Голоса, раздающиеся с пяти миллиардов экранов по всему миру, звучат так тревожно, точно объявляют о начале войны. Почти все они говорят по-английски; те немногие иноязычные каналы, которые еще борются за выживание в глухих этнических провинциях Земли, в большинстве своем слишком бедны, чтобы заплатить за секунды эфира цену, заломленную Студией. Бестелесные голоса звучат по-разному, но смысл слов везде один и тот же: «Ты должен это увидеть. Ты должен полюбить это. В твоей жизни нет и не может быть ничего важнее этого».

И это лицо, такое прекрасное, серьезное, честное, с точеными чертами, гиацинтовыми локонами, и влажный глицериновый блеск глаз. В нем скрыты эмоции столь могущественные, что для них и слов нельзя подобрать – какая-то комбинация экстаза сродни религиозному и глубоко въевшегося самодовольства: «Я здесь. Я все знаю. Но вы будете знать только то, что я захочу вам рассказать».

А еще в нем заключена сила, он прямо лучится ею; он – сгусток энергии, которую вливают в него жадные и жаждущие взгляды десяти миллиардов людей, взирающих на это лицо через свои экраны прямо сейчас.

– В прямом эфире из Студии Центр в Сан-Франциско я, Джед Клирлейк.