Ларкин продолжал смотреть в снайперский прицел, водя его туда-сюда, пока прицельная сетка не сошлась на его цели.

Молодой человек. Мальчик, на самом деле. Сколько ему? Восемнадцать стандартных? Сама мысль заставила почувствовать Ларкина себя таким же старым и инертным, как умирающее солнце. Он не мог вспомнить себя в восемнадцать лет. Не хотел, на самом деле. Пытаться вспомнить свои восемнадцать лет сводилось к тому, чтобы вспомнить место и время, и это место было Танитом, и глухими лесами.

Ларкин не любил думать о Таните. После всех этих лет, это все еще было гнетущей и личной потерей.

Хотя, он вспомнил мальчика. Ребенку, должно быть, было около десяти, когда он появился у них. Это случилось после Улья Вервун, после той мучительной войны, когда ряды Первого и Единственного увеличились за счет вливания Вергхастцев. Всего лишь ребенок-беженец, с малолетней сестрой, еще две души, влачащиеся вместе с последователями за силой. Пара сирот, спасенные и защищенные материнской яростью обесцвеченной блондинки из улья со слишком большим количеством пирсинга и татуировок.

Девушку из улья звали Тона Крийд. Сейчас она была Сержантом Крийд, первым женщиной-офицером полка, другом и товарищем, ее послужной список был выдающимся, ее значимость была доказана десятки раз. Ларкин был обязан ей жизнью, и не раз, и возвращал долги, и не раз. Видя ее в тот первый раз, на погрузочных полях снаружи Улья Вервун, тощей, грязной, наполненной яростью и злобой, тащащей двух немытых детей в транспортник с собой, Ларкин никогда и не представил бы, что подружится с ней, или будет ей восхищаться.

Как изменились времена. Теперь он ей восхищался. За все то, что она сделала, и за все, чем она была, и за все те наступления, которые она провела против Архиврага Человечества. Но больше всего он восхищался ей за то, что она была матерью двух детей, которое были не ее. За то, что она вырастила их в этой убогой, с переездами с место на место, жизнью.

Она проделала хорошую работу. Мальчик был высоким, сильным, хорошо выглядящим. Как и его отец. У него была уверенность в себе, и ум, и легкие отношения с другими. И это не было всем, чем он был. Это был тем, что он показывал.

Ларкин посмотрел еще немного, как Далин Крийд приближается, через свой прицел, а затем опустил его и притворился, что чистит его. Он сидел снаружи главного входа в казарму, спиной к металлической стене цвета хаки. Предлогом было то, что чистое пространство зала давало ему шанс протестировать и откалибровать прицел.

Он вытащил кусок ткани и начал полировать линзу. Его лонг-лаз, разобранный, лежал на палубе рядом с ним в ранце.

Люди собирались и расходились в отдающем эхом зале. Далин подошел к нему.

— Наблюдаешь, Ларкс? — спросил он, останавливаясь у скрестившего ноги человека.

— Никогда не помешает, — ответил Ларкин.

Далин кивнул. Он сделал паузу. Он не ожидал многого, но думал, что что-то будет. Комментарий насчет его первого дня, возможно.

— Ты в порядке? — спросил Ларкин, поднимая взгляд.

— Да. Ага. Я в порядке. А ты?

— Золотой, как сам Трон, — сказал Ларкин, и вернулся к своей работе.

— Ладно. Хорошо. Тогда, увидимся, — сказал Далин.

Ларкин кивнул. Далин подождал секунду, а затем вошел в казарму.

Ларкин дотронулся до своей микро-бусины. — Он идет, — сказал он.

— Он идет, — сказал Варл. — Ты идешь?

Гол Колеа сидел на краешке своей кровати, переворачивая страницы воспитательного учебника духовной связи.

— Он не захочет, чтобы я был там, путающимся под ногами, — ответил Колеа.

— Нет, захочет, — сказал Варл, с согнутыми руками, отжимающимся от каркаса.

— Почему?

Варл пожал плечами. — Не знаю. Может потому, что ты его отец? Кончай притворяться, что читаешь и оторви задницу.

Колеа бросил сердитый взгляд. — Откуда ты знаешь, что я притворяюсь, что читаю?

Все еще с согнутыми руками, Варл очень медленно и очень осторожно поднял свое тело вверх, пока его голова почти не стала внизу. — Ты держишь эту книгу вверх ногами. — Колеа заморгал и уставился в учебник в руках.

— Нет. — Варл выпрямился. — Ага, но тебе надо проверить. Хватит увиливать и оторви задницу. — Колеа отшвырнул книгу в сторону и встал. — Ладно, — сказал он. — Но только потому, что ты использовал слово «увиливать», и теперь я боюсь оставаться наедине с тобой.

— Он идет, — сказал Домор.

— Уже? — спросил Каффран.

— Ларкс только что воксировал.

— Ты достал? — спросил Каффран. Он был занят тем, что сворачивал одеяло на кровати.

Глаза Шогги Домора добродушно заморгали бы, если бы они не были огромными аугметическими имплантами. Он залез в сумку и вытащил бутылку сакры. На бутылке, фляжке из-под воды, была рукописная надпись «Еще Разок Превосходный».

— Реальная штука, — сказал Домор, кидая ее Каффрану. Каффран поймал бутылку и улыбнулся над надписью.

— Не свежак и сожжет-нафиг-твой-желудок, прямо из дистиллятора Костина, — добавил Домор. — Реальная вещь. Спелая, Зрелая. Припрятанная.

— Припрятанная?

— В шкафчике Обела, для «будущих развлечений», но все равно вещь.

— Сколько стоила?

Домор покачал головой. — Когда я сказал Обелу, для чего это, он просто отдал. «Смочите лоб младенцу», сказал он.

— Он не младенец.

— Не, он нет.

— Он нет!

— Я знаю, что он нет.

— Просто, чтобы было ясно. Как я выгляжу?

Домор пожал плечами. — Как узкозадый фес? Ты что сделал, накрахмалил свою форму? — Каффран помедлил. — Да, — признался он.

Домор захихикал. — Тогда ты преуспел в том, чтобы выглядеть, как узкозадый фес.

— Спасибо. Это почему ты снова стал моим другом?

— Чистая фесова случайность, — улыбнулся Домор.

Голова высунулась из двери. Она была заскорузлой и неприятной, как выдвинувшаяся голова испуганной черепахи.

— Привет, отец, — сказал Домор.

— Он идет! — провозгласил Цвейл.

— Мы знаем, отец. Так же, как и знали, — ответил Каффран.

— Большой день, — добавил Цвейл. Он посмотрел на Каффрана и нахмурился. — Узкозадый фес. Ты что, так хотел выглядеть, сынок?

— Тихо, — сказал Каффран.

Казарменный Зал 22 был широким огороженным местом, отданным под расквартировку Танитского Первого и Единственного. На противоположной стороне зала Колстекский 15-ый располагался в сходных условиях. Немногим более четырех тысяч солдат, упакованные для длинного путешествия, для долгой прогулки по Дороге Славы.

Сами казармы представляли собой металлические коробки, высотой в пять этажей. У каждого солдата была собственная ячейка, как у животных на ферме. В каждой ячейке были койка и шкафчик, и большинство солдат улучшили личное пространство стратегически расположенными плащ-палатками и камуфляжными накидками.

Было жарко и шумно. Дым висел под потолком от сигарет с лхо и трубок. Химическая вонь доносилась от уборных в южном конце. Танитцы лежали повсюду, расслаблялись, опирались на перила на лестницах, играли в карты и регицид, грелись у огня на складных стульях. На открытом пространстве за пределами казармы, солдаты играли в громкую игру кикбол, раздетые до маек.

Танитцы, Вергхастцы, Белладонцы. Три расы, связанные вместе в одну боевую единицу.

Далин шел через лагерь. Он чувствовал смутное уныние. Никто не признал его, даже люди, с которыми он регулярно общался. Несколько «привет», несколько кивков. Никто не спросил, как прошел его день.

Хотя, это было нормально. Он не хотел суеты. Он очень долго был одним из них, но не одним из них. Сейчас, в конце концов, ему исполнилось восемнадцать, и он тренировался, чтобы получить свои нашивки. К этому он стремился всю свою жизнь. Что быть одним из них, равным, Имперским Гвардейцем.

Далин иногда размышлял, стремился ли бы он в Гвардию, если бы его жизнь пошла другим путем. Если бы война не уничтожила его родной улей, где он рос, он, возможно, стал бы шахтером, как его отец. Его настоящий отец. Но война выбрала его, и воины забрали его, и их профессия была всем, что сейчас взывало к нему. Быть Гвардейцем. Быть Призраком, что еще более важно. Одним из избранных Гаунта.

Сражаться и, если потребуется, умереть, во имя Бога-Императора Человечества.

Ему было больно. Чертовы Кекси и Сару. Ему было больно, и все, чего он хотел, так это свалиться на койку и уснуть, чтобы боль прошла.

Он прошел за угол пятого блока в примыкающее место, где солдаты дремали и играли. Он услышал странный звук, стаккато, как оружейный огонь.

Это были аплодисменты.

Женщины и мужчины, все до одного, Призраки стояли вокруг него, и дико аплодировали. Он остановился и заморгал.

— Далин Крийд! Далин Крийд! Первый день в «В»! Далин Крийд! — Далин снова заморгал и огляделся на улыбающиеся лица вокруг него. Они выглядели… гордыми. Соединенные с ним, как будто владели им, в самом лучшем смысле.

Мах Бонин стоял на возвышении, руководя приветствием. — Далин Крийд! Покажите ему наше одобрение! — кричал он.

— Это... — оскалился Далин. — Это...

— Это так, как Призраки приветствуют одного из своих, — сказал Домор, выходя вперед. — Далин, это редкий момент, так что извинишь нас, если мы используем его по максимуму.

Он потряс руку Далина.

— Твой отец здесь, — сказал он сквозь аплодисменты.

Далин огляделся и увидел Каффрана, улыбающегося ему.

— Оу, ты про Каффа, — сказал он.

— Все хорошо? — спросил Каффран, подходя.

Далин кивнул. — Ты что сделал со своей формой? — спросил он.

— Только ты не начинай. Слушай, я сделал кое-что. Я надеюсь, что тебе понравится. Я достал тебе место в казарме, вверх по лестнице, в двух ячейках от моей. Все условия.

— Я еще не в Гвардии, Кафф.

— Я знаю, но ты будешь.

Далин улыбнулся и пожал руку Каффрана.

Дреммон Каффран не был достаточно взрослым, чтобы быть биологическим отцом Далина, но, как супруг Тоны Крийд, он растил мальчика и его сестру, как своих собственных детей, насколько Гвардейская жизнь позволяла это. Затем начались осложнения.

— Я достал тебе это, — сказал Каффран, вытаскивая сакру. — Чтобы произнести тост за тебя.

— Спасибо.

Далин медленно повернулся, выражая признательность аплодисментам. Он видел всех: Обела, Бана Даура, Велна, Раффлана, Бростина, Лайсу, Каобера, Нэссу Бурах. Здесь был Ларкин. Ларкин подмигнул. Старый пес.

Вперед вышел Цвейл, держа псалтырь и бутыль со святой водой. — Небеса, Далин Крийд. Ты, внезапно, стал очень высоким, — воскликнул он. — Я думал, что смогу благословить тебя, но боюсь, что не достану! — Далин ухмыльнулся и склонил голову.

Толпа затихла, когда Цвейл сделал знак аквилы на лбу Далина. — Именем Бога-Императора, который наблюдает за всеми нами, и Святой, чье дело мы делаем, я благословляю твою душу против ужасов тьмы, — провозгласил Цвейл. Он побрызгал святой водой на плечи Далина.

— Император защищает, — закончил он. Грянули аплодисменты.

Тона Крийд появилась рядом с Каффраном. — Наслаждайся этим, — сказала она Далину. — Призраки не производят много шума обычно.

— Им вообще не нужно было беспокоиться, ма, — сказал Далин. Она улыбнулась, и кратко дотронулась пальцами до его щеки. По правде, когда Призраки так собирались, это было для того, чтобы сказать «прощай», а не «привет». Чтобы попрощаться с еще одним другом или товарищем, потерянным в мясорубке. А сейчас это было выражение приветствия, отдание чести живущему. На сердце у Крийд было тяжелее, чем предполагала ее улыбка.

Они приветствовали ее сына в ряды Имперской Гвардии, в ту жизнь, у которой был только один конец. Это все было так же, как и сказать «прощай», и она это знала. С этого момента, раньше или позже…

— Здесь есть кое-кто, кто хочет сказать несколько особенных слов, — сказал Варл, появляясь из толпы.

Варл поманил. В тени рядом со стеной Колеа напрягся и откашлялся.

Затем он отошел назад, когда высокая фигура быстро прошла мимо него.

Это был Гаунт.