от рвоты, падаю на Трансферную платформу в Кавее, просмотровом зале Студии Сан-Франциско. Один.