К завтраку неожиданно приехала Маша. Приезд ее я промopгал и увидел уже, когда она шла через двор, одетая с дачной смелостью, то есть в сарафан с оголенными плечами и босая. После тех оскорблений и унижений, которым она меня публично подвергла, нежность моя к ней исчезла, но страсть не утихла, а наоборот, я наблюдал за ней из кустов у забора с какой-то жестокой жадностью. Она прошла совсем рядом, как мне показалось, не заметив меня, и я сумел разглядеть у краев свободно сидящего сарафана белые, не тронутые солнцем девственные участки тела на груди ее и у плеч. Пахло же от нее по-телесному остро и по-дачному свободно и естественно ─ потом и еще чем-то пряным. Ни от одной женщины и даже от самой Маши ранее, когда я испытывал к ней нежность, не исходил такой манящий и дразнящий запах. Это не был запах любви, а зачатия, запах мгновения, обесценивающего долгую бытовую жизнь. Мышцы мои напряглись, и мне вдруг показалось, что я стою чуть ли не готовый к прыжку. Лишь минут через пять после того, как Маша прошла, я несколько опомнился и отдышался. Судя по всему, Маша пошла к деревянному столу под деревьями, где в погожие дни семья журналиста завтракала и обедала. (Ужинали они, как правило, на застекленной веранде.) И действительно, за столом, где стояли сметана, творог, малосольные огурцы и дымящийся картофель, уже сидели журналист, Рита Михайловна и Маша. Коли не было, и это меня несколько насторожило. Рита Михайловна и журналист улыбнулись мне и показали на место рядом с Машей, которое было свободно.
─ Ну нет уж, ─ глянув на меня как-то быстро и остро, сказала Маша. ─ Мне не очень приятно сидеть за столом с этим… Да еще рядом…
─ Маша, ─ крикнула Рита Михайловна, ─ ты опять…
─ Опять, ─ сказала Маша, и у рта ее появились упрямые, злобные складки, ─ опять, мама… Мне надоел этот маньяк… Черт знает кого вы приводите в дом… Если б вы видели, как он наблюдал за мной из кустов… Как волк… Я даже испугалась…
Значит, она заметила. Меня обдало холодной испариной, точно нечто стыдное, что скрываешь намертво, стало известно всем. Тем более что за столом после этих слов Маши наступила некоторая тягостная и неловкая пауза.
Оставь свои капризы, Маша, ─ сказала наконец Рита Михайловна (журналист все время молчал, и мне показалось, что лицо у него опухшее от бессонницы. Этот вид мне хорошо знаком). ─ Ты красивая девушка, ─ продолжала Рита Михайловна, стремясь игривостью замять неловкость, ─ неудивительно, что на тебя смотрят молодые люди.
─ Молодые черносотенцы…
─ Почему черносотенцы? ─ нарушил наконец молчание журналист. ─ Что ты вообще понимаешь в этом сложном для России вопросе?…
─ Ах, для тебя это уже сложно. ─ резко сказала Маша, ─ быстро же ты деградируешь.
─ Последнее время, Маша, ─ сказала Рита Михайловна, ─ ты не можешь посидеть с родителями за столом две минуты спокойно… Так, чтоб не наговорить пакостей… Ты ведь отлично знаешь, что твой отец всегда помогал и поддерживал евреев… У него все друзья евреи, так что отца самого даже считают евреем, несмотря на то, что он дворянин, уроженец Тверской губернии, ─ она сказала именно по-старорежимному ─ «губернии»… ─ Русского человека вообще редко встретишь в нашем доме, ─ добавила она уже явно некстати и заговариваясь, потому что и Маша и журналист одновременно посмотрели на Риту Михайловну протестующе, а Маша еще и возмущенно.
─ Ну, мама, поздравляю, ─ сказала Маша, ─ договорилась ты до ручки… Мне-то наплевать, я взрослая, но Коля ведь еще мальчик…
─ Ладно, ─ быстро сказал журналист, ─ давайте завтракать, а то мы тут наговорим…
Несмотря на вкусную пищу, ел я торопливо и без аппетита. Близость Маши волновала и пугала меня. А она, высказавшись, ела спокойно, совершенно не обращая на меня внимания.
─ Кстати, ─ сказала она в конце завтрака, когда Глаша подала кофе, ─ кстати, сегодня у химиков в клубе интересный доклад… Конечно, анонимный, но все равно аншлаг… Билетов не достать, помещение ведь маленькое ─ столовая, которая по вечерам используется как клуб…
─ Что значит «анонимный», ─ спросил журналист, ─ в каком смысле?
─ Ах, это теперь распространилось, ─ сказала Маша, ─ дается на утверждение в парторганизацию некая общая тема и некий приемлемый текст, а читается иное… Сегодня, например, доклад: «Интернациональный долг советского человека»… Цитаты из Ленина и Маркса… Но суть доклада в секретном пока подзаголовке, да и текст будет почти иной…
─ Вот как, ─ сказал журналист, ─ какой же?
─ Мифологические основы антисемитизма, ─ сказала Маша.
─ Вот как, снова повторил журналист мне показалось, с интересом, потому что Рита Михайловна посмотрела на него с беспокойством.
─ Искалечил страну Хрущев, сказала нервно Рита Михайловна.
─ Глупая ты, мама, сказала Маша. Тебе бы в Охотном ряду рыбой торговать…
─ И это ты говоришь матери при чужом человеке? сказала не нервно уже. а даже как-то устало Рита Михайловна.
─ Но не я ведь приглашала сюда этого нахлебника, ─ сказала Маша, поглядев на меня со злобно-мстительной усмешкой.
─ Можешь ты мне пойти навстречу, Маша? ─ спросила Рита Михайловна.
─ Да, мама, ─ сказала Маша.
─ Уезжай, Маша, с дачи сейчас же и не показывайся мне на глаза по крайней мере две недели…
─ Хорошо, мама, ─ сказала Маша, ─ я так и сделаю.
Обе они говорили спокойно и тихо, несмотря на скандальность ситуации, но если у Риты Михайловны это шло от искренней усталости, вдруг ею овладевшей (очевидно, сказались и волнения ночи, о которых Маша, кажется, не знала), то у Маши это шло от некоего вежливого цинизма, который все-таки начал являться в ней после ряда общественно-политических разочарований, а также чисто женского напора ее цветущего молодого тела, которое она явно ущемляла.
Глянув на Машу (весь завтрак я не осмеливался на нее глядеть, ибо она заметила бы мой взгляд, но когда она поднималась из-за стола, я улучил момент и глянул), так вот, глянув быстро и исподтишка, я почему-то подумал, что, наверно, Маша часто плачет по ночам в подушку. Демонстративно насвистывая и шлепая босыми ногами, Маша ушла в дом, очевидно, переодеваться для поездки в город.
─ Ох-хо-хо, ─ по-старушечьи тягостно вздохнул журналист.
─ А где Коля? ─ спросил я.
─ Едва Маша позвонила, что едет, мы его действительно отправили на соседнюю дачу… Нашли предлог… Маша последнее время совсем бешеная стала, ─ сказала Рита Михайловна.
─ У меня все в порядке, ─ оглядываясь и понизив голос, сказал я.
─ Уже? ─ удивленно и радостно спросила Рита Михайловна. ─ Говорили с Колей?
─ Да… Он согласен… Конечно, пришлось кое-что придумать… ─ И я в двух словах изложил план доноса в КГБ и мотивы, по которым Коля согласился его подписать.
Рите Михайловне план крайне понравился, журналист же сидел задумавшись.
─ Немного по-мальчишечьи, ─ сказал он наконец.
─ Ну и прекрасно, ─ возразила Рита Михайловна.
─ Тише, ─ сказал журналист.
Маша вышла, одетая по-городскому, в крахмальной, модной тогда юбке пузырем, высоко открывающей ее ноги.
─ Машину мне не дашь, папа? ─ спросила она.
─ Нет, ─ сказал журналист, ─ мне она понадобится.
─ Что ж, я на автобусике, ─ сказала Маша, ─ если будешь в городе, заходи… А то о тебе давно уже говорят, что ты заперся и вернулся к своему сталинизму. Мы тебе билет оставим. Может, в дискуссии выступишь… Будет Арский. И из духовной семинарии профессор.
─ Мне некогда, ─ сказал журналист.
─ Еще чего не хватало, ─ добавила Рита Михайловна, ─ нашла компанию для отца, и так он уже достаточно наделал ошибок.
─ Как знаешь, ─ обращаясь к одному лишь журналисту и грубо игнорируя мать, сказала Маша, ─ Коле привет… Прячете его от меня… А этого антисемита ему в опекуны выбрали. ─ Она вдруг повернулась ко мне, погрозила мне кулаком и крикнула: ─ Эй, ты, махровый… Говнюк черносотенный… Голову оторвем…
Это было настолько дико и неожиданно даже и для родителей, не говоря уже обо мне, что мы секунду-другую сидели молча, ошарашенные, после того, как хлопнула калитка.
─ Напрасно мы ее отпустили, ─ сказал журналист, вскакивая, ─ с ней что-то происходит… Ее надо вернуть. Я не узнаю ее, буквально другой человек… ─ Он подошел к калитке, но Маши уже не было. Какого черта ты с ней ругалась? ─ грубо и не стесняясь меня, крикнул журналист жене. Выгнала дочь из дому, мать называется…
─ Ради бога, не сейчас, ─ тоже нервничая и волнуясь, говорила Рита Михайловна, наверное, что-то с этим Висовиным… Я что-то слышала, что он в психиатричке… Правда это или неправда, не знаю… Понятно, она нервничает, но ведет себя совершенно по-уличному… И что ты виноват… Ты… ты… Со своими антисоветскими штучками… Со своими евреями. Она зарыдала громко и грубо, но журналист, не обращая внимания, очевидно, привыкший, да и отвлеченный иным, скачал мне:
─ Молодой человек, догоните Машу… Попросите вернуться… Вы молоды, резвы, может, успеете… Скажите, отец просит вернуться… Из калитки налево и вдоль забора… Это к автобусной остановке…
Я выбежал и понесся изо всех сил, довольный тем, что есть возможность не присутствовать при разгаре грубого семейного скандала, который меня всегда пугал, с кем бы и где бы что ни случалось. Да и к тому же был предлог вступить в контакт с Машей. Бегать я умею и даже люблю, и бежал довольно резво по тропке вдоль дачных заборов, но. очевидно, и Маша шла очень быстро или даже бежала, потому что увидел я ее лишь миновав дачную улицу и выйдя в поле на открытую местность. Окликать ее здесь было неудобно, поскольку множество людей шло по полю от дачного поселка к шоссе. Поэтому я побежал изо всех сил, беря правей с тем, чтобы опередить Машу и оказаться перед ней лицом к лицу. Так оно и случилось. Очевидно, вид у меня был странный, да и появление мое крайне неожиданно, потому что Маша в первое мгновение опешила.
─ Маша, ─ сказал я, задыхаясь от бега и внезапной резкой остановки, так что сердцу моему стало так тесно в груди, что оно, казалось, вот-вот расшибет ее или само расшибется и сломается от бешеного своего стука. ─ Маша, ─ повторил я, делая частые паузы меж словами, ибо воздух мешал мне и было ощущение дыхания как трудной работы, которую приходилось выполнять и растрачивать на нее силы, нужные мне, чтоб сосредоточиться и удачным высказыванием повлиять на Машу. ─ Маша, ─ в третий раз, после долгой паузы, повторил я, ─ за что вы так со мной?… У меня была такая тяжелая жизнь…
Это было хоть и неожиданно и искренне, но неинтересно и не ново. Кажется, в крайних ситуациях у меня уже вырывались подобные восклицания. И действительно, с лица у Маши исчезла растерянность, вызванная моим внезапным появлением, и обозначилась столь опасная для меня язвительная насмешка.
─ Ну и что же, ─ язвительно-злобно сказала Маша, ─ если вы страдали в жизни, так обязательно должны ненавидеть евреев?…
─ Маша, ─ сказал я, ─ да о чем вы… Я и сам точно не знаю своего происхождения…
─ Не мелите вздор, ─ строго сказала Маша, ─ ваша антисемитская группа Щусева зарегистрирована у нас под номером вторым.
─ Я давно порвал со Щусевым, ─ торопливо и горячо заговорил я, ибо заметил, что Маша сделала нетерпеливое движение, собираясь идти далее, ─ я, собственно, здесь нахожусь, потому что родители ваши хотят через меня повлиять на Колю… Чтобы и его оторвать от этих мерзавцев… Может, этого и не следует говорить, кажется, ваши родители скрывают от вас, но я уж на свой страх и риск…
─ Вот как, ─ сказала Маша и, мне кажется, более внимательно и спокойно поглядела на меня.
─ Поверьте мне, Маша, ─ торопливо говорил я, стремясь не упустить благоприятный момент, который, кажется, наступал, ─ ради вас я готов на все…
─ Вот как, ─ повторила Маша, ─ а почему вы так неприятно наблюдали за мной из кустов… Мне даже страшно стало…
─ Да, да, ─ горячо говорил я, ─ да, Маша, да… Я временами ненавидел… и желал… по-животному… ─ Кажется, у меня происходило полное нравственное самообнажение, вызванное эмоциональной горячечностью, но, к счастью, как говорится, язык мой не поспевал за мыслями и речь моя состояла из малоинтересных обрывков, ничего особенно постыдного я о себе не выболтал, хоть вполне мог, ибо под взглядом Маши чувствовал приступ полного откровения, как на исповеди.
─ Ну ладно, ─ сказала она как-то по-отцовски, то есть с интонацией журналиста в голосе (у Маши и обороты речи, как я заметил, были отцовские). ─ Ладно, я вижу, вы чересчур возбуждены… Ладно… А насчет Коли это хорошо… Колю от меня прячут, от моего влияния… А ведь мальчик может совершенно погибнуть… Ведь он оказался в банде и был вовлечен туда собственными родителями.
─ Ну, насчет родителей вы уж преувеличиваете, ─ осмелился вставить я.
─ Замолчите, ─ капризно, по-женски топнув ногой, сказала Маша. ─ Вы ничего не знаете… Отец их финансировал…
─ Ну, не думаю, что ваш отец антисемит, ─ пытался, хоть и робко и невпопад, возражать я, дабы доказать Маше с первых же совместных шагов (а я верил, что мы наконец делаем первые совместные шаги), итак, дабы доказать, что я хоть и люблю ее безумно, но в вопросах нравственных принципиален. Я знал, что Маше это должно понравиться.
─ Ах, не в этом дело, ─ сказала Маша тихо и уже без злобы и напора (я внутренне торжествовал), ─ мой отец безвольный человек… А в такой стране, как Россия, безвольные люди обязательно должны прийти к антисемитизму… Ибо это то, куда несет тебя течение само собой… Вы знаете, чем-то он мне напоминает Висовина… Здесь они подобны…
─ А что с Христофором? ─ спросил я с участием, даже несколько преувеличенным, чтоб скрыть радостную надежду, во мне затеплившуюся. Не по тону даже, а по оттенку я чувствовал, что столь опасный соперник устранен.
─ Я порвала с ним, ─ твердо сказала Маша. ─ он отказался поддержать меня в деле, которому я решила посвятить свою жизнь… С антисемитизмом в России в основном борются сами евреи, а должны бороться русские… Я говорю с вами так прямо, потому что мне нечего скрывать… Я убеждена, что о нашей группе давно знают органы… И еще одна причина: я насчет Коли… Если вы уж так хорошо ко мне относитесь и имеете влияние на Колю… Причем родители вам доверяют… Отойдемте в сторону…
Мы сошли с тропинки и отошли к кустам.
─ Скажу вам прямо, ─ начала Маша, ─ я являюсь членом исполнительного комитета Русского национального общества имени Троицкого… Конечно, я бы никогда вам этого не сказала, если б не знала, что о нас и так уже все известно КГБ… Но мы не подпольная организация, мы общественная добровольная организация, которая действует в соответствии с конституцией… Впрочем, излишне болтать об этом все-таки не стоит, сами понимаете… Вы ведь в меня влюблены? ─ вдруг спросила Маша прямо и несколько цинично. (Как я уже говорил, даже я заметил в Маше перемену в этом смысле, хоть знаю ее недолго. Тут вопрос, очевидно, даже и не месяцев, а недель.)
─ Да, ─ сказал я растерянно, ─ влюблен.
─ Ну и хорошо, ─ сказала Маша, ─ иногда это полезно для идеи… Только не смейте на меня больше смотреть, как сегодня из кустов…
─ Клянусь вам, ─ с жаром воскликнул я.
─ Ну хорошо, хорошо, верю вам, ─ сказала Маша, ─ но надеюсь, вы понимаете, что я откровенна с вами не ради вас, а ради Коли. Коля мне брат, чудесный мальчик и вообще, по-моему, единственный человек, которого я люблю. Если вы поможете мне оторвать его от тех мерзавцев, от той сволочи и привлечь к нам, то я буду вам весьма и весьма…
─ Но собственно говоря… ─ замялся я, не зная, как поточней и попроще спросить у Маши об обществе, чтоб не обидеть ее и не вызвать подозрений.
─ Вы хотите подробностей об обществе? ─ пришла Маша мне на помощь. ─ Русское национальное общество имени Троицкого ставит своей целью борьбу со всеми формами личного и общественного антисемитизма в нашей стране. Несмотря на то, что общество именуется «русское», это свидетельствует скорее о его цели, чем о национальном составе его членов. Мы принимаем к нам всех, кроме евреев, чтоб враги наши не обвинили нас в пристрастии. Не обвинили в том, что мы еврейская организация, ибо, согласно еврейскому характеру, войди они в нашу организацию, обязательно возглавили бы ее в конечном итоге, если не прямо, так косвенно…
─ Ну а кто такой этот Троицкий?
─ Это покойный профессор петербургской духовной академии… Вопреки официальной линии православной церкви, был экспертом защиты на ритуальном процессе Бейлиса… Слышали о деле Бейлиса?
─ Слышал, ─ сказал я, ─ но мельком… Еще вопрос, если не секрет, сколько вас?
─ Пока пятеро, ─ сказала Маша, ─ но дело не в количестве… Например, какого-нибудь крикуна Арского мы ни за что бы не приняли… Не скрою, насчет вас, конечно, у меня сомнение, но в конце концов важно, чтобы вы привели Колю… Приведете?
─ Приведу, ─ с жаром сказал я, ─ и обо мне вы так напрасно… ─ я прижал ладонь к груди.
─ Ладно, не люблю клятв, ─ сказала Маша. ─ Пока что возьмите, ─ она открыла сумочку и протянула мне пригласительный билет, ─ это на вечер отдыха химиков… Сегодня в семь… Там будет прочитан доклад и дискуссия… Все это организуется нами… Нашей организацией… Приведите Колю туда, это вам будет проверка… ─ Она повернулась и пошла к шоссе, потом остановилась и сказала: ─ Разумеется, родителям ни слова, особенно маме.
Я провожал ее взглядом, пока она не села в автобус и не поехала, а после этого крепко и страстно прижал к губам пригласительный билет, пахнущий Машиными духами. (Одевшись в дорогу, она пахла теперь по-городскому, не остро и телесно, а утонченно и недоступно.)
─ Она все-таки уехала, ─ сказал я, вернувшись, журналисту и Рите Михайловне.
Они по-прежнему сидели за деревянным столом под деревьями, но посуда со стола была уже убрана и стол чисто вытерт.
─ Еще бы, сказала Рита Михайловна, чтоб уязвить мужа, надо же додуматься ─ посылать за Машей этого молодца… Она ведь его ненавидит…
Я посмотрел на Риту Михайловну с тревогой, а «молодец» совсем меня напугал. В этой семье была своя дипломатия, и, выполнив поручение журналиста, я тем самым действовал против Риты Михайловны. Heт, если вопрос станет «или или», то уж конечно Рита Михайловна, а не журналист. Как будто они во мне нуждаются, но в то же время, кажется, что-то произошло, что их успокоило, да и возможно, ночная тревога была преувеличена, что нередко случается с людьми истеричными. Так мыслил я, готовя первую фразу, где сразу должно было быть все: и косвенное извинение перед Ритой Михайловной, и косвенное же заверение в верности ей, и проверка ситуации вокруг доноса, и в то же время не перечеркивание и доброго моего отношения с журналистом.
─ Нам с Колей надо бы еще поговорить, ─ сказал я, обращаясь к Рите Михайловне и тем самым покорно и публично «проглатывая» ее «молодца», ─ а Маша уехала успокоенная, добавил я и журналисту, ─ просто у нее дела в городе…
Интересного продолжения найдено не было, но все-таки кое-чего мне удалось добиться, противоборство смягчилось, и Рита Михайловна безусловно оценила то, что если ночью я вспылил на ее замечание, то ныне я стал более «дрессированным» и покладистым. (Они явно нуждались теперь во мне меньше, вот откуда покладистость.)
─ Знаете, ─ подтвердил мою догадку журналист, ─ насчет объяснительной в КГБ, возможно, и ложная тревога… Я сейчас говорил с моим приятелем по телефону… Возможно, и так уладится… Но, конечно, все может случиться…
─ А Коля? ─ мягко и настойчиво активизировался я. ─ Коля ведь уже подготовлен.
─ Да, да, ─ задумчиво сказал журналист, ─ во всяком случае мы эту бумагу напишем и передадим ее в случае крайней необходимости.
─ Тебе надо сегодня же опять встретиться с Романом Ивановичем, ─ сказала Рита Михайловна. ─ Посоветоваться… Показать ему текст.
─ Да не в тексте дело, ─ сказал журналист. ─ С текстом-то мы разберемся. Важна ситуация… ─ Он встал и положил мне руку на плечо. ─ Пойдемте сочинять, ─ сказал он с усмешкой, ─ помогу… Лучше это без Коли…
Мы прошли в его кабинет, который здесь на даче был также обширен и богат, со старинной мебелью красного дерева и шкафами книг вдоль стен. Я сел на краешек дивана.
─ Нет, ─ сказал журналист, ─ садитесь к столу, пишите, а я буду диктовать… Правда, вчера я уже кое-что набросал, у меня заготовлено, ─ он протянул мне бумагу, которую достал из лежащей на тумбочке книги.
Я присел к обширному письменному столу, на котором была пачка чистой бумаги и множество дорогих авторучек в футлярах, и положил черновик доноса, написанный журналистом.
─ Пишите, ─ сказал журналист, правда, предварительно плотно закрыв окно и повернув ключ в дверях, но все это он проделал, как мне показалось, привычно и мимоходом. ─ В Комитет государственной безопасности, ─ начал он. ─ с уважением, которого вы заслуживаете, сообщаем вам. ─ Мне кажется, это тоже было стандартное словопостроение, которое употреблялось в этих случаях, в черновике было то же начало. ─ Сообщаем вам… Вы пишите, ─ обернулся ко мне журналист.
Я взял одну из авторучек и начал торопливо писать. Журналист быстро и ясно, почти без запинок, продиктовал мне о том, что я и Коля были втянуты Щусевым П. А. в антисоветскую организацию, которую по молодости и неопытности мы первоначально воспринимали как просто некий литературный клуб, созданный для самообразования, а также для обсуждения проблем, связанных с ликвидацией последствий культа личности, согласно решений XX съезда партии. (То же было в черновике, слово в слово.)
─ Ничего, ничего, пишите, ─ сказал журналист, заметив, что я сижу в задумчивости, ─ может, это и несколько туповато, но тем лучше.
─ Не в том дело, ─ сказал я. ─ Мы с Колей договорились, что донос должен носить чрезвычайно острый, чуть ли не клеветнический характер, чтоб впоследствии можно было бы публично доказать его несостоятельность. Иначе Коля не подпишет и даже может заподозрить… Вы меня понимаете?
─ А ты парень способный, ─ сказал журналист на «ты» и снова как-то странно улыбнулся.
─ Надо обязательно упомянуть о том, ─ сказал я, ─ что Щусев совершил убийство замполита режимного лагеря, его жены и ребенка… То, о чем вы рассказывали, то, в чем его подозревают. Коля честный мальчик, он верит в Щусева хотя бы потому, что Щусева пытали в концлагере. Человек, прошедший сквозь пытки, для него свят и неспособен убить ребенка. Это для него явная клевета. Таким образом все может сложиться весьма удачно. Тут даже повод для доноса. Услышали, мол, случайно. Подслушали об убийствах, и что открыло нам глаза.
А вы способный человек, ─ снова повторил журналист, глядя на меня с каким-то неожиданно напряженным вниманием и употребив на этот раз вместо несколько покровительственного «парень» и «ты» уважительное «вы» и «человек»; он сел на диван и вдруг спросил: Я слышал, у пас мечта?…
Я покраснел. Все-таки какая глупость, что я доверился Коле в самом сокровенном.
─ Вы меня не стесняйтесь, ─ сказал журналист очень серьезно, я в вас, кажется, начинаю верить. Вы, конечно, еще зреете, путаетесь, ищете свое… Но почему бы и нет?… В конце-то концов, да здравствует товарищ Цвибышев! Почему бы и нет?… Или вам по душе «ваше превосходительство»?… Кстати, каковы ваши политические взгляды?… Удивительное дело, шума много, мнений множество, но ясных политических взглядов ни у кого не поймешь…
Начал он серьезно, но потом в нем, чуть ли не на середине фразы, произошел некий сатирический поворот, который он даже и сам не хотел допускать, просто взыграла его обличительная суть. Очевидно, журналист это почувствовал, потому что он очень скоро вернулся опять к серьезу.
─ Вы простите меня, ─ сказал он, ─ занесло, весьма некстати, не в ту сторону… Вот только что я хотел вам сказать честно и откровенно… Конечно, то, что вы окажетесь во главе России, это весьма по шансам ничтожно. Во всяком случае, пока я так мыслю. Но то, что вы этого желаете, уже вас как-то выделяет из миллионов сограждан. Я, например, этого не желаю, так что по сравнению со мной шансы у вас уже предпочтительнее. Но вот что я хотел бы вам сказать. Советская власть делает огромное количество глупостей и даже безобразий, но послушайте меня, старого, много пожившего и передумавшего человека… В советской власти Россия нашла свое. В период активности народа, наступившей в XX веке, любая другая власть погубит Россию… Учтите это. Властолюбцы редко бывают патриотами, но счастье того властолюбца, чьи стремленья совпадают с народным движением. В противном случае его пеплом выстреливают из пушки, как случилось, например, с лже-Дмитрием. Советская власть необходима России и рождена ее историей. Вместо нее может явиться только худшее. И это мягко говоря. Это худшее может найти сторонников, много сторонников. Миллионы. Тут ведь счет ведется десятками миллионов людей и сотнями тысяч километров. Таковы масштабы. И вот в таких-то масштабах советская власть огромная находка и огромное благо, за которое всякий разумный человек спасибо, должен сказать, несмотря ни на что. Ведь эти масштабы, эти миллионы людей и сотни тысяч километров и иное родить могут себе и миру на погибель…
Чувствовалось, что журналиста прорвало и он высказал наболевшее, но до конца не додуманное, может, даже и свои сокровенные ночные мысли. Некоторое время мы сидели молча.
─ Вы дописывайте, ─ сказал журналист наконец. ─ Как задумали, так и дописывайте.
Я дописал донос и показал его журналисту.
─ Ну что же, отлично, ─ сказал он. ─ И весьма убедительно. Но дату пока не ставьте.
Я совсем осмелел и, вынув пригласительный, показал его журналисту.
─ Вот, ─ сказал я, ─ Маша оставила. Приглашает сегодня в семь.
─ Надо поехать, ─ сказал журналист, очевидно, что-то взвешивая в мыслях своих. ─ Ну конечно, надо. Там молодежь соберется. Давно уже я с молодежью не общался. Но только по возможности незаметно. (Последнее, как я понял, был явный самообман и самоуспокоение.)
─ И Колю с собой возьмем, ─ помня об обещании, данном Маше, вставил я, радуясь, что все так удачно складывается.
─ Колю? ─ поморщился журналист. ─ Ну ладно, но только чтоб жена не знала… Впрочем, ведь она сама и предложила встретиться сегодня с Романом… Так что повод для поездки в город есть.
─ Я, пожалуй, пойду, ─ сказал я, ─ вдруг Коля вернулся. Не хочется, чтоб он знал о вашем участии в этом… В этом доносе…
─ Что значит ─ не хочется! ─ крикнул журналист. ─ Это просто смерти подобно… Ну идите…
Я вышел, оставив журналиста по-прежнему в напряженной задумчивости. Я даже и не сомневался, что он думает о поездке на студенческий диспут. Что-то в нем созревало.