— Здорово, что ты такой весельчак, — сказал Грейтхаус, когда стих глухой смех Морга.

— Я успел в своей жизни вволю повеселиться, а у квакеров и в этом приюте добродетели у меня было много времени для веселых мыслей. Благодарю вас за внимание, мистер… — Морг сделал шаг к столу, явно намереваясь посмотреть, что там за подписи у Грейтхауса, но тот быстро схватил оба листа документов о переводе.

— «Сэр» вполне сойдет, — сказал Грейтхаус.

Морг улыбнулся и снова чуть поклонился.

Но потом, прежде чем высокий и худой бородатый доктор Рамсенделл успел подойти и взять протянутое Грейтхаусом перо, Морг развернулся к Мэтью и непринужденно и приветливо произнес:

— А вас я отчетливо помню. Мистер Рамсенделл назвал вас по имени у меня под окном. Это ведь было недавно, в июле? Вы… — Недолго подумав, он вспомнил. — Корбетт. Да?

Мэтью против своей воли кивнул: голос Морга как будто подчинял себе и требовал ответа.

— Помню, помню юного денди. А сейчас вы прямо совсем юный денди.

Это была правда. Следуя своему обыкновению всюду, даже отправляясь в поездку, выглядеть как положено нью-йоркскому джентльмену, Мэтью был в одном из своих новых сюртуков, пошитых Бенджамином Аулзом: темно-бордовом, как и жилет. Обшлага и лацканы были отделаны черным бархатом. Белая рубашка и галстух безупречно чисты и накрахмалены, на ногах — новые черные сапоги, на голове — черная треуголка.

— Денежками, смотрю, разжились, — сказал Морг, приблизившись лицом к лицу Мэтью. Он подмигнул и почти шепотом добавил: — Вот и молодец.

«Как описать неописуемое?» — подумал Мэтью. С физическим обликом дело обстояло довольно просто: в широком лице Морга смешались черты джентльмена и дикаря. Лоб слегка выдавался вперед над сросшимися бровями цвета соломы. Такого же цвета были его непокорные спутанные волосы — в них, может быть, было чуть больше рыжины и они начинали седеть на висках. Густые усы были скорее седыми, чем соломенными, и со времени их июльской встречи пациент отрастил бороду, которая была как будто на скорую руку сметана из кусочков бород нескольких людей: тут немного темно-коричневая, там рыжее пятно, вот вкрапление каштановой, серебристый клочок под мясистой нижней губой и угольно-черная полоска на подбородке.

Он оказался не таким крупным, как запомнилось Мэтью. У него была могучая грудь бочкой и мощные плечи — пепельного цвета больничная рубаха сидела на нем в обтяжку, но руки и ноги торчали палками. Роста он был почти такого же, как Мэтью, но стоял сгорбившись: видимо, что-то с позвоночником. Руки его, однако, заслуживали особого внимания: непропорционально большие, с длинными пальцами и узловатыми костяшками; черные от въевшейся грязи отросшие ногти, зазубренные и острые, как маленькие клинки. Морг, очевидно, или отказывался мыться, или же ему давно не давали воспользоваться мылом и водой: его чешуйчатая плоть была серой, под стать одежде. А пахнуть так, как он, могла бы какая-нибудь падаль, истлевающая в болотной жиже, подумал Мэтью.

При всем этом у Морга был длинный аристократический нос с узкой переносицей и ноздрями, по-эстетски чувствительно раздувавшимися, будто ему нестерпимо было обонять вонь собственного тела. Глазами (большими, бледно-голубыми, холодными, но не лишенными веселости, в которых время от времени поблескивал игривый огонек, словно вдалеке зажигали красный сигнальный фонарь, и несомненно умными) он живо обшаривал все вокруг, впитывая все и вся, — как, собственно, и сам Мэтью.

Труднее было описать в Морге другое, думал Мэтью, — исходившее от него спокойствие, полное пренебрежение ко всему, что бы ни происходило в этом кабинете. Казалось, ему на все наплевать, но было в нем и что-то еще — какая-то уверенность, которая, наверное, противоречила сложившимся обстоятельствам, но ощущалась так же явственно, как шедший от него смрад. Она говорила о его силе и презрении к окружающим, и от одного этого Мэтью было очень не по себе. Когда Мэтью увидел Морга в первый раз, он решил, что ему явился сам Сатана. Но пусть Морг скорее хитер и коварен, чем болен, как тогда, в июле, сказал Рамсенделл, в конце концов, он всего лишь человеческое существо из плоти, костей, крови, волос и грязи. Судя по его виду, главным образом из волос и грязи. Ржавых звеньев в кандалах нет. День предстоит длинный, но выдержать можно. Это, конечно, зависит от того, в какую сторону будет дуть ветер.

— Отойдите, пожалуйста, — сказал Рамсенделл, подождал, пока Морг не выполнит его просьбу, и подошел к столу, чтобы подписать документы.

Хальцен попыхивал трубкой, словно хотел наполнить комнату пряным дымом каролинского табака, а Джейкоб стоял на пороге и наблюдал за происходящим со всем вниманием, на которое только способен человек, лишившийся части черепа.

Рамсенделл подписал бумаги.

— Джентльмены, — обратился он к Грейтхаусу и Мэтью. — Я признателен вам за помощь в этом деле. Уверен, вы знаете: мы с Кертисом, как христиане, дали квакерам торжественное обещание, что наш пациент… — Он замялся и отложил перо в сторону. — Что ваш арестант, — продолжил он, — будет доставлен в Нью-Йорк живым и в добром здравии.

— Сейчас он не выглядит очень здоровым, — ответил ему Грейтхаус.

— Чтобы вы, джентльмены, понимали — а я уверен, что вы, будучи добропорядочными гражданами, понимаете, — мы не приветствуем силовое воздействие, поэтому… если мистер Морг доставит вам в пути какое-либо беспокойство… я твердо надеюсь, что…

— Не волнуйтесь, мы его не убьем.

— Это очень обнадеживает, — сказал Морг.

Грейтхаус не обратил на него внимания и взял со стола третий лист пергамента.

— Я должен зачитать распоряжение о передаче. Это формальность, насколько я понимаю.

— О, зачитайте, зачитайте! — оскалился Морг.

— «Согласно сему распоряжению от июля третьего дня, года тысяча семьсот второго от Рождества Христова, — начал зачитывать Грейтхаус, — подданный Ее Величества Тирантус Морг подлежит выдворению из его нынешнего местопребывания, дабы предстать перед Королевской коллегией мировых судей города Лондона и графства Мидлсекс в Зале правосудия Центрального уголовного суда Олд-Бейли в составе судей Ее Величества в связи с убийствами, возможно совершенными неким Тодом Картером, цирюльником с Хаммерс-элли, с апреля тысяча шестьсот восемьдесят шестого по декабрь тысяча шестьсот восемьдесят восьмого года или около этого времени, основания для подозрения в коих дает недавнее обнаружение одним из жильцов в подвале, ниже уровня пола, костей одиннадцати мужчин и одного ребенка».

Грейтхаус устремил на Морга холодный взгляд:

— Ребенка?

— Разве я мог обойтись без подмастерья?

— «Вышеназванный подозреваемый, — продолжил читать Грейтхаус, — также обвиняется в причастности к исчезновению Энн Янси, Мэри Кларк и Сары Голдсмит и одновременному ограблению их родовых поместий с августа тысяча шестьсот восемьдесят девятого года по март тысяча шестьсот девяносто второго года или около этого времени с использованием следующих вымышленных имен: граф Эдвард Баудевайн, лорд Джон Финч и… — Он запнулся. — Граф Энтони Лавджой»?

— Я ведь тогда был еще молодой, — сказал Морг, едва заметно пожав плечами. — Воображение юное играло.

— Значит, вы ничего из этого не отрицаете?

— Я отрицаю, — последовал спокойный ответ, — что я обычный преступник.

— «Подписано достопочтенным сэром Уильямом Гором, рыцарем и лорд-мэром города Лондона, засвидетельствовано сэром Салафиилом Ловеллом, рыцарем и рекордером указанного города, и достопочтенным Джоном Дрейком, королевским констеблем». — Грейтхаус передал пергамент Рамсенделлу, который взял его, словно это была дохлая змея, и сказал Моргу: — Кажется, ваше прошлое догнало вас.

— Увы, я в ваших руках. Смею надеяться, что до отъезда вы накормите меня хорошим завтраком.

— Один момент, — сказал Мэтью, и оба врача немедленно обратили на него свои взоры. — Вы говорите, квакерам стало известно… что мистера Морга разыскивают в Лондоне. Как это случилось?

— К нам его привезли в августе прошлого года, и выглядел он примерно так же, как сейчас, — стал объяснять Рамсенделл. — Приблизительно через неделю один из их врачей поехал по делам в Лондон, добрался туда в ноябре и услышал все еще продолжавшиеся разговоры о костях, найденных на Хаммерс-элли месяцем раньше. — Рамсенделл вернул Грейтхаусу распоряжение о передаче и вытер ладони о бриджи. — Появились свидетели, они рассказали, как выглядел Тод Картер, описание внешности опубликовали в известной газете, и многие в городе прочитали его. Кто-то узнал в нем человека, представлявшегося лордом Джоном Финчем, который носил, как это называли, «лоскутную бороду». В «Газетт» тогда, видимо, беспрерывно об этом писали.

— Кажется, я читал об этом, — стал припоминать Мэтью.

Он брал экземпляры «Газетт» у пассажиров, прибывавших морем, а значит, читал их не раньше чем через три месяца после самих событий.

— В описании внешности Картера врач узнал знакомого персонажа и обратился к королевскому констеблю. Но, как я сказал, к тому времени Морг уже был у нас. Квакерам было… мм… трудновато с ним справляться.

— А у вас лучше получалось? — Грейтхаус усмехнулся. — Я бы порол его каждый божий день.

— Слышишь, как они о тебе говорят, — сказал Морг, не обращаясь ни к кому в особенности. — Как о каком-то рисунке на обоях.

— А почему вообще он оказался в этом квакерском заведении? — спросил Мэтью.

— Он там оказался, — заговорил Морг, — потому что его арестовали на Филадельфийском тракте за разбой на большой дороге. Он решил, что сидеть в мрачной квакерской тюрьме — это не для него, поэтому ему, бедной, заблудшей душе, нужно прикинуться сумасшедшим и лаять подобно собаке, что он и начал проделывать прямо перед судом, состоявшим из тупиц. И он не возражал, когда его поместили в академию для умалишенных, и пробыл там… сколько же? Два года четыре месяца и двенадцать дней, если его математические способности еще не превратились в пудинг.

— Но это еще не все, — сквозь дым трубки проговорил Хальцен. — Он четыре раза пытался бежать из заведения квакеров, совершил нападения на двух других пациентов и чуть не откусил большой палец у врача.

— Он зажимал мне рот рукой. Это было очень грубо.

— А здесь Морг не пробовал ничего такого? — спросил Грейтхаус.

— Нет, — сказал Рамсенделл. — Ведь до тех пор, пока сюда не дошли известия о Тоде Картере, он демонстрировал такое примерное поведение, что мы дали ему работу, за что он, увы, отплатил попыткой задушить бедную Мэрайю в красном амбаре. — По своим предыдущим приездам Мэтью знал, что за больницей есть дорога, уходящая к надворным постройкам. — Но его вовремя поймали и наказали со всей строгостью.

Губы Грейтхауса скривились в усмешке.

— И что же вы с ним сделали? Отняли у него душистое мыло?

— Нет, мы поместили его в одиночное заключение до тех пор, пока не было решено, что он может снова присоединиться к остальным пациентам. И потом на свободе он находился всего несколько дней перед тем, как вы, господа, увидели его лицо в окне. К тому времени у нас уже побывал представитель квакеров, которые получили из Лондона письмо от их врача, адресованное мне, с объяснением положения дел. После этого его держали отдельно от всех.

— А надо было бы его разделать под орех, — подвел итог Грейтхаус.

Мэтью смотрел на Морга, нахмурив брови, новые вопросы так и рвались из него.

— А жена у вас есть? И какие-нибудь родственники?

— На оба вопроса ответ: нет.

— Где вы жили до того, как вас арестовали?

— То тут, то там. В основном там.

— А работали где?

— На большой дороге, мистер Корбетт. Мы с моим товарищем неплохо зарабатывали: проворачивали разные делишки, освобождали проезжих от денежек. Упокой, Господи, душу Уильяма Раттисона.

— Его сообщника застрелили, когда они в последний раз пытались кого-то ограбить, — сказал Хальцен. — Видимо, даже терпению квакеров есть предел: они посадили вооруженных констеблей в один из экипажей, курсирующих между Филадельфией и Нью-Йорком.

— Скажите, — снова обратился Мэтью к Моргу, — вы с Раттисоном убивали кого-нибудь, когда… проворачивали свои делишки?

— Нет. Ну, нам с Ратси приходилось иногда дать кому-нибудь по башке, если человек начинал болтать. Убийство не входило в наши намерения, нам нужны были деньги.

Мэтью потер подбородок. Что-то во всем этом не давало ему покоя.

— Значит, вы предпочли провести оставшуюся жизнь в сумасшедшем доме, вместо того чтобы предстать перед судьей и получить срок… то есть… клеймо на руку и, скажем, три года? Наверное, решили, что из психбольницы легче будет убежать? И почему сейчас вы с такой охотой покидаете это место, что даже не пытаетесь оспаривать обвинения? Ведь врач квакеров мог и ошибаться.

На лице Морга снова появилась улыбка, а потом медленно сошла с него. Холодное выражение его глаз нисколько не изменилось.

— Дело в том, — ответил он, — что я никогда не лгу людям, если они не дураки.

— Вы хотите сказать, что не лжете людям, которых невозможно одурачить, — сказал Грейтхаус.

— Я хотел сказать то, что сказал. Меня в любом случае отсюда заберут. Посадят на корабль и отправят в Англию. Приведут в суд, меня опознают свидетели, потом у меня выклянчат, чтобы я показал, где захоронены три очень красивые и очень глупые леди, запихнут в Ньюгейтскую тюрьму, и, наконец, под хохот слюнявой черни я взойду на виселицу. Это произойдет в любом случае. Зачем же мне что-то скрывать и пятнать мою честь перед такими профессионалами, как вы?

— А может быть, вы просто не сомневаетесь в том, что сможете сбежать от нас по дороге? — предположил Мэтью. — Даже от таких профессионалов, как мы?

— Такая мысль… у меня мелькала. Но, милостивый государь, не стоит винить ветер за то, что он хочет дуть.

Грейтхаус положил распоряжение о передаче и их экземпляр документа о переводе обратно в конверт.

— Мы его забираем, — отрезал он. — Ну а теперь деньги.

— О, это всегда важно, — лаконично заметил Морг.

Рамсенделл подошел к одному из письменных столов, выдвинул ящик и достал матерчатый мешочек.

— Здесь должно быть два фунта. Пересчитайте, если хотите.

Мэтью видел, что Грейтхаусу очень хочется проверить, сколько денег лежит в оказавшемся на его ладони мешочке, но желание как можно скорее уйти из дома умалишенных взяло верх.

— В этом нет необходимости. На выход! — скомандовал он арестанту и показал рукой на дверь.

Когда они, выйдя, направились к повозке — Морг первым, за ним Грейтхаус, потом Мэтью с врачами, — из окон центрального здания, в решетки которых вжались землистые лица, раздалась какофония улюлюкающих криков и свиста. Грейтхаус не сводил глаз со спины Морга. Вдруг, откуда ни возьмись, рядом с Грейтхаусом оказался Джейкоб, и бедняга с надеждой спросил:

— Вы приехали забрать меня домой?

Морг, резко втянув в себя воздух, повернулся.

Руки его так и были сцеплены кожаными наручниками. Он шагнул вперед и оказался лицом к лицу с Джейкобом.

Грейтхаус замер, за ним застыл на полушаге Мэтью.

— Милый Джейкоб, — мягким, ласковым голосом сказал Морг, и глаза его вспыхнули красным огнем. — Никто тебя отсюда домой не заберет. Ни сегодня, ни завтра, ни потом. Ты останешься здесь на всю жизнь, здесь и помрешь. Потому что, милый Джейкоб, про тебя забыли, и никто никогда за тобой не приедет.

Джейкоб смотрел на него с полуулыбкой.

— Я понял… — сказал он.

Тут что-то, видимо, щелкнуло у него в голове, и это была не музыка, поскольку улыбка его надломилась так же бесповоротно, как, должно быть, треснул его череп в тот роковой день, когда с ним произошел несчастный случай. Глаза его расширились в ужасе, будто он вспомнил, как на него надвигается пила, но ясно, что ничего уже не сделать, слишком поздно, жизнь прошла. Рот у него раскрылся, лицо обмякло и стало таким же землисто-бледным, как у людей, кричавших из-за решеток. Доктор Хальцен в мгновение ока оказался рядом с ним, коснулся его руки, приобнял и сказал ему на ухо:

— Пойдем, Джейкоб. Пошли, чаю попьем. Хорошо?

Джейкоб позволил себя увести. Лицо его ничего не выражало.

Морг смотрел, как они уходят, и Мэтью увидел, что он вздернул подбородок, гордясь своим доблестным поступком.

— Сними обувь, — хрипло сказал Грейтхаус.

— Простите, сэр?

— Башмаки. Снять. Быстро.

Моргу мешали наручники, но он стащил с себя башмаки. Его грязные ноги с корявыми желтыми ногтями глаз не радовали, как, впрочем, и нос.

— Бросай в поилку, — велел ему Грейтхаус.

Морг метнул взгляд на Рамсенделла, который даже не попытался вмешаться. Бумаги были подписаны, деньги переданы — он был со злодеем в расчете.

Морг подошел к лошадиной поилке и один за другим бросил башмаки в воду.

— Да я, в общем, не против, — сказал он. — Лошадей только вот бедных жалко.

И он одарил Грейтхауса улыбкой измученного святого.

Грейтхаус толкнул Морга к повозке. Затем достал из-под сиденья пистолет, взвел курок и, стоя за спиной арестанта, уткнул ствол в левое плечо Морга.

— Доктор Рамсенделл, надеюсь, его как следует обыскали на предмет спрятанного оружия?

— Как видите, одежду ему выдали без карманов, и, да, его хорошенько ощупали.

— Я такое удовольствие получил, — сказал Морг. — Конечно, честь заглянуть мне в задницу они уступили вам.

— Снимите с него наручники, — сказал Грейтхаус.

Врач всунул ключ в замок, запиравший кожаные наручники. После того как они были сняты, Грейтхаус приказал:

— Сюда, — и потащил Морга к задней части повозки. — Забирайся, — последовала еще одна команда. — Медленно.

Арестант, склонив голову, молча повиновался.

Грейтхаус сказал Мэтью:

— Держи его под прицелом.

— Да будет вам! — возмутился Морг. — Я что, по-вашему, хочу, чтобы меня застрелили? И между прочим, квакерам это вряд ли понравилось бы.

— Целься ему в колено, — посоветовал Грейтхаус, отдав Мэтью пистолет и взбираясь на повозку сзади. — Мы обещали только, что не убьем тебя. Садись.

Морг сел, озадаченно уставившись на Мэтью.

Грейтхаус извлек из мешка кандалы. Они состояли из ручных оков, цепями соединенных с парой наножников. Цепи были короткие, так что Морг если бы и смог стоять, то только в очень неудобной согбенной позе, полуприсев. К концу еще одной цепи, соединенной с правым наножником, был прикован чугунный шар весом в двадцать фунтов — из-за грохота, с которым такое ядро волочилось по каменному полу тюрьмы, его иногда называли «громовым шаром». Заперев кандалы на второй ноге, Грейтхаус положил ключ в карман рубашки.

— О боже, — сказал Морг. — Мне, кажется, надо сходить по-большому.

— Для этого у тебя есть штаны, — ответил ему Грейтхаус. Взяв у Мэтью пистолет, он снял курок с боевого взвода. — Ты садись на козлы, а я покараулю.

Мэтью отвязал лошадей, забрался на свое сиденье, поставил повозку на тормоз и взял вожжи. Грейтхаус тоже залез, сел рядом с ним и повернулся лицом к арестанту. Пистолет он положил на колени.

— Удачи вам, джентльмены, — сказал Рамсенделл. Голос его теперь звучал веселее — врач явно чувствовал облегчение. — Желаю вам побыстрее доехать, и да бережет вас Бог.

Мэтью развернул лошадей и направил их обратно, к Филадельфийскому тракту. Хотелось бы ему тряхнуть вожжами по их задам, чтобы они побежали рысью, но предпринятая им попытка «побыстрее доехать» ни к чему не привела: старые клячи лишь с трудом переставляли копыта. К тому же теперь им приходилось тащить повозку, потяжелевшую на двести фунтов.

Они отъехали; слышно было, как позади вопят и лопочут за решетками окон сумасшедшие.

— Прощайте, друзья! — крикнул им Морг. — Прощайте, добрые души! Мы еще встретимся — на пути в Рай! Ах, послушайте, как кричат мои поклонники, — сказал он уже тише. — Они так меня любят.