– Все могло быть иначе, если бы ты в меня не стрелял, – пыхтит Аркадейл. Боль заставляет его быть откровенным. – Но с этой раной никто никогда не поверит, что вы – мои пленники, а моя жизнь не слишком многого стоит, чтобы сохранять ее в обмен на ваши жизни. Так что вряд ли стража вас выпустит.

– Я и не собираюсь сохранять тебе жизнь, – говорю я. – Заткнись.

– Кейн, – шепчет Ламорак еле слышно, прижимая остатки своей блузы к неглубокому разрезу поперек живота, который расходится при каждом его движении, словно ухмыляющийся рот, – вели ему снять капюшон.

– Не лезь.

Десять перепуганных учеников сидят на низкой скамье, трясутся и нервно облизывают губы. Я выбираю одного поздоровее – он кажется мне самым крепким – и тычу в него пальцем:

– Ты. Иди сюда.

– Я? – Прижав руку к груди, он вертит головой, точно хочет убедиться, что я не имею в виду кого-то из его соседей.

– Сюда, быстрее.

– За что? Я же ничего не…

– Таланн, пристрели этого тупого сукина сына.

Он взлетает со своего места как чертик из коробочки, размахивая руками:

– Нет! Не надо! Уже иду! – и подбегает ко мне. Его лицо – улыбка радостной услужливости, наклеенная поверх маски страха.

– Как тебя зовут?

– Ру… Рушаль, с вашего позво…

– Заткнись. Ламорак… – Я протягиваю ему руку. – Дарю тебе Рушаля, твоего личного скакуна. Давай я помогу тебе на него сесть.

Ламорак щурится на него, пожимает плечами и говорит:

– Что ж, лучше, наверное, так, чем пешком.

– П-пожалуйста… – начинает, заикаясь, Рушаль.

– Я же сказал тебе: заткнись, – напоминаю я. – Кони не разговаривают. Спиной повернись.

Еле слышно поскуливая, Рушаль позволяет Ламораку сесть на себя. Оба хрюкают – Рушаль от тяжести, Ламорак от боли.

– Вели Аркадейлу снять капюшон, Кейн, – с усилием выговаривает Ламорак. – Тогда я, может, смогу помочь… иначе мертвый груз…

Вид у него паршивый: лицо бескровное, как у трупа, и даже слегка зеленоватое. Похоже, он вот-вот отключится. Но нет, частыми неглубокими вдохами и выдохами он преодолевает болевой шок – чувак-то, оказывается, крепче, чем я думал. Но все равно долго говорить он сейчас не может, а я ни о чем не спрашиваю. Подхожу к Аркадейлу, скорчившемуся на полу:

– Не притворяйся, будто не слышал. Давай снимай капюшон.

Он отползает от меня, здоровой рукой удерживая капюшон на месте. Чем тратить время на пререкания, я берусь рукой за металлическое оперение арбалетной стрелы, которая засела у него в плече, и поворачиваю по часовой стрелке. Сталь вибрирует в моей ладони, я слышу скрежет, с которым она пилит кость внутри сустава. Он взвывает и хватается за мою руку здоровой рукой, а я сдергиваю с него капюшон.

И вижу длинное костистое лицо липканского дворянина, серое от боли, мокрые от пота седые пряди, прилипшие к запавшим щекам. Он часто дышит сквозь стиснутые зубы, не давая воплям вырваться наружу: из последних сил блюдет липканскую честь.

Ламорак командует ему:

– Встань!

Я уже приготовился к тому, что старый сукин сын будет перечить нам во всем, но он неожиданно слушается – одну за другой подбирает свои паучьи конечности и встает. Через плечо я оглядываюсь на Ламорака, и все становится понятно. На его суперсовершенном лице застыло знакомое трансцендентное выражение – концентрация мыслевзора.

– Питание твоего костюма, – шепчет Ламорак. – Дай его мне.

Механически, точно робот, Аркадейл запускает здоровую руку за пазуху своего комбинезона. Глядя перед собой стеклянными глазами, палач говорит так, будто не ведает, что в это же время творит его рука:

– Не воображайте, будто вы сбежите…

Продолжая в том же духе, он извлекает из-за пазухи черный блестящий камешек размером с горошину. Я уже видел такие раньше – это гриффинстоун.

Их находят в брюхе у звероптиц размером с коня-тяжеловоза; в каждом таком камешке заключен неимоверный запас магической энергии. В отличие от драконов, которые подключаются к магическому Потоку так же легко, как люди-чародеи или маги из Перворожденных, грифоны полностью полагаются на силу этих камней, которые они носят в своих мускулистых подбрюшьях. Без гриффинстоунов они не могут ни летать, ни даже ходить толком, что вполне естественно для такого извращения, как помесь орла со львом; зато с камнями они летают как боги, крутят в воздухе рисковые пируэты, становясь опасными пернатыми хищниками, а заодно и крупной, удобной мишенью для охотников за их камнями. Неудивительно, что грифонов теперь раз-два и обчелся, а гриффинстоуны редки и чудовищно дороги, даже такие крошечные, как этот.

Двигаясь механически, точно робот, Аркадейл подходит к Ламораку и протягивает ему камень. По лицу Ламорака расплывается улыбка, глаза закрываются – глядя со стороны, можно подумать, что он кончил.

– Хорошо, – шепчет он. – Теперь можно идти.

– Ты что, не слышал? – говорю я Рушалю и кивком показываю на лестницу. – Шагом марш!

Когда мы вскарабкиваемся на верхнюю ступеньку, Рушаль уже едва пыхтит под тушей Ламорака; плохо дело. Я переступаю через двух охранников, валяющихся без сознания – оба, однако, еще дышат, – и киваю Таланн:

– Надо выбираться отсюда. Запрем дверь с той стороны.

– Подожди, – шепчет Ламорак еле слышно. – Одну секунду.

– Что еще?

Вместо ответа Ламорак поднимает кулак с зажатым в нем гриффинстоуном, и его глаза опять закрываются.

– Возьми скальпель, – ясно выговаривает он, и под нами, на возвышении посреди Театра Истины, Аркадейл выполняет его приказ. – Око твое согрешило против тебя, – говорит Ламорак, и в его голосе я слышу сарказм, вот уж на что я никогда не считал его способным. – Вырежь его.

Безэмоционально, как робот, Аркадейл по самую рукоятку вводит скальпель в свою левую глазницу.

Таланн сдерживает позыв к рвоте и восклицает:

– Мать!..

– …Твою за ногу, – добавляет Ламорак, скаля желтые зубы. – Мать твою за ногу.

Кровь вперемешку с какой-то прозрачной жидкостью течет по щеке Аркадейла, пока он, как пилой, орудует скальпелем в глазнице. Рушаль стонет от отвращения и ужаса.

– Мм… – говорю задумчиво я, – напомни мне, чтобы впредь я тебя не огорчал.

Оказавшись в коридоре, мы захлопываем за собой дверь и задвигаем засов. Пока Ламорак добывает огонь для лампы, Таланн наклоняется ко мне и шепчет:

– Как же мы поднимем его наверх по веревке? – Она кивает на Ламорака. – Сам же он не сможет по ней залезть.

– Мы не полезем по веревке. – Я киваю через плечо в ту сторону, откуда мы пришли. – Этот шанс упущен – скоро придут дневные кашевары, а с ними охрана. Но есть другой путь.

– Какой?

Я ухмыляюсь:

– А ты, значит, думала, что я полез сюда, не имея запасного варианта? Кто я, по-твоему, любитель?

– Но как мы туда попадем?

– В этом-то все дело. Придется пройти через Яму.

– Через Яму? – Таланн таращит на меня глаза. – Ты что, спятил?

– Выбора нет. – Я пожимаю плечами. – Ты спрашиваешь, какой отсюда есть выход? Через Шахту.

Ламорак и Таланн мрачно переглядываются, а Рушаль заметно бледнеет – всем известна репутация Шахты. Но Ламорак сжимает гриффинстоун, и Рушаль успокаивается; в его обмякшие пальцы мы вкладываем фонарь.

– За мной.

Мы идем по коридору, когда из-за угла появляется сторожевой отряд из четырех человек.

Солдаты узнают нас не сразу, зато Таланн мгновенно вскидывает арбалет. Стражник еще только открывает рот, чтобы скомандовать: «Замри», как тут же падает со стрелой в горле.

Странно, но стрела, наискось пробив ему горло и выйдя через основание шеи, не сразу валит его с ног; некоторое время он стоит, уже мертвый, и покачивается взад-вперед. Его товарищи беспорядочно палят кто куда, стрелы бьются в каменные стены, высекая из них искры. Что-то ударяется в мое правое колено сбоку с таким звуком, как будто отруб говядины с размаху шлепается на колоду мясника. Стражники отбегают назад, за угол, чтобы перезарядить арбалеты и позвать на помощь, а их предводитель наконец падает лицом вниз.

Я бросаюсь за ними, но моя нога подгибается, и я тоже падаю. Таланн бежит за мной: она перескакивает через мою голову, пока я, сидя на полу, ощупываю колено и чувствую, как между пальцами у меня сочится кровь. Но Таланн не останавливается: упругими скачками легконогой газели она летит к повороту. Один из стражников, видимо храбрый до глупости, высовывается из-за угла раньше других, но она уже наготове. Похоже, эта девчонка не умеет промахиваться.

Он еще только целится, а Таланн уже взмывает в воздух и стреляет из верхней точки дуги, используя ее как опору, которая позволяет ей не промазать. Всего три метра отделяют ее от стражника, когда ее стрела впивается ему в сердце. На нем доспехи, но с такого расстояния они не помогут: стрела пробивает кольчугу и входит в плоть.

Таланн бросает арбалет и, не замедляя движения, ныряет за угол, мимо убитого стражника, который еще кряхтит. Стоны тут же переходят в крики «На помощь!», и я слышу привычную музыку ближнего боя, когда плоть всхлипывает под ударами кулаков и ног.

Я уже понял, что́ у меня с коленом: на полу рядом со мной лежит стальная арбалетная стрела – я еще едва не споткнулся об нее, когда побежал. Расплющенный наконечник согнут. Кто-то из стражников выстрелил наудачу, стрела вонзилась в камень, отскочила и на излете ударила меня в колено. Хотя ударная сила стрелы ушла в основном в камень, но и остатков хватило, чтобы она врезалась мне в колено, точно булава. Нога онемела, я не чувствую даже пальцев, – наверное, кость треснула. Значит, через пару минут накатит дикая боль. А если удар пришелся точно под коленную чашечку… нет, об этом я даже думать не хочу.

Видно, сегодня у меня не лучший день.

Но подсчитывать потери некогда: разберусь потом, когда буду уверен, что выживу.

Звуки рукопашной стихают, из-за угла показывается Таланн, очень довольная собой.

– Ранена? – спрашиваю я.

– Кейн, – на полном серьезе отвечает она, – я же только разминаюсь.

Да, она же мастерица на разные впечатляющие фокусы, как же я забыл.

– Ты прямо находка, – слабеющим голосом говорю я.

Она пожимает плечами и улыбается мне так, что я сразу понимаю: не будь ее лицо измазано тюремной грязью, я бы ослеп.

Так, ступню между тем словно отрубили – не чувствую вообще. Зато икру колет так, словно в нее вгоняют крошечные булавки, добела раскаленные.

– Помоги мне встать, – командую я. – Хотя вряд ли я смогу идти.

Ее рука обхватывает мою руку – оружие к оружию, – и она с удивительной легкостью одним рывком ставит меня на ноги. Ее взгляд пронзает меня, точно удар копья. Когда же моя жена смотрела на меня так в последний раз?

Нет, нельзя об этом думать сейчас.

Колено сбоку мокрое и раздулось так, что стало похоже на сардельку в кожаной оболочке штанины; кости вроде бы целы, но из-за онемения и отека нога точно чужая.

Надо идти вперед и надеяться на лучшее.

Мускулистое плечико Таланн всовывается мне в подмышку, и девушка становится моим живым костылем. Рушаль с Ламораком на плечах стоит, качаясь, посреди коридора; Ламорак висит на нем, голова болтается, как у летчика-истребителя под конец двухдневного беспосадочного перелета.

Крики – ответ на призывы недавних жертв Таланн – долетают до нас спереди, со стороны Ямы.

Таланн бросает взгляд сначала на Рушаля, по бледному лицу которого текут капли пота, затем на мое колено:

– Нам их не обогнать.

– Ни фига, прорвемся. Ламорак, нам нужна помощь. – Я беру его за плечо и легонько встряхиваю. – Эй, очнись, парень. Сейчас сюда сбежится стража. Можешь их как-нибудь отпугнуть?

Он смотрит на меня так, словно не видит:

– Немного. Мм… почти ничего… мечники, знаешь… паршивые колдуны…

Я снимаю руку с плеча Таланн и изо всей силы закатываю ему оплеуху раскрытой ладонью:

– Очнись! У нас нет времени, ты, сопливый мешок дерьма! Соберись, или я перережу тебе глотку, и мы попытаем удачи без тебя.

Проблеск сознания появляется в его глазах, кривая ухмылка изгибает губы.

– Легко быть крутым… с безоружным человеком со сломанной ногой… Ладно, я кое-что придумал.

Он резко встряхивает головой, как будто будит себя:

– Только следите за этим… моим конем… а то я не могу направлять его и… еще этим дерьмом заниматься.

– Не боись. – Я вытягиваю из потайных ножен в районе ребер длинный боевой кинжал, при виде которого бледный призрак интеллекта начинает просвечивать сквозь физиономию Рушаля. Я сую ему под нос острие кинжала. – Это – твоя шпора. Постарайся, чтобы она как можно реже втыкалась тебе в бок, да?

Рушаль дышит тяжело, с присвистом, нечленораздельно бормочет что-то себе под нос, и мы все вместе хромаем вглубь Донжона, а впереди нарастает топот сапог.

Они как раз между нами и Ямой, так что мы сворачиваем, чтобы обойти их кругом. Время от времени Ламорак бормочет: «Угол», и мы делаем поворот; вдруг на нас выскакивает один из патрулей, но солдаты как сумасшедшие тычут пальцами совсем в другую сторону и всей гурьбой устремляются прочь, в коридор, перпендикулярный нашему. Не знаю, что за Иллюзию замутил Ламорак, но она явно работает.

Теперь уже весь Донжон звенит от криков стражи; солдаты то зовут друг друга, то орут друг на друга; командиры отдают противоречивые приказы и спорят о том, куда мы пошли. Короче, все идет отлично, но есть одна беда: стражи слишком много, а Ламорак слабеет и теряет связь с реальностью.

Все чаще и чаще патрули показывают пальцами на нас. Это значит, что они видят нас, а не Иллюзию. Один даже пытается стрелять, но в самый последний момент Ламорак дергает головой, как нарколептик, и стража, снова запутавшись, пробегает мимо.

К представлению подключаются заключенные, разбуженные воплями стражи. Как все зэки мира, они забавляются, передразнивая охрану:

– Туда! Сюда! В другую сторону! У тебя что, глаза на жопе?

А то и просто вопят, чтобы утопить все прочие звуки в потоке несмолкающего шума.

Мы сворачиваем раз, еще раз, избегая встречи с патрулями, и наконец за очередным поворотом видим ровное зарево – это горят факелы в Яме.

Я гашу фонарь, который тащит Рушаль. В желтовато-розовом свечении Ямы его лицо кажется мне совсем серым и каким-то обвисшим – черт, да он выглядит хуже Ламорака. Грудь ходит ходуном, по щекам бегут слезы.

– Не могу больше, – шепчет он опять и опять и еще: – Не убивайте…

Да, я бы пожалел бедного ублюдка, если бы забыл, какому гнусному ремеслу он учился.

Кивком я приказываю остальным ждать, а сам, крадучись и прижимаясь к стенке, хромаю по дуге коридора к его устью, чтобы выглянуть наружу.

То, что я вижу, мне совсем не нравится.

Дверь в Шахту оказалась ровно на противоположной стороне, то есть в тридцати с лишним метрах от нас – таков диаметр Ямы. А это значит долгий кружной путь по балкону, к зеленым от старости двойным бронзовым дверям и заветной лесенке за ними – к тем нескольким ступеням, которые ведут в здание Суда.

А у дверей под прикрытием каменного парапета высотой по пояс стоят девять человек в доспехах с арбалетами наготове. Им наверняка приказано охранять дверь даже ценой своей жизни.

Тихо, так чтобы никто не услышал, я шепчу:

– Мы по уши в дерьме.

Может, еще не поздно передумать и бросить эту затею с побегом?

Но я оптимист в душе и в любом положении всегда вижу лучшее: хорошо, что нам хотя бы не придется пробиваться через Яму, битком набитую заключенными, вопящими и ухающими как черти. И лучше уж захлебнуться кровью, когда тебе пробьет легкое арбалетная стрела, чем попасть живым в Театр Истины.

Я крадусь назад, к тем, кто ждет меня в темноте.

– Таланн, ты не забыла, что́ я просил тебя передать Паллас Рил, если я не выберусь?

Ее лицо каменеет, она упрямо трясет головой:

– Я все забыла, и не трать время на то, чтобы повторять. Мы выйдем отсюда все, или не выйдет никто.

Вот настырная.

– Ламорак, слышишь меня?

Стеклянными глазами он смотрит куда-то поверх моей головы так, словно разглядывает нечто скрытое в камне. Я трясу его раз, потом другой, пока сознание наконец не начинает брезжить в его взгляде.

– Ламорак, черт тебя побери, ты должен сказать Паллас, что она офлайн, ясно? Когда встретишь Паллас Рил, скажи ей, что она офлайн.

– Паллас? – хрипло бормочет он. – Кейн… черт, Кейн, прости…

Он все еще в своем мире.

– Некогда об этом сейчас. Слушай меня внимательно: Паллас умрет через три дня, а может, и меньше, всего через два. Слышишь меня? Паллас умрет!

Ламорак хмурится и опускает голову на плечо Рушаля, – похоже, мои слова все же доходят до него, медленно, но верно. Зато Таланн смотрит на меня с недоумением и подозрительно щурится:

– Почему Паллас умрет через три дня? Она ранена? Или ее отравили? И что такое офлайн?

Борясь с нарастающим отчаянием, я цежу сквозь зубы:

– Таланн, клянусь, если когда-нибудь у меня появится хоть малейшая возможность объяснить тебе, что это значит, я обязательно сделаю это, только не сейчас. А пока просто поверь мне на слово.

– Я верю, но…

– Вот и хорошо. Ламорак, ты понял? Передай ей, что она офлайн.

Его брови медленно сходятся у переносицы.

– Офлайн… Паллас офлайн? Кровавые боги, Кейн… она же умрет!

– Да. – Теперь у нее есть два шанса: если кто-то из нас вырвется отсюда и вовремя передаст ей мои слова, то она может успеть добраться до точки перехода и выжить. – Ладно, все за мной.

Я веду их к выходу из коридора. Не дойдя до него буквально нескольких шагов, мы прячемся в тени, чтобы нас не увидели стражники напротив.

– Нам надо добраться вон до той двери, и все, – говорю я.

Таланн каменеет лицом, глядя, куда я показываю, но молчит. Она не хуже меня понимает, какую убийственно жестокую тактическую задачу представляет для нас пробег по длинной дуге балкона. Я тяну ее назад, чтобы проинструктировать подальше от ушей Рушаля. Хотя далеко идти незачем: шум стоит такой, как в каком-нибудь гребаном ночном клубе.

– Нам только пройти ту дверь, и мы на воле. Внизу Шахты есть выгребная яма, точнее, просто каменная дыра, куда сбрасывают мертвецов. Она глубокая, на дне куча дерьма, на уступах стен гниют трупы, а внизу течет подземная река. По ней мы и выберемся. Ясно? Прыгай вниз, но не плыви, просто задержи дыхание, и пусть течение само тебя несет, а ты считай до шестидесяти. Считать будешь так: раз-Анхана, два-Анхана, три-Анхана. Скажешь «шестьдесят» – и плыви в сторону, поток узкий, ты скоро упрешься в стену. Ламорака не отпускай – он может сделать свет. Вы окажетесь в пещерах под городом. Если я буду с вами, то хорошо – я знаю их как свою ладонь. Если меня не будет, то иди вверх и все время кричи: рано или поздно тебя услышат Воры, они часто ходят теми пещерами по своим делам.

– Откуда ты все это знаешь?

Откуда, откуда – Ма’элКот показывал мне карту, вот откуда. Запасной путь отступления, на случай если в кухне что-то пойдет не так. Я угрюмо усмехаюсь:

– Я много чего знаю об этом городе. Здесь же, считай, моя родина.

И мы возвращаемся к Рушалю, который стоит, привалившись к стене и изнемогая под тяжестью Ламорака.

– Ладно, – говорю я, – пошли. – (Рушаль скулит, слезы ручьями текут из его глаз.) – Расслабься, парень. Нам только до Шахты добраться, дальше ты нам не понадобишься. У нас ведь нет причин убивать тебя, а? – (Он мотает головой, но как-то неуверенно.) – Ламорак, тебе придется поработать. Займи чем-нибудь стражу, пока мы будем бежать.

Дыхание с клекотом вырывается из его горла – миг-другой, наконец он выдавливает из себя слова, которые я еле различаю за гомоном заключенных:

– Я… ничего не осталось, Кейн… прости…

Черт. Ну что ж, хорошего, как говорится, понемногу.

– Ладно, – говорю я, – попробуем так. Становитесь на четвереньки и ползите. Из-за парапета не высовывайтесь.

– И это называется план? – возмущается Таланн. – Ты хотя бы представляешь, каково ползти в такой широченной блузе?

– Ничего, справишься. Ты первая. И дай мне арбалеты, я пойду замыкающим.

Она отдает мне арбалеты, два колчана и начинает подвязывать подол вокруг бедер. Рушаль скулит:

– Я не смогу… Пожалуйста… У меня не получится…

– …Смогу ползти, – шелестит Ламорак. – Он нам не нужен…

– Не сможешь, нужен. А ты… – Я тычу арбалетом в Рушаля. – Меня не интересуют твои проблемы. Устанешь – представь, каково тебе будет со стрелой в жопе. Шевелись!

Рушаль отскакивает от меня с такой прытью, какой не проявлял ни разу с тех пор, как был назначен конем, а я поворачиваюсь к Таланн:

– Когда доберешься до двери, не жди меня, открывай сразу. Я буду идти за вами.

Они опускаются на четвереньки и тягуче-медленно выползают на свет. Я задерживаюсь в тени, где, распластавшись по стене и зажав в каждой руке по арбалету, наблюдаю за девятью стражниками напротив.

Три минуты – вот все, чего я прошу. Тишалл, если ты слышишь меня, если ты вообще существуешь, дай мне всего три минуты, и я справлюсь.

Таланн уже скрылась за поворотом, Рушаль ползет за ней, прижавшись к стене так плотно, как только позволяет груз, – Ламорак льнет к нему, словно детеныш шимпанзе к матери.

Я поднимаю арбалеты так, что стрелы, случись мне спустить тетивы, полетят вверх, мимо моей головы. От тяжести оружия скоро начинает ломить плечи, а когда я переступаю с ноги на ногу, чтобы сместить центр тяжести, острая боль пронзает мое правое колено. Надеюсь, я смогу бежать. Я вспоминаю дыхательное упражнение из тех, которым меня давным-давно учили в монастырской школе, и ухитряюсь с его помощью притупить боль.

Дверь в Шахту заперта и неподвижна. Как только она шевельнется хоть чуть-чуть или стражники рядом с ней проявят малейшие признаки беспокойства, я выпрыгну, выстрелю из обоих арбалетов, чтобы отвлечь их внимание, и побегу. Может, мне даже повезет снять выстрелом хотя бы одного из стражей. А для них поразить цель, движущуюся по дуге с такой скоростью, на какую способен я, будет задачей не из легких.

Хотя сегодня моя скорость вряд ли будет столь уж велика. Колено болит так, словно его медленно зажимают в тисках.

Надеюсь, никто из этих парней напротив не стреляет так же метко, как Таланн.

Никаких признаков тревоги. Похоже, всё сработает. У нас получится.

Эх, черт подери, до чего же я люблю такие переделки.

Ради них я живу. Это они сделали меня таким, какой я есть. В насилии есть своя чистота, она заключена в отчаянной борьбе за то, чтобы вырвать свою жизнь из лап смерти, и уж тут любая философия со своим сухим поиском истины просто отдыхает.

В такие мгновения, как это, когда все ставки сделаны и все правила отменены, серая реальность будней тускнеет, моральный туман рассеивается, и остается один жестокий выбор: черное или белое, смерть или жизнь.

Хотя даже они, смерть и жизнь, не главное для меня сейчас. Они – лишь побочный продукт, следствие, внешнее выражение сущностного выбора. Насилие – вот что для меня главное, вот что я предвкушаю. Сейчас я выйду из укрытия и поставлю свою жизнь и жизни своих друзей на карту моего дара к убийству, и соленый прилив кровопролития осенит меня благодатью: святой ощутит прикосновение своего бога.

И тут мои поэтические излияния прерывает Рушаль: он выскакивает из-за каменного парапета, точно бумажная мишень в тире. Обеими руками он держит висящего на нем Ламорака за руки – тот, кажется, отключился. Из-за шума внизу я едва различаю истерические вопли Рушаля:

– Не стреляйте! Не стреляйте! Это один из них!

Что я там говорил? По уши в дерьме? Выше бери – по самую маковку!

Я вылетаю на балкон – убил бы этого сукина сына, если бы не боялся зацепить Ламорака, – и навожу арбалеты на стражу на той стороне Ямы. Хорошо им там, беречь некого: не успеваю я поднять два своих арбалета, как с той стороны прилетают восемь стрел. Некоторые пролетают мимо, но пять штук пробивают Рушалю грудь и швыряют его на стену. Он съезжает вдоль нее на пол, и Ламорак вместе с ним.

Я стреляю с бедра. Одна моя стрела ударяется о край каменного парапета, высекает из него сноп искр и уходит вверх, вторая попадает одному из стражников в ребра. Расстояние между нами никакое, кольчуга на такой дистанции не защита, так что стальной стержень погружается в тело целиком, только оперение торчит из раны. Убитый падает спиной на бронзовую дверь, которая открывается, и из нее вытекает новый поток солдат…

Я резко ныряю за парапет, где заново взвожу пружины арбалетов и накладываю новые стрелы, а тем временем кто-то из солдат коротко трубит в рог – звук разносится по всему Донжону.

Так-так, дело становится все сложнее.

Надо бежать в другую сторону, чтобы отвлечь стражу, но не успеваю я разогнуться, как что-то со свистом пролетает мимо меня, и я получаю такой удар сзади, как будто меня с размаху треснули в плечо молотом. Я лечу на пол, качусь и вижу, как рядом со мной падает выпачканная кровью арбалетная стрела, а за ней четыре солдата бегут во весь опор по моему коридору.

Значит, отсюда уже не выбраться, но я не чувствую в себе достаточно героизма, чтобы торчать на этом балконе ради пятисекундного развлечения случайных зрителей.

Двое солдат из коридора бегут ко мне, еще двое останавливаются, поднимают арбалеты и целятся мне в голову.

Я бросаю арбалеты и делаю кувырок, одновременно вынимая из ножен на щиколотках два коротких ножа, которые не глядя бросаю назад синхронным движением обеих рук. Бросок слабоват, но тут никакой силы и не нужно: главное, что летящие ножи заставят их моргнуть и помешают целиться.

Я хватаю с пола арбалеты, швыряю их через балконную ограду вниз, отправляю туда же колчаны. В Яме раздается кровожадный рев: кто-то из заключенных внезапно обрел оружие. Я же, недолго думая, бросаюсь на нападающих и хватаю одного из них за ворот кольчуги. Опрокидываясь на спину, я въезжаю ногой ему под дых и подбрасываю его в воздух. Он перелетает через перила и с воем рушится в Яму.

А я завершаю кувырок и вскакиваю на ноги. Второй нападающий успевает затормозить только на балконе, причем с таким видом, как будто ему очень не хочется иметь со мной дело в одиночку.

– Эй, погоди… – начинает он, а я прыгаю на него и разбиваю ему рот прямым коротким ударом.

Пока он промаргивается, я хватаю его одной рукой за шею, завожу локоть под подбородок и поворачиваю так, что его ноги отрываются от пола. Его счастье, что он вовремя напряг шею – позвонки выдержали, – но инерция движения перебрасывает его через парапет, и он летит за своим дружком в Яму. Кстати, у обоих были перевязи с арбалетами.

Значит, теперь вооружены уже четверо заключенных.

Двое в коридоре все еще возятся со своими арбалетами: один еще даже тетиву не взвел, второй трясущимися руками пытается вставить стрелу в бороздку. Я скалюсь и пальцем маню их к себе. Они тревожно переглядываются.

Я приближаюсь, и у обоих сдают нервы: они поворачиваются ко мне спиной и бросаются наутек. Как только они набирают приличную скорость, я снова выскакиваю на балкон, где бросаюсь к Рушалю с Ламораком.

В меня летят стрелы, две-три проходят так близко, что успевают обдать меня осколками камня, высеченными из стены, еще одна цепляется за мою кожаную тунику и царапает мне ребра. Тут я замечаю, что стража на той стороне Ямы занята: отстреливается от тех, кто внизу, значит эти стрелы послали не они. На балкон между тем высыпают все новые и новые стражники, но у меня нет времени их разглядывать.

Плечо работает нормально, хотя я чувствую, как по нему расползается скользкое теплое пятно. Значит, стрела не зацепила кость, а только пробила трапециевидную мышцу возле шеи, в паре дюймов от позвоночника. Зато в правое колено на каждом шагу точно железнодорожный костыль вгоняют.

Я бегу по дуге балкона и вижу Таланн: скорчившись на полу, чтобы оставаться под прикрытием перил, она пытается оторвать Ламорака от Рушаля.

– Беги! – кричу я ей. – К двери, быстро; я их дотащу!

Услышав меня, она вскидывает голову, кивает и кувырком назад ставит себя на ноги. Девчонка уже бежит, когда двое стражников с той стороны Ямы нацеливают на нее свои арбалеты.

Я воплю:

– Ложись!

Но они не успевают выстрелить: в Яме раздается приглушенное «дз-зын-нь», и две стрелы уходят мимо солдат в воздух. Оба живы, но промазали.

Солдаты, которые прибежали по тревоге из здания Суда, стреляют вниз, в Яму. Шестеро бегут мне навстречу: четверо новых плюс те, кого я напугал раньше.

На принятие решения у меня есть пятнадцать секунд.

Я хватаю Рушаля за обмякшую руку и тащу. Ламорак взвизгивает, как от сильной боли, – ничего, потерпит, зато живой, – а Рушаль конвульсивно вздрагивает и стонет; даже с пятью стрелами в груди он будет умирать еще минуты две.

Тут я понимаю, в чем дело: стрела, которая пробила Рушалю грудную клетку сразу под ключицей, вошла и в Ламорака и соединила их тела.

А стража уже бежит к нам, торопится, сокращая расстояние – сорок футов, тридцать.

Я сую пальцы ноги, словно клин, между грудью Ламорака и спиной Рушаля; мы все трое орем – они от боли, я – собирая истерическую энергию, которая дает мне силы рвануть Рушаля вверх и удержать его на весу, словно спящего ребенка. Кровь хлещет у Ламорака из разреза на животе и глубокого прокола с рваными краями у правого соска.

– Беги, мудила, дуй что есть мочи! – воплю я и для бодрости отвешиваю ему пинка в ребра, а сзади на меня уже надвигается стража.

Ламорак перекатывается на живот и со стоном начинает убегать на карачках.

Когда я разворачиваюсь навстречу солдатам, Рушаль лежит у меня на руках. Его я и кидаю в их командира. Два тела сталкиваются с громким хрустом, Рушаль вопит и цепляется за солдата, тот, ругаясь на чем свет стоит, пытается сохранить равновесие. В пылу борьбы ни один из них не замечает, что они уже вплотную приблизились к перилам; одно неловкое движение, и оба, сцепившись, переваливаются в Яму. Зэки вмиг облепляют их и с воем погребают под собой.

Пятеро солдат стремительно тормозят, перегруппировываются и с дубинками на изготовку пытаются обойти меня с флангов.

Я мог бы сбежать, бросив им на растерзание полуживого Ламорака, – солдаты в тяжеленных кольчугах ни за что не догонят меня, даже хромого. Но я не убегаю, а жду в открытой позе, выставив кулаки пальцами вперед, готовясь принять удары тяжелых, окованных железом дубинок на мясистые части предплечий. Вокруг продолжают свистеть стрелы, вопят люди.

Я вижу, как за спиной стражи из черных жерл коридоров вытекают еще солдаты, – это патрули сбегаются со всего Донжона по сигналу тревоги.

Я жду и глубоко дышу, с усилием прокачивая через легкие воздух.

Моя душа поет.

Солдаты перемигиваются, готовясь к нападению.

Но я атакую первым, отбросив все мысли.

Я бросаюсь к ближайшему, вскользь бью его голенью, а пока он сгибается пополам, выпучив от удара глаза, я уже втыкаю пальцы в глаза второму, потом переношу тяжесть тела на другую ногу, боковым ударом сбрасываю через перила третьего, стремительно разворачиваюсь и ребром ладони ударяю в основание черепа четвертого. Он падает, судорожно дергая руками и ногами.

Я выигрываю.

И вот, когда ликование уже наполняет меня, один из ублюдков все же достает меня сзади – не так чтобы вырубить, но все же достаточно для того, чтобы вышибить воздух из легких. У меня подгибаются колени, от места удара – как раз над почкой – расходятся ледяные волны боли.

Второй солдат метит мне в угол плеча и шеи, и я еле успеваю вскинуть руки, чтобы принять дубинку мясистой частью левого предплечья и ладонью правой руки. И та и другая немеют, удар все же достигает цели, но не ломает мне шею, как было задумано, а лишь вышибает искры у меня из глаз.

Я рычу от боли и локтем въезжаю солдату в морду, а потом успеваю пригнуться, чтобы избежать нового удара сзади. Снизу я врубаю апперкот солдату в пах – он, правда, только хрюкает, хотя мой удар подбрасывает его на цыпочки, – потом хватаю его онемевшими пальцами за пояс и рывком опрокидываю на себя, прикрываясь им, как щитом, от удара другого солдата. Удар силен – я чувствую его через тело, которое лежит на мне, – но недостаточно: доспехи с мягкой подушечкой внутри спасают ему спину, а тот, кому я ткнул пальцами в глаза, похоже, проморгался. Значит, мое дело дрянь.

С чего это я решил, что справлюсь с пятью вооруженными, здоровыми мужиками?

Не зря, видать, в моей семье есть сумасшедшие.

Я спихиваю с себя солдата и выкатываюсь из-под него; отбиваясь, он попадает мне сапогом в глаз, так что у меня искры летят. Я качусь до тех пор, пока не проходит звон в голове, – останавливаться нельзя, иначе меня в два счета забьют до смерти. Когда ко мне возвращается зрение, первое, что я вижу, – блестящий черный камешек, он лежит на полу прямо у меня перед носом.

Я хватаю его, три стражника уже надвигаются сзади, вскинув дубинки для удара. Я оглядываюсь, ища Ламорака, – ага, вон он. Метрах в пяти-шести от меня, чешет на карачках что есть силы. До двери ему осталось метров десять.

– Ламорак! – ору я. – Держи эту хрень, помоги мне!

Он оглядывается, и я запускаю к нему гриффинстоун – так мальчишки на улице играют в шарики. Волшебный камень скачет по каменному полу, но вдруг ударяется о выступ в камне и взлетает высоко в воздух.

Я слежу за его полетом, забыв о страже.

Ламорак щурится, точно не видит камень, точно свет факелов слепит его.

Вот он протягивает трясущуюся руку – где этот гребаный камень? Неужели улетел через перила? – и камень плюхается прямо ему в ладонь.

Пальцы Ламорака смыкаются вокруг камня, а по его лицу снова расплывается улыбка сексуального удовлетворения.

Я слышу его голос, он четко произносит:

– Убивай, пока тебя не убили.

Но я знаю, что говорит он не со мной. Кувырком назад я ставлю себя на ноги, стараясь оказаться подальше от первого стражника, который внезапно делает дубинкой такой широкий замах, что попадает в лицо тому, кто сзади. Удар так силен, что кости черепа крошатся с хрустом. Стражник отлетает назад и падает. Он умирает раньше, чем его тело успевает коснуться пола.

Тогда первый стражник замахивается на третьего, успевает свалить и его, а потом несется навстречу десяти-двенадцати другим парням с дубинками, которые уже спешат к нам.

Ламораку надо сосредоточиться, чтобы поддерживать такую Иллюзию, поэтому я бросаюсь на пол за его спиной и приподнимаю его, обхватывая руками вокруг торса. Десять метров – столько отделяет нас теперь от свободы. Никто не стреляет в нас: стража у двери по-прежнему отбивается от зэков из Ямы. Я смотрю вперед…

Таланн открывает дверь.

Дверь открывается на балкон, она такая широкая и массивная, что перегораживает проход, и Таланн, прячась за ней, как за огромным стоячим щитом, подпускает к себе стражников, по одному зараз. Блуза на ней окрашена красным; трудно сказать, ее ли это кровь.

Я тащу к ней Ламорака; нога болит адски, я едва дышу – когда же все это, к хрену, кончится?

Тем временем наш дрессированный стражник падает под градом ударов: двое бывших друзей стоят над ним и молотят его дубинами по голове, с каждой секундой делая ее все больше похожей на кашу. Ламорак пробует заарканить другого, но тоже еле дышит, к тому же он потерял много крови, и задуманное оказывается ему не по силам – алая струя брызжет из его носа, и он повисает у меня на руках.

Стражники бегут к нам, с каждым шагом их становится все больше. Я оглядываюсь через плечо – мы почти у цели. Когда я дотаскиваю Ламорака до двери, Таланн уже использует два моих ножа в рукопашной схватке. Клинки так и мелькают в воздухе, стиль сложный, что-то похожее на вин-чун. Все кончается тем, что один клинок рассекает нападающему сухожилие той руки, в которой он держит дубинку, а второй вспарывает ему нежную кожу под подбородком.

Таланн пинком отбрасывает свежий труп на руки тому, кто подбегает за ним, и мы устремляемся в раскрытую дверь. Я бросаю Ламорака, как куль с мукой, хватаю ее сзади за блузу и затягиваю в Шахту спиной вперед. Она с воплем изворачивается так, что оказывается лицом ко мне, но, узнав меня, останавливает клинок в паре дюймов от моего глаза.

Одним броском я оказываюсь у двери. Захлопываю ее прямо перед носом стражи и упираюсь ногой в стену, чтобы не дать страже открыть ее снова.

– Не ждать тебя, говоришь? – бросает она мне, часто дыша. – Ты следом за мной?

– Заткнись, – говорю ей я.

В Шахте темно, не считая узкой полоски рассеянного света факелов под дверью. С той стороны дверь пару раз тянут, причем так сильно, что у меня что-то хрустит в поврежденном плече.

– Что теперь?

– Ждать.

Я отпускаю дверь, переношу вес тела на переднюю часть одной стопы и выхватываю длинный нож. Дверь снова тянут, она распахивается, я бросаюсь вперед, занеся нож, как фехтовальщик – саблю, и загоняю его в рот ближайшему стражнику. Нож вышибает передние зубы и разрезает щеки до самых челюстных суставов. Стражник отшатывается и, завывая, валится на спину. Я захлопываю дверь и снова вцепляюсь в нее обеими руками.

– А теперь, – тихо говорю я, – подождем, когда им придет в голову идея…

– Какая идея?

Вдруг дверь начинает вибрировать так, что я обеими руками чувствую эту вибрацию, – с гулким «чан-н-нк» засов встает на место.

– Вот эта. Они заперли дверь снаружи. Считают, что мы никуда не денемся, пока они разберутся со своими проблемами, а их сейчас хватает и без нас.

Массивная дверь не только загораживает свет, но и поглощает звуки; тихие жалобные голоса внизу спрашивают друг друга, что происходит.

Метательный нож, который я ношу в чехле между лопатками, как раз подойдет. Я нащупываю щель между дверью и косяком, просовываю в нее клинок и рукояткой другого ножа вбиваю как можно глубже. В детстве я заклинивал так дверь квартиры, где я рос, при помощи монетки. Конечно, когда стража решит вломиться сюда, нож их не удержит, но все же задержит, а главное, мы услышим, когда они начнут ее взламывать.

Из кармана на поясе штанов я вытаскиваю зажигалку Кирендаль и зажигаю ее на ощупь. Маленькая лужица колеблющегося света выхватывает из тьмы глаза – они смотрят на нас с тревогой.

– Что происходит? – шепчет кто-то. – Вы не стража – неужели за мной все же пришли?

У Таланн перехватывает дыхание, а я кладу руку ей на плечо:

– Не отвечай. Этим людям мы ничем не поможем. Говорить с ними – значит давать им несбыточную надежду.

И тут нас настигает запах: прогорклый пот, дерьмо, и сладковатая вонь гангрены, и густой смрад – это газы выделяются из раздувшихся трупов внизу. Вонь обжигает горло, слезы льются из глаз. Я отдаю Таланн зажигалку:

– Иди вперед. А я потащу нашего спящего красавца.

В тощем свете зажигалки Ламорак выглядит еще хуже: кровь, которая раньше текла из раны на его груди, теперь еле сочится. Не знаю, выживет ли он. Черт. Ну ладно. Хотя бы из Театра Истины я его вытащил, и то уже кое-что.

– Держись, сукин сын, – шепчу я и шлепаю кляксу Ма’элКотовой мази ему на грудь – может, хоть кровь остановит. Потом я забрасываю его на плечо, как делают пожарные, отчего мои собственные раны – колено и плечо – громко напоминают о себе. – Не умирай. Как я посмотрю Паллас в глаза, если ты умрешь здесь? Она же ни за что не поверит, что это не я тебя убил.

Мы спускаемся по длинной-длинной наклонной Шахте, пол которой высечен в камне ступенями. Они скользкие – на них оседает влага от дыхания сотен пленников, которые содержатся здесь прикованными к потолку за запястья.

Шахта примерно пяти метров в поперечнике, достаточно широкая, чтобы заключенные, прикованные цепями в бесконечный двойной ряд вдоль ее стен, не могли добраться до нас, когда мы идем посередине. Они все голые, их тела покрыты дерьмом, их собственным и тем, что скатывается с тех, кто стоит выше.

Пленников Шахты расковывают лишь в том невероятном случае, если кого-то из них вдруг выпускают из Донжона. Их кормят – так, чтобы они только не умерли от голода, – и держат прикованными к стене до самой смерти. Их экскременты стекают вниз, в канализацию, поэтому те, что в самом низу, стоят в дерьме постоянно. Изредка – примерно раз в месяц – стража приходит сюда, чтобы снять с цепей трупы и окатить Шахту водой из бочек. Трупы не выносят. А сбрасывают в ту же канаву, где они и гниют.

Наш крошечный пузырек света скользит мимо мужчин и женщин, испытывающих такие страдания, что они давно превратились уже даже не в животных, а в нечто почти неодушевленное: каждый из них – комок нервов и сгусток гниющих язв, медленно дотлевающих до смерти среди вони и кромешной тьмы.

Сам Данте и тот сомлел бы в этом аду. Таланн едва держится. Я вижу, как подрагивают ее плечи, слышу редкие сдавленные всхлипы и мольбу, лихорадочно посылаемую Великой Матери. Чтобы Она явила милость и избавила этих несчастных от жизни.

Я уже говорил, что восхищаюсь Ма’элКотом, и это действительно так, но, когда я почувствую, что он начинает нравиться мне по-настоящему, я вспомню эту Шахту и эту тюрьму, которые находятся в полной его власти и где он мог бы изменить все в одночасье, если бы только захотел.

Хотя родиться у нас в трущобах для Трудящихся тоже не большая радость. Дерьмо, оно и там течет с горы, зато здесь оно убивает быстрее.

Нарастающая боль у меня в груди – это оттого, что я тащу тяжеленного Ламорака. Слезы на глазах – от едкой вони. А тошнота, переходящая в позывы к рвоте, – это от…

И тут далеко позади со скрипом открывается тяжелая дверь, и я, оглянувшись, вижу расширяющуюся полоску света. Все, наше время вышло.

– Я вижу! – хрипло шепчет Таланн, которая смотрит вперед и вниз. Значит, она про сточную канаву.

– Хорошо. Доберешься туда, не замедляй шага. Зажигалку погаси и зажми в кулаке. Пока Ламорак не очнется, другого света у нас не будет. Как только коснешься ногами дна, сразу уходи в сторону. Мы с Ламораком идем следом.

Мы достигаем сточного колодца: это просто дырка в каменном полу, судя по ее неровным краям естественного происхождения. Слышно, как где-то внизу журчит ручеек.

Над нами раздаются громкие голоса, топают подкованные сапоги. Еще немного – и стража начнет стрелять: потолок в Шахте низкий, но арбалетам это не помеха, их стрелы летят по прямой, а не по дуге.

Яркие фиалковые глаза Таланн мелькают передо мной и тут же гаснут: она погасила зажигалку. Нас обступает кромешная тьма, густая, хоть ножом режь.

Ее рука ложится на мою руку, я чувствую ее губы на моих губах; и тут же ее место занимает пустота.

Кажется, вечность прошла, прежде чем снизу до меня доносится ее крик:

– Прыгай!

Я набираю воздуха в грудь, поудобнее перекладываю на плечах Ламорака: мне требуется вся моя отвага до последней капли, чтобы заставить себя прыгнуть в зияющее жерло колодца.

Мы всё летим, летим, бьемся о камни, съезжаем по стенкам, скользким от дерьма; ни черта не видно – ни сколько мы пролетели, ни сколько еще осталось, – мы кувыркаемся, ударяемся, летим вниз…

И наконец приземляемся на кучу чего-то мягкого, пружинящего, деревянно потрескивающего под нами и вокруг нас.

Я выбираюсь на поверхность, стараясь не задумываться о том, что попадает сейчас мне в раны на плече и на колене.

– Таланн?

Вспыхивает свет. О господи, неужели и я сейчас такой страшный? Все ее тело покрыто не пойми чем. Мое обоняние отказало еще пару минут назад, в Шахте, так что по запаху определить я не берусь. Куча, в которую мы угодили, – это человеческие трупы, покрытые наносами экскрементов.

Ну ладно, с этим я еще справлюсь: ритуал Перерождения был не намного лучше.

При свете крошечного чадящего язычка пламени мы находим Ламорака. Подземная река всего в паре метров от нас. Только благодаря ей куча, из которой мы вылезли, не доросла еще до края колодца и не забила его снизу – какую-то часть того, что падает сверху, постоянно уносит река.

Ламорак отрубился намертво; остается лишь один способ не дать ему утонуть. Я снимаю с себя ремень, армированный металлическими жилами, и затягиваю один его конец вокруг предплечья Ламорака, а другой – вокруг своего собственного.

– Помни, – говорю я Таланн, – пусть река сама несет тебя, пока ты не сосчитаешь до шестидесяти.

– Раз-Анхана, два-Анхана, – отзывается Таланн. – Я помню.

– Тогда вперед.

Она задувает зажигалку и бесшумно соскальзывает в воду. Ладонью я крепко закрываю Ламораку нос и рот и иду за ней.

Вода обнимает меня со всех сторон, ласковая, как материнское благословение, и я плыву в полной тьме – ничего не чувствую, ни о чем не думаю, только медленно отсчитываю секунды. Если бы не усталость и не ледяная вода, притупляющая боль, я бы, наверное, запаниковал, а так у меня просто нет на это энергии.

От одного удара сердца до другого проходит несколько секунд.

Я начинаю подозревать, что перестарался, что вся моя борьба и метания – лишь сон, мираж, а настоящая жизнь вот она: плыви себе тихонько по течению и ни о чем не беспокойся.

Сколько времени прошло? Я сбился со счета, но мне плевать. Не сбиться бы с дыхания, вот что главное. Я знаю, что набранного в легкие воздуха может не хватить, что скоро он начнет вырываться из моего рта пузырями. Вода займет его место в моих легких, остудит мне сердце точно так же, как она остужает рану на моем плече.

Но тут булавочная головка света зажигается во тьме, расцвеченной фосфорическим мерцанием, знакомый голос зовет меня по имени. Я уже думаю, не тот ли это тоннель, о котором говорят те, кому случилось пережить клиническую смерть. И не моя ли мать зовет меня к себе, как вдруг крепкая мозолистая рука стискивает мое запястье и вытаскивает меня, фыркающего и плюющегося, на берег.

Зажигалка лежит на камне, а Таланн, выволакивая меня из воды, лупит меня по щекам и вопит:

– Очнись, черт тебя побери!

Я резко встряхиваюсь и вспоминаю, где я.

– Все в порядке, я с тобой.

Таланн рядом, переступает с ноги на ногу:

– Точно?

Зажигалка служит мне ориентиром, и я, чтобы показать Таланн, что все в порядке, гребу к ней, таща за собой Ламорака.

Несколько минут мы с Таланн откачиваем воду из его легких и вдыхаем жизнь ему через нос. Как только он начинает дышать сам, мы падаем, обессиленные, на камни рядом.

– Мы это сделали, – шепчет Таланн. – Ты это сделал, Кейн. Просто поверить не могу, что мы выжили.

– Точно, – поддакиваю я.

Что там говорят про огонь, воду и медные трубы? Мы это сделали, но надо двигаться дальше. А вдруг у пары-тройки тех парней наверху достанет духу последовать за нами?

– Сейчас. Две минуты, – говорит она и вдруг кладет теплую ладонь на мою руку.

Вода смыла всю грязь, которая покрывала ее лицо до сих пор, и я вижу, что она потрясающе красива и что она прямо боготворит меня.

– Нет, – говорю я. – Не сейчас. Вставай, пошли. Масла в этой зажигалке не хватит надолго.

Она рывком садится:

– Иногда ты бываешь таким ублюдком, знаешь?

Я пожимаю плечами:

– Моя мать тоже так говорила. Нам пора, идем.