В поисках овеянной легендами страны Бредландии всемирно известный учёный, шутковед и чепухолог Станислаус Ступс однажды открыл посреди океана остров, не обозначенный ни на одной карте. Он приказал капитану корабля бросить якорь у побережья и на вёсельной лодке в одиночку высадился на сушу.

Остров этот имел форму остроконечной шляпы лазорево-синего цвета. Прибрежная полоса была, так сказать, её полями и составляла в ширину двадцать или тридцать метров, а сразу за ней, утончаясь, будто морская раковина, к небу вздымалась конусообразная гора, прорезанная глубокими расщелинами. Какая бы то ни было растительность на этом острове, похоже, отсутствовала.

Огибая по окружности гору и пытаясь оценить её приблизительную высоту, Ступс наткнулся на дорожный указатель с двумя стрелками. На той, что отсылала вправо, было написано «К Низельприму», а на той, что влево, – «К Назелькюсу».

Сначала Ступс не мог решить, в каком направлении ему следует двигаться, потому что ни то ни другое имя совершенно ни о чём ему не говорило. Однако затем он обнаружил нечто такое, что сразу определило его выбор: в действительности существовала только одна дорога, а именно вправо. С левой же стороны – стало быть, там, куда следовало бы идти к Назелькюсу, – громоздились едва ли преодолимые скалистые уступы.

В конце концов Ступс отправился к Низельприму по добротной, удобно проложенной дороге, которая гигантской спиралью закручивалась вокруг горы. Этот Низельприм, очевидно, жил на самой вершине.

Пройдя примерно половину пути, путешественник остановился, чтобы передохнуть и оглянуться назад. Он увидел корабль, стоявший на якоре в открытом море, маленькую лодку у прибрежной полосы – но куда же подевалась дорога, по которой он только что шёл? Дороги больше не было, она бесследно исчезла! То есть позади него дороги не существовало – только впереди. Извиваясь, она поднималась всё выше и выше. Это открытие неприятно удивило исследователя. Он начал беспокоиться, что угодил в ловушку.

Осторожно, шаг за шагом, поднимался он дальше в гору, при этом снова и снова оглядываясь через плечо и наблюдая, как сразу за ним дорога теряла свои очертания и исчезала, исчезала бесследно, словно её никогда и не было. Ступс остановился и принялся размышлять. Следует ли ему продолжать путь или целесообразнее было бы всё-таки повернуть обратно? Но повернуть означало бы спускаться вниз по исполинской синей скале. Случись ему при этом потерять равновесие, как он тут же сорвётся в бездну и переломает себе все кости. А кроме того, так сказал себе Ступс, это странное обстоятельство с дорогой-невидимкой ещё нельзя признать достаточным основанием для капитуляции. Открытие легендарной страны Бредландии наверняка поставит перед ним гораздо более трудные задачи. Нельзя ведь с полной уверенностью утверждать, будто ему что-то угрожает, во всяком случае до тех пор, пока с ним не случилось ничего скверного.

Итак, учёный набрался храбрости и продолжил путь. Серпантин дороги становился всё уже, и, оставив за спиной последний поворот, Ступс внезапно очутился перед довольно убогой деревянной хижиной.

Ступс подошёл ближе и увидел на двери табличку с надписью:

НИЗЕЛЬПРИМ

Визиты весьма желательны, но лишены смысла.

Просьба стучать по меньшей мере семь раз!

Итак, Ступс ударил в дверь семь раз, а потом – из-за приписки «по меньшей мере» – ещё трижды. Затем прислушался и различил в глубине хижины шум, похожий на перезвон колокольчиков. Но вот дверь распахнулась, и на пороге появилась на редкость диковинная фигура. Это был маленький человечек в кумачовом костюме и кумачовом же цилиндре, с огромными чёрными усами под толстым носом. Концы усов торчали на полметра вправо и влево, словно две турецкие сабли. На руках и ногах, на полях шляпы, в ушах и даже на кончиках усов висели серебряные бубенчики, звеневшие при каждом его движении. А уж усидеть на месте этот странный субъект никак не мог. Он скакал и подпрыгивал почти не переставая, правда, вид у него при этом был такой бесконечно печальный, будто кто-то заставлял его всё это проделывать.

– Ага! – воскликнул он, увидев путешественника. – Да тут, без сомнения, гость пожаловал. Хотя никакого проку мне от этого не будет, я всё же хотел бы знать, с кем имею честь познакомиться.

– Ступс, – с лёгким поклоном отрекомендовался учёный. – Станислаус Ступс, шутковед и чепухолог, занимаюсь важными научными исследованиями.

– Какая жалость! – ответил странный малый и подпрыгнул, отчего все его бубенчики дружно зазвенели. – Меня зовут Низельприм, однако не стоит труда, сударь, пытаться это запомнить.

– А что же, простите, достойно жалости? – поинтересовался Ступс. – И почему не стоит труда?

– Ох, бессмысленно объяснять вам это, любезный, потому что вы всё равно не удержите всех объяснений в голове.

– Уверяю вас, – возразил Ступс, – память у меня довольно хорошая.

– Однако здесь она вам не поможет. – Низельприм уныло покачал головой. – Дело не в вашей памяти – дело во мне.

У Ступса возникло ощущение, что он явился сюда совершенно некстати, и поэтому со свойственной ему учтивостью он произнёс:

– Нижайше прошу прощения, если я вас побеспокоил, господин Низельприм. Может быть, я загляну к вам в другой раз, когда вам позволит время…

– Нет-нет, ради всего святого! – смущённо пробормотал Низельприм. – Входите, пожалуйста… даже если это совершенно бесполезно.

Ступс проследовал за хозяином в убогую хижину. В ней была одна-единственная комната; скудную мебель, видно, сколотили из трухлявых досок – из обломков кораблей, прибитых волнами к берегу, – а вместо посуды в ход пошли ржавые жестянки. Как ни странно, стол был накрыт на две персоны.

Низельприм предложил Ступсу занять место за столом. Непрестанно вздыхая, он из маленького бочонка наполнил до краёв два самодельных бокала.

– Это ром, что остался после кораблекрушения, – пояснил он. – Пейте, пожалуйста, он всё равно долго не протянет.

– Так вы ждали меня? – спросил Ступс. Отчаяние хозяина дома так и бросалось в глаза, вызывая у гостя искреннее сочувствие.

– Увы, нет, – жалобно ответил тот. – Вторая жестянка предназначалась моему брату Назелькюсу. Но я хлопочу напрасно, поскольку Назелькюс вообще ничего обо мне не знает. Он позабыл меня, как забывает каждый. Такова моя участь. – Казалось, у Низельприма вот-вот потекут слёзы.

– Искренне сожалею, – пробормотал Ступс и отхлебнул немного рома. – Я едва могу представить себе, что вас можно забыть, ведь у вас поистине незабываемый вид.

Низельприм горестно кивнул:

– Да, я действительно изо всех сил стараюсь произвести впечатление. Это платье с колокольчиками я ношу вовсе не потому, что оно мне нравится, а чтобы остаться хоть у кого-нибудь в памяти. Но я знаю, что это пустые надежды, что всё напрасно. Эта способность – способность запоминаться, – которой обладает всякий человек и ничуть ей не удивляется, у меня, знаете ли, отсутствует. И так было всегда. И вы, сударь, тоже будете помнить обо мне лишь до тех пор, пока видите перед глазами. В тот самый миг, когда мы с вами расстанемся, вы забудете меня раз и навсегда. Вы забудете меня так, словно мы с вами никогда и не встречались. Можете ли вы представить себе, каково мне жить с таким грузом? Вы видите перед собой несчастнейшее существо!

Он громко всхлипнул и залпом осушил свою жестянку.

– Речь, вероятно, идёт о какой-то болезни? – полюбопытствовал Ступс и осторожно отхлебнул из своей.

Низельприм заново наполнил свой бокал.

– Однажды в молодости я побывал у врача, потому что сказал себе: «Низельприм, тебе явно чего-то недостает! Тебе не хватает того, чем могут похвастаться все остальные, а именно умения оставаться в памяти других людей». Я подробно описал доктору свой недуг. Он внимательно выслушал меня и сказал, что ему-де нужно поразмышлять над этой проблемой.

Низельприм опять залпом выпил ром.

– Ну и?.. – осторожно спросил Ступс.

– Продолжения не последовало, – ответил Низельприм и утёр навернувшиеся на глаза слёзы. – Едва я вышел из кабинета, как врач, естественно, тут же меня позабыл, и ему не над чем уже было размышлять. Спустя некоторое время я даже написал ему письмо, но от этого, разумеется, ничего не изменилось, потому что врач не мог вспомнить того человека, который побывал у него на приёме и звался Низельпримом.

– Действительно, дело запутанное, – согласился Ступс. – Стало быть, если вы, к примеру, выйдете сейчас из комнаты, то я подумаю, что всё время находился здесь один?

– Совершенно верно, – вздохнул Низельприм. Он отжал в бокал кончики усов, намокшие от слёз. – Однако не поймите меня, сударь, превратно. Пла́чу я не по этой причине. Я пла́чу из-за своего любимого брата, которого мне не суждено прижать к груди и расцеловать – никогда-никогда-никогда. Это злой рок.

– Ах, ну да, правильно, – спохватился Ступс. – Вы ведь, собственно, поджидали своего брата. Почему же он не пришёл?

– Он никогда не приходит, – снова принялся сетовать Низельприм. – То есть он, возможно, всё же когда-нибудь придёт, возможно, он даже уже здесь, но мне от этого не легче. Это ужасно, просто ужасно!

– Вы меня окончательно запутали, – признался Ступс. – Если это не слишком затруднит вас, объясните мне, в чём, собственно, дело.

– Зовут его Назелькюс, – начал свой рассказ Низельприм, – это я помню абсолютно точно.

– И правда, – вставил Ступс, – я видел это имя на указателе внизу, у подножия горы.

– Совершенно верно, – продолжал Низельприм. Вот только, чтобы попасть к нему, надо двигаться в противоположном направлении, хотя он точно так же живёт на вершине этой горы, в этой же самой хижине. И тем не менее… тем не менее…

Он опять начал громко всхлипывать и должен был осушить ещё одну жестяночку рома, прежде чем смог взять себя в руки. Ступс терпеливо ждал.

– Итак, дело обстоит следующим образом, – наконец возобновил Низельприм свой рассказ. – Мы с братом близнецы и похожи друг на друга как две капли воды. И всё же мы совершенно разные. Я хочу сказать, что его история совершенно отличается от моей… – Он прервался и пристально посмотрел гостю в глаза: – Скажите, пожалуйста, почтеннейший, а вы, часом, уже не побывали у него?

– Нет, насколько я знаю, – ответил Ступс. – Во всяком случае, я этого не помню.

Низельприм меланхолично кивнул:

– Это свидетельствует о том, что вы действительно не были у него, потому что его вы бы точно запомнили.

– Должен ли я заключить из ваших слов, что ваш брат не страдает таким же, если позволено так выразиться, недугом, как вы?

– Ох, у него тоже есть изъян! – воскликнул Низельприм. – Но при всём желании нельзя сказать, что он от этого страдает. Я ведь говорил, что с ним всё обстоит ровным счётом наоборот. Назелькюса никогда нельзя заметить, пока он находится рядом с вами. И только когда он уходит, ты вспоминаешь, что он здесь был. К примеру, он мог бы сейчас находиться здесь, с нами, и мы оба тем не менее ничего бы об этом не знали. Но стоило бы ему покинуть нас, как мы совершенно отчётливо вспомнили бы, что он был у нас, что говорил и что делал.

Ступсу показалось, что в голове у него всё закружилось. И, чтобы хоть как-то помочь себе, он пробормотал:

– Ну, я обещаю передать вашему брату привет от вас, если мне доведётся случайно столкнуться с ним.

– Это невозможно! – закричал Низельприм, мало-помалу начавший терять терпение. – Вы совершенно ничего не поняли из моего рассказа. И вы ещё называете себя учёным? Вы не сможете передать привет моему любимому брату-близнецу, это абсолютно исключено. Во-первых, потому, что, только расставшись с ним, вы поймёте, что видели его, и, во-вторых, потому, что, как только мы с вами расстанемся, вы уже не сможете вспомнить обо мне. В этом противоречии – ответ на вопрос, почему он не знает и никогда не узнает о моём существовании. Хоть теперь-то вы разобрались, что к чему, сударь?

Ступс утвердительно кивнул – скорее из вежливости.

– Ну хорошо, – продолжал Низельприм, – я верю вам, поскольку пока дело выглядит сравнительно просто. Усложняет его, собственно, лишь то обстоятельство, что мой любимый брат как две капли воды похож на меня. Он даже носит такой же наряд с бубенчиками – вероятно, чтобы досадить мне. Ведь по характеру мы совершенно разные. Он, например, в пику мне всегда весел и готов к всевозможным проделкам, но подчас ведёт себя крайне безответственно. О, я мог бы порассказать вам о безобразиях, которые он учинял!.. Ведь Назелькюс, ничем не рискуя, мог позволить себе что угодно, поскольку его присутствия никто не замечает. А все шишки сыпались на мою голову: меня привлекали к ответу за его бесцеремонные выходки, ведь все думали, что я – это он. А как я мог доказать обратное?

– Однако, – вставил Ступс, – насколько я успел заметить, этот остров необитаем, если, разумеется, не считать вас… и, вероятно, вашего брата. С кем же он в таком случае разыгрывает свои злые шутки?

– Именно из-за него, – объяснил Низельприм, – мы и живём теперь здесь, в этой глуши. Я, признаться, довольно плохо переношу одиночество, поскольку по своей природе человек компанейский. Но раньше, когда мы жили в других краях, среди разных людей, выходки брата нередко доставляли мне невыносимые страдания. Пару раз меня даже бросали в тюрьму за поступки, которые совершал не я, а Назелькюс. Впрочем, на него нельзя обижаться, поскольку он ведь даже не догадывался о моём существовании, когда случайно оказывался у меня, чего я, в свою очередь, тоже не в состоянии заметить.

– А расстаться с ним вы не могли бы? Ну, чтобы облегчить свою тяжёлую участь?

– Да как?! – воскликнул Низельприм. – Скажите мне на милость, как? А кроме того, я же люблю его, он мой единственный брат. Другой родни у меня нет.

– Н-да… – промолвил Ступс, – я даже не знаю, что вам и посоветовать.

– Вот видите, – всхлипнул Низельприм, – советовать-то и нечего. Я вынужден в одиночку бороться со злодейкой судьбой, потому что моему брату от рождения досталась лучшая доля. Впрочем, если вы всё же встретите Назелькюса, не верьте ни единому его слову. Он, в отличие от меня, обходится с истиной как хочет. Точнее, он лжёт всякий раз, как открывает рот. Однако зачем это я тут распинаюсь? Совершенно бессмысленно давать вам советы, поскольку, едва мы расстанемся, вы тотчас же позабудете и меня, и наш разговор.

– Послушайте, – прервал его Ступс, которому нескончаемые причитания хозяина дома мало-помалу надоели. – Я предлагаю вам отправиться со мной на корабль и сопровождать меня в научной экспедиции.

Низельприм в крайнем изумлении уставился на него.

– А своего бедного брата я, значит, должен буду оставить здесь? Совершенно одного? И рядом с ним не будет никого, кто мог бы позаботиться о нём? Как вы себе это представляете, сударь?!

– Он мог бы отправиться вместе с нами, – предложил Ступс.

– Вы можете мне гарантировать, что он на самом деле сделает это?

Ступс на некоторое время задумался и затем отрицательно покачал головой:

– Нет, если положение вещей действительно таково, как вы его описали, то в этом никогда нельзя быть уверенным.

– Ну вот, пожалуйста, – развёл руками Низельприм, – вы сами всё понимаете.

– В любом случае, – сказал Ступс и поднялся из-за стола, – я, к сожалению, должен вас покинуть. Меня ждут на корабле. Большое спасибо за гостеприимство.

– Куда же вы дальше направитесь? – спросил Низельприм, очевидно стараясь немного оттянуть минуту прощания.

– Наша экспедиция, – объяснил Ступс, – разыскивает окутанную тайнами страну Бредландию. Согласно имеющимся у нас сведениям, она находится где-то неподалёку.

Низельприм кивнул:

– Очень может быть, что и совсем рядом, однако вам до неё ни за что не добраться.

– Это почему же?

– Об этом вам следовало бы порасспросить моего любимого брата. Ну а я желаю вам счастливого плавания, сударь.

Они обменялись рукопожатиями, и Ступс поспешил покинуть хижину.

Поскольку дорога, которая вела бы вниз, отсутствовала, ему волей-неволей пришлось, рискуя жизнью, карабкаться с уступа на уступ. Он спускался к морю, огибая гору по спирали, потому что прямой путь к побережью был слишком крутым и опасным.

Вскоре учёный едва переводил дух, со лба у него ручьями струился пот. Он опустился на ближайший камень, оглянулся назад и заметил, что там, где он только что прошёл, образовалась дорога. Она сбегала себе вниз по склону и заканчивалась там, где сейчас сидел Ступс. Здесь она обрывалась, а впереди не было ничего, кроме расщелин и беспорядочно нагромождённых валунов.

Достигнув наконец подножия горы, Ступс оказался в той самой точке, где стоял дорожный указатель с двумя стрелками-направлениями, только на сей раз дорога шла от него налево, то есть туда, куда, согласно надписи, следовало бы идти к Назелькюсу.

Ступс нисколько этому не удивился, потому что был уверен, что шёл именно от Назелькюса. Это была чрезвычайно весёлая встреча, при воспоминании о которой он не смог сдержать улыбки. Лишь на короткое мгновение что-то показалось ему странным, но он так и не разобрался, что именно. Он только пожал плечами, сел в лодку и, ритмично работая вёслами, поплыл к кораблю.

Капитан был по-прежнему занят тем, над чем трудился с самого начала путешествия: он сидел в своей каюте и писал бог его знает который уже том своего бесконечного романа, в котором речь шла о капитане, который писал книгу, в которой речь шла о капитане, который писал книгу… Судовой трюм более чем наполовину был забит папками с черновиками и набело переписанными главами, однако до конца этой истории, похоже, было ещё ой как далеко.

Когда Ступс вошёл в каюту, капитан на минуту оторвался от своего внушительного труда, рассеянно поздоровался и спросил:

– Ну, каковы впечатления?

– Очень занимательно, – ответил Ступс. – Сперва я поднялся к хижине на вершине горы. На двери её было написано: «Назелькюс. Но я не здесь. Найди меня!» Я вошёл внутрь, и в доме действительно никого не оказалось. Я немного подождал, затем вышел на задний двор. Там я повстречал человека с огромными усами под носом, в кумачовом костюме и в кумачовом же цилиндре. Всё тело его было увешано колокольчиками. Он, с прыжками и ужимками, сделал вокруг меня круг, затем рассмеялся и спросил: «Сударь, вы, по всей видимости, хотели попасть к Низельприму, не так ли?» Я кивнул. Тогда он – видимо, от удовольствия – захлопал в ладоши и воскликнул: «Ну и здорово же вы попались на мою шутку. На неё попадаются все, кто читает внизу дорожный указатель. Ибо никакого Низельприма в природе не существует. Уж я бы, по крайней мере, знал, если бы кто-нибудь обитал здесь кроме меня. Я живу в этой хижине один-одинёшенек, а историю с Низельпримом просто выдумал – так, для забавы. Или вы его где-то видели? Нет, не видели…»

– Так-так, – покачал головой капитан. – Очень интересно. – И продолжил писать свой роман.

А Ступс потёр подбородок и ненадолго задумался.

– Но ведь этот Назелькюс говорил что-то ещё… Только вот что именно?.. Ну конечно же теперь я вспомнил. Он сказал: «Когда я потешаюсь над простаками, то могу не волноваться, что попаду на человека, который не понимает шуток. Вероятно, вы, глядя на меня, думаете, что не такой уж я силач, чтобы позволять себе подобные выходки. Но видите ли, сударь, в том-то и дело, что мне не нужно быть сильным, потому что меня никто не замечает, пока я рядом. Вы, сударь, тоже сейчас не замечаете меня. Вы лишь позднее обо мне вспомните. Я мог бы, к примеру, стащить у вас все деньги, а вы ничего бы и не заподозрили. Потому что, когда вы меня вспомните, я буду уже далеко от вас. Разве это не восхитительно?»

– Что за бредни? – рассеянно пробормотал капитан.

– Вот именно! – сказал Ступс, порылся в карманах, но ничего в них не обнаружил. А ведь, отправляясь на берег, он прихватил с собой кошелёк.

– Так вы привели этого шутника с собой на корабль? – спросил капитан.

Ступс задумчиво уставился в пространство перед собой, потом сказал:

– Я тоже очень хотел бы это знать.

– Что ж, а сейчас позвольте мне поработать, – проворчал капитан. – Я почти закончил главу.

Ступс вышел на палубу. У штурвала дежурил Матьяс Гали, большой, как великан.

– Поднять якорь! – крикнул ему Ступс. – Путешествие продолжается.

– На какой курс ложимся? – спросил рулевой.

– Два румба на юго-северо-востоко-запад, – приказал Ступс.

– Слушаюсь, командир! – с готовностью ответил Большой Галиматьяс.