В мае прошлого года я сидел на своем рабочем месте в главной конторе Пасифик Бэнкинг Корпорейшен. Я был простым банковским клерком и считал, что эта работа не соответствует моим способностям. Сидеть целый день на одном месте и смотреть на чужие деньги… Это было настоящим мучением.

В майское утро, о котором я рассказываю, на столе передо мной лежало пять писем, пришедших с утренней почтой. Четыре были от моих кредиторов, которым я задолжал, и теперь они собирались нажаловаться моему начальству, а пятое — от девицы, сообщавшей, что она беременна. Она хотела знать, что я думаю по этому поводу.

Я не волновался по поводу девицы, с ней мне всегда удавалось ладить, а вот кредиторы — другое дело. Я так часто объяснялся с ними, что был уверен: никакие новые заверения больше не помогут. Мне необходимо было достать денег, иначе меня выбросили бы из банка. Не оставалось ничего другого, как идти к ростовщикам. Однажды я уже попадал в их лапы, но выхода не было. Я уже собирался взять телефонную книгу, чтобы найти телефон Лоунстейна, но в эту минуту на моем рабочем столе зазвонил телефон.

— Винтерс, — представился я, снимая трубку.

Я занимал в банке маленькую должность, но старался держаться солидно.

— Мистер Винтерс, зайдите, пожалуйста, к мистеру Стенвуду.

Это приглашение не сулило ничего хорошего. Стенвуд никогда не вызывал служащих, чтобы сказать им что-нибудь приятное. Но мне ничего не оставалось, как подчиниться. Сердце мое заколотилось, лицо покрылось потом. Неужели один из моих кредиторов явился к Стенвуду? Или эта проститутка Гюда? А вдруг я что-то напутал в своих бумагах? Пока я шел вдоль ряда столов, сослуживцы глазели на меня. Большинство из них были многодетными матерями, за исключением, конечно, Тома Лидбида.

Я знал, что сослуживцы не любят меня. Им не нравился фасон моего костюма, мои отношения с молоденькими машинистками, им казалось, что я работаю меньше всех, а получаю наравне. Недовольство выпирало из этих людей, как иглы у дикобраза. Я не помнил, чтобы кто-то из них улыбнулся мне, но это меня мало волновало. У меня были друзья, которых я сам выбирал и которые не были ограниченными и скупыми, вроде этих старых дур.

Я постучал, нажал на дверную ручку и вошел. Старик Стенвуд был давним приятелем моего отца. Это он настоял, чтобы я выбрал карьеру банковского клерка. Со мной он даже не посоветовался. Отец ухватился за его предложение, и мне пришлось отправляться в банк. Я не был у Стенвуда с тех пор, как вернулся в банк после пятилетнего пребывания в Англии. Тогда, сразу после моего приезда, он был довольно общителен и разговорчив. Он принял меня как героя и выразил надежду, что я многого добьюсь. Теперь же, похоже, он не собирался заключать меня в объятия.

— Входи, Чэд, — Стенвуд отодвинул в сторону какие-то бумаги. — Входи и садись.

Я робко присел на край стула. Стенвуд пододвинул к себе золотой портсигар, закурил, и в наступившей тишине раздался его скрипучий голос:

— Сколько тебе лет, Чэд?

— Тридцать два, сэр.

— Ты работаешь у нас уже четыре года. Сразу после войны.

— Да, сэр.

— Лидбид работает у нас пять лет, а уже занимает должность заместителя заведующего отделом. Ты же все еще простой служащий.

— По-моему, ему просто везет, сэр.

Стенвуд покачал головой.

— Нет, причина в том, что он старается сделать свою работу как можно лучше, в то время как ты не отличаешься старанием.

— Что вы, сэр, это не так, — начал я, но тут же осекся, поймав его взгляд.

Стенвуд мог быть очень жестким и сейчас казался именно таким.

— Не надо оправдываться, Чэд. Я просматриваю твои ежемесячные доклады и постоянно наблюдаю за твоей работой, особенно последние недели. Ты плохо работаешь и совсем не интересуешься делами отдела.

У меня пересохло во рту. Работа не доставляла мне удовольствия, но я все же тешил себя мыслью, что смогу найти что-нибудь получше.

— Если бы кто-нибудь из моих подчиненных, — продолжал старик, — вел себя подобным образом, я давно избавился бы от него. Что случилось? Ты больше не хочешь работать у нас, Чэд?

Я не ожидал столь участливого тона, но все же довольно быстро ответил:

— Что вы, сэр. Пожалуй, я действительно немного обленился в последнее время. Но если вы простите меня на этот раз, обещаю исправиться.

Стенвуд поднялся и стал расхаживать по кабинету.

— Мы с твоим отцом были добрыми друзьями, и только поэтому я даю тебе еще одну возможность. Чтобы хоть как-то подбодрить тебя, с этого дня я повышаю тебе зарплату на сто пятьдесят долларов. Но не ошибайся больше…

Я похолодел. Он собирался мне предложить ту работу, которая была острым ножом и кошмаром Лидбида, работу, которая сделала его лысым в течение шести месяцев…

Стенвуд вдруг улыбнулся.

— Вижу, ты понял, Чэд. С этого дня ты личный поверенный в делах Шелли.

Вы наверняка слышали о Джо Шелли. И как он сделал свои миллионы, выпуская тракторы, и как удвоил состояние, переводя свои заводы на производство танков. Но вы, возможно, знаете и то, что, когда он умер в 1946 году, все его семьдесят миллионов перешли к Вестал, единственной дочери покойного. Управление капиталом было передано Пасифик с оговоркой в завещании, что, если Вестал будет недовольна ведением дел, она может передать деньги другому банку. Конечно же, любой банк с радостью примет такого клиента. Надо сказать, что Вестал Шелли была сукой высшей категории. Годы она прожила под железной пятой старого Джо Шелли. Думаю, не стоит напоминать, что это был за человек. До самой своей смерти он тиранил дочь: не давал ей денег, всячески унижал, не позволял встречаться с молодыми людьми. У девушки не было даже подруг. Двадцать лет она жила словно монахиня. Если бы у нее была добрая душа, ее стоило бы пожалеть, но ничего подобного об этой душе сказать было нельзя. Вестал была настоящей дочерью своего отца: злая, завистливая и скупая. Когда старик откинул копыта и бросил в ее лапы семьдесят миллионов, она вырвалась из своего заключения, как разъяренный бык, жаждущий крови. В течение шести лет не менее пятнадцати лучших служащих Пасифик брались за ведение ее дел, и если они сами не бросали работу, Вестал выгоняла их как не справившихся с обязанностями. Лидбид пробыл на этой должности дольше других: он был рабом Вестал восемь месяцев. Все в банке знали о делах Шелли, и по этому поводу ходило много шуток, но тот, кому приходилось сталкиваться с проклятыми миллионами лично, шутить совсем не хотел, да и не мог.

Я вернулся на свое место, мимоходом сообщив Лидбиду о новом назначении. Он поднялся и, вы не поверите, весь задрожал.

— Ты это серьезно?

— Вполне. Передавай дела.

— Тогда лучше пойдем в комнату Шелли, и я все объясню тебе на месте.

Комната Шелли была забита полками от пола до потолка. На полках грудами лежали папки для бумаг.

Каждый документ, каждая квитанция, расписка, словом, все, что касалось состояния Шелли, находилось в этой комнате. Пятнадцать глупцов мучились в этом аду, обслуживая нехитрую систему в разное время, для того чтобы по первому требованию Шелли дать ей полный отчет о ее деньгах. Лидбид начал с полки «А», и по его виду я понял, что он собирается объяснить мне все, заканчивая полкой «Я».

— Минутку, — остановил его я, усаживаясь за стол. — Не хочется забивать голову всем этим ненужным хламом. Давай бросим это!

Лидбид уставился на меня с таким видом, будто я признался, что собираюсь убить собственную мать.

— Ты должен знать все это. — Его голос задрожал. — Эти дела — основа всего, что касается имущества Шелли. Ты просто не понимаешь, что говоришь.

Я был слегка удивлен: Лидбид разговаривал, стоя ко мне спиной.

— Ты должен знать, с чего начинать, — голос его по-прежнему дрожал. — Неужели ты не понимаешь, насколько это ответственное дело? Мисс Шелли требует большой оперативности. Ее состояние — одно из крупнейших в стране. Наша компания не должна его упустить.

Я закурил.

— Между нами: меня совершенно не волнует, если компания его потеряет. Если ты и Стенвуд думаете, что я из-за этой гадины не буду спать ночами, то глубоко ошибаетесь.

Лидбид молчал. Он стоял очень прямо, спиной ко мне, голова его была опущена, а пальцы правой руки барабанили по полке. Я заметил, что ему не по себе.

— Что случилось, Том? Ты плохо себя чувствуешь?

И тут он сделал такое, о чем я не забуду всю жизнь.

Он закрыл лицо руками и истерически зарыдал, словно женщина.

— Что с тобой, Том? Сядь и успокойся.

Я подхватил его под мышки, потому что мне показалось, что он готов упасть, и заставил сесть на стул.

Он сидел, не отрывая рук от лица, и всхлипывал. В этом было что-то необычайно трогательное, и мне стало жаль этого человека. Нет, это не простая истерика, похоже, этот парень дошел до предела. Так, по крайней мере, мне показалось.

— Надо проще смотреть на жизнь, — сказал я и погладил Лидбида по плечу. — Успокойся, это сейчас самое главное.

Лидбид вынул носовой платок и вытер лицо. Мне было больно смотреть, как он старается взять себя в руки.

— Прошу прощения, Чэд… Не знаю, что со мной. Прости, нервы не выдержали. — Он снова вытер лицо. — Мне так стыдно за эту сцену, я не хотел…

— Забудь об этом, — сказал я, усаживаясь за стол. — Ты слишком много работал, в этом все дело.

— Ты не знаешь, что она такое! — вырвалось у него. — Я так старался ей угодить. Я был ее рабом, потому что не хотел терять место. Стенвуд обещал повысить мне жалованье к концу года. Мой старший идет в школу, будут дополнительные траты, так что повышение мне было бы очень кстати. Но мисс Шелли узнала о моих планах, она узнала обо всем и стала под меня подкапываться. Ты даже не представляешь, как я жил последний месяц. Ну а теперь все кончено. И Стенвуд не сказал мне ни слова.

— Но почему она не хотела, чтобы тебе добавили денег? — удивился я.

— Погоди, — вздохнул Лидбид. — Сейчас ты веришь в свои силы. Погоди! Она не переносит тех, кто счастлив и преуспевает. Ты думаешь, что сможешь поладить с ней, но это заблуждение. Она не даст тебе покоя. Даже ночью она может вызвать тебя, чтобы спросить о каком-нибудь пустяке. Трижды она поднимала меня с постели между двумя и тремя часами только на этой неделе, дважды посылала за мной в течение дня. Я бросал все дела, мчался к ней, ждал целый день, а потом секретарша сообщала, что мисс Шелли не может меня принять. Я столько раз засиживался до поздней ночи, чтобы успеть что-то сделать для нее. У меня не было ни минуты покоя. Через месяц-другой ты тоже взвоешь.

— Да? Думаю, ты ошибаешься. И вот что я тебе скажу: я умею обращаться с женщинами, эта сука еще будет лизать мне руки. Вот увидишь!