В небольшой келье спал монах. Была светлая лунная ночь, четкие тени тянулись по полу и стенам.

И вдруг раздался стук, но не в дверь, а в потолок кельи. Монах открыл глаза и услышал шум, словно ураган бушевал за окном и выло множество ветров, дующих в разных направлениях. В страхе монах закрыл лицо руками, но кто-то крепко взял его за запястье. Весь дрожа, он открыл глаза. Иисус стоял перед ним и держал его за руку. Монах прошептал что-то, но губы его шевелились без слов и голоса не было. В то же мгновенье ярко вспыхнула бесшумная молния и осветила келью. Монах упал навзничь...

За окном была тихая лунная ночь. Он поднялся и сел на кровати, опустив босые ноги. Долго не мог успокоиться. Потом встал, подошел к двери, налил из кувшина воды и выпил, не отрываясь, целую кружку.

Сразу за стеной монастыря была проросшая жесткой травой поляна, над которой высились седые оливы. Здесь было прохладно от протекающего неподалеку ручья, но дальше, к горизонту, тянулась высушенная, залитая солнцем равнина, окаймленная красноватыми горами.

Два человека лежали в траве. Один был худой, с жесткими чертами лица, второй, наоборот, упитан, и мягкость линий делала его почти добродушным. Худого звали Деккером. упитанного — Клафом.

— Вы что, спите? — окликнул худой, поднявшись на локте.

— Нет, — отозвался Клаф, не открывая глаз. — Так легче думать. Правда, если вопрос слишком труден, случается и задремать.

— Разве проблема судьбы человечества — трудный вопрос? — спросил Деккер, покусывая травинку. — Он достаточно проанализирован в Апокалипсисе.

— Мне кажется, вы чрезмерно увлеклись философией, — сказал Клаф. — Занятия ею неизбежно рождают пессимизм.

— Как раз наоборот. Пессимизм рождает философию. Какое сегодня число?.. До конца XIX века осталось 7 месяцев. Разве это недостаточный повод для пессимизма?..

— Fine de siecle! Здесь целая система! — улыбнулся Клаф. — Конец века!

— На днях я листал старые журналы, — сказал Деккер. — Всюду безумные надежды, необузданный оптимизм, бессмысленная вера в человека, в Бога, в общество, в науку... Наконец, и в науку... Вы не улыбайтесь... То, что я переменил пять университетов и вынужден был укрыться здесь, говорит лишь о том, что наука стала прочным и прибыльным делом, а ученый — уважаемым членом общества... Вот почему в науку повалила посредственность.

— Такой лаборатории, как здесь, вы не получите ни в одном университете, — сказал Клаф.

— Давайте-ка лучше займемся статистикой, это успокаивает нервы. Вы когда-нибудь думали о том, что дали науке все предшествующие века по сравнению с нашим? Начнем с нуля, с дикости... Употребление огня — раз, компас — два, паровая машина — три... Телескоп, барометр и термометр, книгопечатание, арабские цифры, основы электричества, порох, алфавит... Да — забыл — колесо...

— Законы тяготения, — подсказал Деккер.

— Законы Кеплера, — сказал Клаф.

— Дифференциальное исчисление, осмысление принципов кровообращения, доказательство конечности скорости света, развитие геометрии, — закончил Деккер.

— И всё, — сказал Клаф. — Вот великие открытия всех времен. А вот что дал один лишь XIX век — железные дороги, паровые суда, электрический телеграф, телефон, спички, газовое освещение, электрическое освещение, фотография, фонограф...

— Рентгеновские лучи, спектральный анализ, анестезирующие средства... — перебил Деккер.

— Закон сохранения энергии, прямое определение скорости света, опытное доказательство вращения Земли, открытие метеоритов и метеорическая теория, — продолжал Клаф.

— Открытие существования ледникового периода, установление эволюции организмов, теория клетки и эмбриология, действие лейкоцитов, — сказал Деккер.

— Соотношение 3:2, — сказал Клаф, — подтверждение исторического оптимизма статистикой.

— Да-да, — ухмыльнулся Деккер. — «Человечество, развиваясь, совершенствуется».

— Вы не согласны? — спросил Клаф.

— Мне ближе эмпирическое, а не умозрительное восприятие, поэтому я не верю проповедникам вообще... «Они потихоньку пьют вино, а вслух проповедуют воду...» Это Гейне.

— Среди них есть и искренние люди...

— Они-то и опаснее всех, — сказал Деккер. — Что может быть страшнее искренних заблуждений?

— Последнее время, — сказал Клаф, — у вас по ночам свет в окнах... Или вы спите при свечах?

— Ад, грех, откровение в духе св. Иоанна, всё это было изобретено ночью, в бессонницу... Но стоит лечь на землю, вытянуться, посмотреть в небо — и самое ужасное становится смешным, жизнь наша — вечной, а мир прочным... — Деккер лег навзничь, положив руки за голову, глянул в чистое синее небо и, вздохнув, улыбнулся...

О. Григориус исповедовал послушника. Исповедь эта была лишена ритуала и напоминала обыкновенную беседу старого человека с молодым, который во всем доверяет старшему. На чисто выбеленных стенах висело две гравюры Рафаэля, между ними — распятие. На маленьком столике лежала Библия в старом кожаном переплете. На подоконнике стояли горшки с цветами.

— Во время вечерней молитвы, — подавленно говорил послушник, — я чувствовал радость, какой давно уже не испытывал. А когда вышел во двор, мне опять стало страшно. Я знал, что не засну, и стал читать. Но я не находил утешения в Писании. Временами оно вызывало во мне даже раздражение. Тогда я почувствовал себя таким усталым, что отложил книгу и лег. Но уснуть не смог. Через некоторое время я услыхал над головой стук, потом начался шум, и я почувствовал, что дрожу. Кругом был такой шум, словно столкнулось много ветров, и тут кто-то взял мое левое запястье и так держал меня. Я посмотрел и узнал его. Это был Он. Иисус. Он говорил со мной, но о чем — не помню, и что дальше было, тоже не помню. Очнулся я сидящим на кровати. Меня трясло, я даже подумал, что заболел... И вспомнить ничего из этого, о чем Он говорил со мной, я так и не смог. Это было хуже всего.

— Филипп, — помолчав некоторое время, сказал о. Григориус, — ты мне веришь?

— Я люблю вас, отец, — ответил Филипп.

— Тогда слушай.

Старик подошел к полке, взял книгу, раскрыл ее и прочел описание одного из видений человека, о котором в ней рассказывалось.

— Это жизнеописание Беме. Ты брал у меня эту книгу? — спросил о. Григориус.

— Да.

— Всё, что ты мне сейчас рассказал, ты вычитал отсюда.

— Нет, — сказал Филипп.

— То, что ты мне рассказал — неправда,— твердо и резко сказал о. Григориус.

— Как неправда? — удивленно, но прямо Филипп посмотрел в глаза своему наставнику.

— Для обмана нет запретного. Господь создал жажду для алчных... Иди, я сделаю всё, чтобы помочь тебе, — он перекрестил Филиппа, а тот, наклонившись, поцеловал его руку.

О. Григориус и настоятель монастыря о. Мартин — широкоплечий, со скуластым крестьянским лицом — шли по тропе среди выгоревшей сухой травы. Был белый знойный полдень.

— Вы не огорчитесь, если этот разговор я начну здесь? — спросил настоятель. — Для этого я вас и позвал с собой, собственно.

— Я слушаю вас, — сказал о. Григориус.

— На ваш трактат и приложенное к нему послание получен ответ, — сказал настоятель. — Вас не одобряют, и вами недовольны.

— Моя судьба не беспокоит меня, — сказал о. Григориус. — Под угрозой святость христианства. Крест в глазах многих не без оснований превращается в символ стяжательства. Надо спасать веру, а вы спасаете свою власть... Церковь разлюбила человека... Надо полюбить его снова... Церковь не может существовать, потакая тем, кого Иисус изгнал из храма, превращенного торгашами в базар. Пусть в момент душевного разброда многие ищут успокоения в рационализме и науке... Мы же должны ждать, пока, устав и разочаровавшись, люди снова нас позовут. А они позовут. Я верю, ибо человек беззащитен.

— Значит, катакомбы? — с усмешкой спросил настоятель.

— Да, если потребуется, опять катакомбы, — с жаром воскликнул о. Григориус.

— Страх ваш понятен. Вы слишком долго жили затворником. Но как совместить с вашей честностью донос на меня о том, что я приютил в монастыре чуть ли не алхимиков и чернокнижников...

— Я растоптал бы ногами их лабораторию, — с неожиданной злобой сказал о. Григориус.

— Господи, как у вас злобой глаза сейчас сверкнули, — сказал настоятель. — Сейчас не XVI век... «Катакомбы»... Мы должны жить в том мире, какой существует.

— Сейчас мало кто верит тихо и кротко,— продолжал о. Григориус. — Даже собственные видения сейчас заимствуют из книг, и означают они не веру, а нервное состояние умов, материализм и гордыню... То же и в нашем монастыре... Унижение, солдатская муштра и дурная пища могут родить среди монахов мечты только гордые и злобные...

— Наш метод воспитания, — уже сухо и чуть ли не враждебно сказал настоятель, — включает воспитание воли, умение ограничить, обуздать себя, подавить мысль. Ибо вера — это чувство...

— Тот, кто боится Бога, может его возненавидеть. Костры инквизиции готовили нынешнее нашествие науки и рационализма.

— Подобные речи можно назвать и отступничеством, — сказал настоятель уже с угрозой. — А некоторых особо строптивых отступников предают отлучению... Я не уверен, правильно ли вы влияете на молодые умы. Ваш воспитанник Филипп...

— Это натура ищущая, но нервная и слишком впечатлительная, — перебил о. Григориус. — «Мог светить как безгрешный, но не светил». Это словно о нем сказано. В таких натурах, как он, может вспыхнуть материальное желание Пожалейте их, отец, — сказал он с неожиданной мольбой в голосе. — Жалейте их, пока они наши.

— Я подумаю о нем, — сказал настоятель смягчаясь.

— Не дай Господь, — сказал о. Григориус, — если такой усомнится!

Они подходили к колодцу, у которого толпились крестьяне. Земля вокруг потрескалась от зноя. Темнокожий юноша поил буйвола из деревянной колоды.

— Вот оно — начало начал,— сказал о. Мартин. — Вот они — истоки веры.

— Здесь небо ближе, — вздохнул о. Григориус.

Они взяли из рук юноши кожаное ведро и омыли мутной водой воспаленные лица.

В трапезной ужинали. За длинными столами сидели монахи, послушники и ели в полной тишине, молча и скучно, словно совершали надоевший обряд. Перед каждым на деревянной тарелке лежали лепешки и горстка земляных орехов. На столах стояли глиняные кувшины с водой.

О. Мартин и о. Григориус сидели во главе стола и молча пили воду из глиняных кружек.

Филипп, не прикасаясь к еде, старался взглядом встретиться с глазами о. Григориуса. Трапеза кончалась. Прочли молитву, и, встав друг за другом, все двинулись к деревянному корыту, где, ополоснув свои миски, сложили их ровной горкой. Филипп вышел со всеми, так и не прикоснувшись к еде.

Деккер сидел на земле среди высоких олив. Рядом с ним стояла большая клетка, полная лягушек, ползающих и прыгающих друг по другу. В сухой траве посвистывал ветер. Склоны далеких гор были покрыты облаками.

— Профессор, куда вы девались? — послышался голос Клафа. — Дверь заперта изнутри. Я стучал полчаса, думал, с вами что-нибудь случилось.

— Я вылез в окно... — сказал Деккер. — Хотел хоть ненадолго избавиться от вас и побыть один. Вы человек полезный. В работе. Но иногда вы становитесь невыносимы.

— Бессонница? — сказал Клаф. — Апокалиптическое восприятие? Но ведь вы нашли способ — лечь на землю и смотреть в небо.

— Перестаньте фиглярствовать! — вдруг злобно крикнул Деккер.

— Я не фиглярствую, — тихо ответил Клаф. — Я сам часто прибегаю к вашему методу.

— Поймите, — сказал Деккер после паузы. — Мы в тупике... — он ткнул ногой в клетку с лягушками. — От решения проблемы мы сейчас так же далеки, как и пятнадцать лет назад.

— Мы не готовы!.. Просто не готовы!.. Мы переоценили свои силы! Может быть, вам пойти отдохнуть? — сказал Клаф. — А этим займусь я?

Лягушки в клетке проявляли беспокойство, образовав некий странный, словно парящий внутри клетки, рой.

— Занимайтесь, — безразлично сказал Деккер и встал. — Занимайтесь, а мне надоело быть этаким непризнанным гением.

Он усмехнулся, махнул рукой и, тяжело волоча ноги, поплелся в сторону монастыря. Остановился.

— Пока я был молод, горяч и гоним, — крикнул он издали, — я думал, что эта проблема разрешима на пересечении физики, биологии и физиологии... Но теперь, после пятнадцати лет тяжелого труда и размышлений, я понял — нет, милые мои... Здесь нужен гораздо более широкий синтез... Синтез нравственности и знания, науки и морали, разума и инстинкта... Не знаю, может, кто-нибудь, когда-нибудь и достигнет этого, но я не могу и не хочу! — воскликнул он неожиданно громко. — Ибо веры во мне более нет, и в Боге я начал сомневаться... Начал сомневаться даже в Ньютоне, создателе той Вселенной, в которую наука верит уже два столетия... Я весь в сомнениях, господа, я мертв... Отрекаюсь! — крикнул он визгливым голосом.— Прощайте! — Он церемонно поклонился и пошел полем к монастырским стенам.

— Простите, профессор! — тревожно позвал Клаф и, нагнав Деккера, взял его за руку. — Мне кажется, вы сегодня совсем уж дурно выглядите... Я как-то сразу не понял...

— Оставьте! — крикнул Деккер и, с силой вырвав руку, чуть не побежал по дороге.

Окна были завешены циновками. Кроме профессора в келье был служка, низенький монашек, который занимался уборкой.

— Что-то душно, — сказал Деккер, расстегивая рубаху.

— Дождь будет, — сказал монашек.

— Тебе тоже душно? — спросил Деккер.

— На солнце работать? Злобствовать.

— Да, ропот — это прихоть, — сказал Деккер. — Помнишь, монах? «Пришельцы между нами стали обнаруживать прихоти, а следом за пришельцами и подлинные сыны сидели и плакали и говорили — кто накормит нас мясом?..»

Деккер порывисто подошел к столу, где лежало множество книг с закладками, взял одну.

— «... Мы помним рыбу, которую в Египте мы ели даром, огурцы и дыни, и лук, и репчатый лук, и чеснок. А ныне душа наша изнывает, ничего нет, только манна в глазах наших...»

— Это Числа, — сказал монах. — Капитул одиннадцатый. Далее сказано: «Манна же была подобна кориандровому семени. Народ ходил и собирал ее и молол в жерновах...»

— А ты любишь Бога?

— Страшно вы очень спрашиваете, — сказал служка.

— Почему страшно? — спросил Деккер

— Больны вы душой. Жалко мне вас...

— Спасибо тебе, — тихо ответил Деккер.

— Не любят вас в монастыре, о. Григориус — человек добрый, хороший, а о вас говорит дурно.

— Жалко, — сказал Деккер. — Я пришелец, а о пришельцах зачем плохо говорить... Они приходят и уходят... Но вам, постоянным жителям этого мира, разве хоть иногда не хочется задуматься?.. Вот слушай. — он открыл другую книгу: — «...Взгляни, друг мой, на подлинные деяния этого христианского мира. Они воистину взывают к Иисусу, единственному сыну в момент нужды, но они забывают Его учение и Его жизнь, как упрямые дети, пренебрегающие предупреждением. Они погрязли во всех видах невоздержанности, гордости и порока. Где вы видели милосердие в этом немилосердном мире?»

— Нечистые книжки вы читаете, — сказал служка. — О таких книжках и говорит о. Григориус... Вы Бога не любите, — испугался вдруг он, пораженный страшной догадкой.

— Тебя как зовут? — спросил Деккер.

— Иаков, — сказал монах.

— Хм... А ты с ангелом никогда не дрался? А, Иаков? Пошел вон, — неожиданно тихо и холодно сказал Деккер, — передай настоятелю, чтобы мне прислали другого.

Когда Иаков скрылся за дверью, Деккер с силой, подняв пыль, сорвал с окна циновку. Жаркое солнце потоком хлынуло в келью. Профессор стоял, запрокинув голову. Впервые за весь день лицо его было спокойно, но странно, как лицо человека, говорящего с самим собой.

«Мыслю, следовательно существую, сказал пришелец Декарт. Человеку, который мыслит, не нужно иметь доказательств бытия... Ну, а исходная идея — вот где Декарт запутался... Кто создает исходную идею?.. Где исходная идея нашего мира?.. Кем она рождена?.. Вот где тупик, мешающий человеку жить и созидать... Декарт умер от воспаления легких... Пришел и ушел, не завершив труда... Тот, кто сможет завершить свой труд, поймет исходную идею... Только не я... Это будет кто-то другой. Жаль... Как жаль... Ах, как жаль...»

И он горько заплакал.

Филипп шел по горной тропинке в сторону нищей деревни, дома которой лепились к скалам. Кое-где на склонах сухо желтели тощие виноградники. Темнолицые люди окучивали лозы мотыгами. У высохшей горной речушки несколько костлявых буйволов лизали мокрый песок.

В центре деревни, на небольшой площади был сооружен дощатый сарай с крестом.

— У вас тут умирает кто-то. В каком доме? — спросил Филипп.

Умирающему было лет тридцать. Он в беспамятстве лежал на циновке, укрытый кошмой. Вся семья его: отец, мать, жена, братья и сестры — толпилась в тесном помещении, что еще более усиливало духоту. Филипп сидел на полу, ожидая, когда к умирающему вернется сознание. Тот уже несколько раз приходил в себя, но ненадолго, смотрел бессмысленно и вскоре вновь впадал в оцепенение. Вдруг он открыл глаза.

— Что? — тихо спросил он.

— Я пришел тебя исповедать, — сказал Филипп.

На лице умирающего появилось что-то похожее на усмешку.

— Опоздал ты.

— Почему? — спросил Филипп.

— Я уже был там, — сказал умирающий.

— Где?

— Там... Я ненадолго...

Филипп беспомощно оглянулся по сторонам.

— Смешно, — еле слышно сказал умирающий.

— Почему смешно? — спросил Филипп.

— Так, — сказал умирающий. — Ничего там нет нового.

— Там всё, как здесь? — взволнованно спросил Филипп.

— Нет. Там другое всё... Но к этому так быстро привыкаешь, что всё кажется не новым, а как будто ты был там всегда.

— И что ты там делал?

— Я... шел... Я шел там... Мягко там... Нога вязнет...

— Как в болоте? — спросил Филипп, с жадностью ловя каждое слово.

— Нет, — сказал умирающий. — Чисто. Нога вязнет, а следов не остается. Я нарочно оглядывался. Прошел человек и точно не ходил.

Умирающий слабел.

— А ты чувствовал себя? — спросил, приблизившись вплотную к его лицу, Филипп. — Ты был один?

Умирающий молчал. Местный знахарь приблизился к нему, держа тарелку с вином, в которой он намочил губку.

Филипп схватил губку и прижал ее к губам умирающего. Тот снова открыл глаза.

— Говори, — потребовал Филипп.

— Что? — тихо спросил умирающий. — Кто ты?

— Ты рассказывал мне, — нетерпеливо говорил Филипп. — Ты говорил, как был там…

— Уйди…

— А Бог? Ты видел Его?

— Нет, — сказал умирающий. — Ничего там нет. Ничего нового. Идешь — отдыхаешь, опять идешь — отдыхаешь в тени…

— В тени? — вздрогнул Филипп — В какой тени?

— В тени от дерева, — сказал умирающий.

— Какого дерева?

— Шелковица. Ветви ее касались каменной стены.

Филипп смотрел на него в растерянности.

— Да ты дурачишь меня, — злобно прошипел он. — Ты обманывал меня. Скажи, ты обманул меня?

Филипп вырвал губку из рук знахаря и снова прижал ее к губам умирающего.

— Прошу тебя... Это очень важно... Ты обманул меня? Да?

Умирающий молчал.

— Он умирает, — сказал знахарь.

И приблизившись к умирающему, принялся вливать ему в рот какую-то темную жидкость.

Духота была нестерпимая. И низкие тучи и, застывшие в неподвижности деревья — всё настолько напряглось, что казалось, достигло предела. Филипп вышел на дорогу. Некоторое время он шел, задумавшись и глядя в землю. Потом вдруг повернулся и бросился назад. Почти бегом он достиг двора, пересек его и снова вошел в дом. Родственники столпились у циновки.

— Мне спросить надо, — просил Филипп, словно в лихорадке, протискиваясь к циновке, — я забыл... самое главное... забыл узнать.

— Нельзя к нему, — сказал знахарь. — Видишь!

Сын кузнеца лежал без дыхания, со спокойным лицом и закрытыми глазами.

Филипп снова вышел во двор. Тут уже всё переменилось. Деревья гнулись от ветра, стало прохладнее, и наконец, точно прорвало и миновало что-то, хлынул ливень. И вдруг в потоках дождя какой-то предмет пролетел в воздухе и шлепнулся у ног Филиппа. Это была лягушка. Следом шмякнулась вторая, затем третья. Весь мокрый стоял Филипп под дождем и смотрел на падающих с неба лягушек.

Филипп шел по монастырскому коридору, неся на подносе укрытый чистой салфеткой обед. Его нагнал Иаков.

— Тебя к доктору Деккеру в услужение направили?

— Да.

— Он тебя хорошо принял?

— Хорошо. — сказал Филипп.

— Больной он... — сказал Иаков. — Покой ему нужен. Я при нем был. Только недолго. Выгнал он меня. Ты с ним не спорь.

— Меня не выгонит, — сказал Филипп.

— Ты вот что, — говорил Иаков. — Ты по утрам его не отвлекай. Вошел бочком, жареных орехов с молоком поставил и вышел. Он жареные орехи с молоком любит. Но сам не скажет, это ты догадаться должен, что и когда ему подавать.

Филипп не ответил.

Страшно исхудавший профессор сидел в кресле и глядел в одну точку. Филипп повязал ему на грудь клеенчатый передник и принялся кормить с ложечки. Вошел Клаф, поклонился и сел неподалеку от двери.

— Как вы себя чувствуете, профессор? — спросил Клаф.

Деккер промолчал.

— Напрасно вы сердитесь. Я ни в чем не виноват, — сказал Клаф. — Более того, мне пришлось затратить немало усилий, чтобы замять этот ваш скандал. Покуситься на самоубийство в монастыре ордена Босых Кармелитов!

Деккер по-прежнему молчал, глядя в стену. Филипп собирал на поднос грязную посуду.

— Ну хорошо, — сказал Клаф. — Вы не хотите разговаривать со мной, вашим ассистентом, с человеком, отдавшим десять лет своей жизни вашей идее. Тогда я поговорю с вами так, как говорил бы с вами ваш противник. Человек, который берет под сомнение не только вашу идею, но и ваш образ мышления, ваше мировоззрение. Статью о вас я мог бы озаглавить так «Идеи Ньютона и мистика ума профессора Деккера».

— Какая чушь, — словно очнулся Деккер. — Вы явно не справились бы с ролью моего оппонента. Всем известно, что я давно не имею никакого отношения к мистике.

— Пока это известно только клерикалам, которые называют вас юродствующим материалистом. Итак, дамы и господа, — Клаф встал и прошелся по комнате, — дамы и господа, двести лет назад, примерно между 1710 и 1715-м годами теория Ньютона приобретает известность, но лишь теперь она становится в обществе модной и популярной. Однако стать модным еще не значит быть понятым. Чаще бывает как раз наоборот. Ведь для понимания чего-либо серьезного необходим достаточно высокий уровень культуры и образованности, а на этом уровне современное общество, увы, еще не находится. Вот тут-то и появляются на общественных подмостках всякого рода проповедники и популяризаторы. Некий профессор Деккер, ныне исчезнувший с общественного горизонта, лет десять назад слыл своего рода апостолом ньютонианства. Читая лекции, он высказывал мысли, почерпнутые у Ньютона, но они звучали у него как откровение и не столько пробуждали мысли слушателей, сколько поражали их воображение, подобно ритуальным завываниям шаманов и колдунов.

Деккер сделал беспокойный жест. Мисочка с недоеденным супом опрокинулась. Филипп торопливо вытер лужицу и промокнул салфеткой лицо профессора.

— Я ведь говорю не от себя, — сказал Клаф. — Я выступаю от имени некоего третьего, нашего с вами, профессор, общего противника. Итак, дамы и господа, как известно, лекции профессора Деккера всегда сопровождались опытами, а эта сторона у него была поставлена блестяще. Он казался магом, демонстрирующим детям волшебный фонарь.

Однако, дамы и господа, от непонимания идеи до ее вульгаризации всего один шаг, что подтверждает печальный опыт прошлого. Как мы знаем, профессор Оксфорда Жан Дезаглие пытался даже перенести механические представления Ньютона на общественную жизнь. Так в своей работе «Ньютоновская система мира — лучший прообраз государственной власти» он утверждает, что, согласно доктрине Ньютона, только то правительство законно, которое отвечает законам природы и ее системе равновесия.

— При чем здесь я, черт вас возьми совсем? — крикнул Деккер. — Я неоднократно и публично опровергал теорию Дезаглие.

— Конечно, — ответил Клаф, входя в роль. — Конечно, нам известно, что вы открещивались от взглядов Дезаглие, профессор. И все-таки мы смеем утверждать, что между вами существует глубокое фамильное родство. Экспериментальная философия Дезаглие, где Бог якобы великий архитектор мира...

— Опять путаница! — крикнул Деккер. — Как раз это сильная сторона Дезаглие. Бог познается не как откровение, а предстает внешнему созерцанию. Его можно будет отыскать расчетным путем. Он явится человеку как экспериментальный факт. Все наши знания о природе покоятся на фактах, ибо без наблюдения и факта наша натурфилософия — искусство слова, непонятный жаргон... Мне неприятно в Дезаглие другое — попытка приспособить науку к политике... Разве не понятно, что клерикалы, приспособившие религию к целям политики, погубили веру? Религия исчерпала себя, с ней кончено... Ее не оживить... На смену религии пришла наука. И не умозрительная наука, а эксперимент есть высшее и самоочевидное доказательство бытия Божия...

— За подобные мысли клерикалы и назвали вас юродствующим материалистом... Я все-таки хочу закончить разговор от третьего лица... Итак, дамы и господа, мы не берем под сомнение ни порядочность профессора Деккера, ни его талант экспериментатора. Но фетишизировав эксперимент, Деккер в теории, по сути, сошел с научной почвы. Он как бы изгоняет процесс мышления, интуицию и логику из акта познания. Внешнему опыту он приписывает такие же мистические свойства, какими наделяли внутренний опыт другие мистические и религиозные системы. Так рождается мистика ума, из которого сам ум изгнан, для которого он только вывеска.

— Хватит! — крикнул Деккер. Он был в сильном волнении Пошатываясь он вышел на середину комнаты — Чушь какая-то! Какая-то дикая нелепость!

— Прошу помнить, — сказал Клаф, — что я говорил от третьего лица.

— Если вы способны сочинить такое... — сказал Деккер.

— Я ничего не сочинил, — сказал Клаф и вынул из кармана газету. — Я просто изложил своими словами то, что здесь написано. Обратите внимание на заголовок — «Теория Ньютона и мистика ума профессора Деккера».

— Что это за газета? — спросил Деккер. — Кто написал?

— Неважно, — сказал Клаф. — Автор — какой-то сторонник социальных реформ... Не знаю... Я ничего не понимаю в их классификации. Важно другое... Им ненавистны ваши идеи, они стремятся к хаосу, и с каждым годом их становится всё больше.

— Эксперимент лежал в основе всех великих достижений человечества, начиная с использования огня, — не слушая собеседника, заметил Деккер. — Огонь не был понят умозрительно.

— Вы ведь знаете, — сказал Клаф. — Мы можем выбрать для опыта любого в этом монастыре.

— Да-да, конечно, вы правы, — сказал Деккер. — Я усомнился... Меня начали мучить соблазны понять общую картину происходящего... Куда все-таки идут события? И какова драма идей... Все-таки не даю я им покоя...

Он вдруг зашатался, и Филипп едва успел подхватить его.

Филипп сидел в келье о. Григориуса.

— Ты стал замкнут,— говорил старик. — Мне даже показалось, что ты избегаешь меня. Вчера, увидев меня в саду, ты свернул на соседнюю аллею.

— Я не заметил вас, — сказал Филипп. — Я теперь прислуживаю доктору Деккеру. И всё время занят.

— Я поговорю с о. Мартином, чтоб он освободил тебя от этого. Он на тебя плохо влияет.

— Почему? — спросил Филипп. — Мне с ним интересно.

— О каком интересе ты говоришь?

— О том, с которым рождается каждый человек.

— Объясни мне, я не понимаю.

— Да что ж объяснять... Вот я верил вам, но вы не ответили мне ни на один вопрос, который приходил мне в голову, стоит лишь задуматься... Зачем я родился?.. Что случится со мной, когда я умру?.. И почему я должен умереть? Скажите мне, почему я должен умереть, и я не испугаюсь смерти.

— Кто тебе сказал, что ты умрешь?

— До этого я додумался сам!

— И ты можешь сказать мне, куда денется твоя душа?

— Умрет вместе со мной.

— Профессор объяснил тебе всё это?

— Я с ним не говорил об этом еще ни разу, но часто слушал его со стороны и многое понял. По крайней мере, у него всё просто. Я родился по случайному стечению обстоятельств и живу, чтобы проявить себя, и умру, чтоб уступить место другим... Объясните мне, что это не так, и я пойду за вами, куда вы потребуете, и сделаю всё, что прикажете.

— Объяснить это невозможно!!! — заорал о. Григориус. — Для того чтобы понять, что это не так, надо верить! Верить!

— Во что?!

— В Творца!

— Профессор тоже верит в творца, но его творец мне понятней и полезней.

— Полезней?! Ты гибнешь, Филипп, — демонстративно успокоившись, почти шепотом сказал о. Григориус. — То, во что ты хочешь верить, даже атеисты называют вульгарным материализмом брюха. Я читал недавно любопытную книгу одного атеиста. Конечно, основа в ней ложна, но в ней интересен призыв верить в идеал.. Сам идеал их нелеп, но идея верна. Я хочу, чтобы ты эту книгу прочитал. Только не показывай ее о. Мартину.

— Почему? — спросил Филипп.

— Она запрещена церковью, — ответил о. Григориус.

Филипп вдруг захохотал.

— Вот вы, отец, истинно в Бога не верите.

— Бог в сердце, а не в церкви! — воскликнул о. Григориус. — Церковь сложена руками человека.

— В Бога верят люди, а не ангелы, — сказал Филипп. — Я человек, и я верю в человеческого бога. А тот Бог, в которого верите вы, людям не нужен. Он им не приносит пользы...

— Нет, именно он-то и нужен! Тот, который не приносит материальной пользы, но которым движется душа!.. Филипп! Тщеславие не столько удовлетворяет, сколько распаляет!.. Ты никогда не будешь счастлив!

— Вы хотите создать какое-то несбыточное счастье для всех, — сказал Филипп, — но ведь каждый рожден для своего счастья... Конечно, не всякий способен его найти. Но я чувствую в себе силы. Я верю в себя. Я не хочу больше мучить себя! —чуть не крикнул он.

— Я буду бороться за твою душу, — сказал о. Григориус.

— Я попрошу настоятеля назначить мне другого духовника, — сухо сказал Филипп и вышел из кельи.

Было прохладно, и пряно пахло вечерними цветами. Деккер и Филипп сидели на скамейке. Над садом мерцали звезды.

— Каждый наш шаг, каждая былинка, каждое дуновение ветра — это Бог, — говорил Филипп, — этим я жил много лет.

— Верно, — говорил Деккер. — От мира к Богу и от Бога к миру... Это верно... Мысль наша движется по кругу...

— Что? — переспросил Филипп, морща лоб.

— Ты сказал. «Всё, что вокруг нас — Бог». Скажи мне, что дает эта правда именно тебе?

— Ничего, — сказал Филипп.

— Ошибаешься, — сказал Деккер. — Она не дает тебе ничего, кроме разочарований... Священники говорят: «Бог всюду, он существует во всём». И в то же время, если оглянуться вокруг, то нечестивцы благоденствуют, благочестивые бедствуют, вера в само милосердие во Вселенной утверждается огнем и мечом, кровь безвинных льется рекой, мороз побивает еще не успевшие распуститься цветы, зной испепеляет урожай и обрекает на голод честных людей... Здесь был тупик, пока властвовала религия... Но ныне она уже теряет власть над нами... Религия придумала Бога, наука его познает... Их Бог давно уже создан, наш лишь рождается.

— Значит, его еще нет? — сказал Филипп.

— Его пока нет для нас, также как не было для нас далеких планет и созвездий, пока не изобрели телескопы... Они верят, мы находим... Не в книгах ищи Бога, а в природе... В камнях, в тварях, даже в стихии... в себе. Один бывший мой друг, увлекшийся впоследствии материализмом, как-то, когда я впервые изложил ему эту мысль (это было давно)... Так вот, когда я впервые сказал ему о поисках Бога расчетным математическим путем, ответил мне: «Люди, подобные тебе, ищут пути в небе по той простой причине, что сбились с дороги на земле...» Нет, милый мой, человек не сбился с дороги, он просто широко распространился по земле и воде... Ему тесно. Но небо еще свободно.

— Сделайте из меня летающего человека, — вдруг просительно сказал Филипп. — Вам ведь всё равно, кто это будет?

Некоторое время Деккер пристально разглядывал Филиппа, точно видел его впервые.

— Нет, не всё равно, — сказал, помолчав, Деккер. — В тебе много неудовлетворенности. Но неудовлетворенности смутной, чисто эмоциональной, без понимания сути.

— Но я хочу понять, научите меня, — сказал Филипп и, опустившись на колени, припал к руке профессора Деккера, точно так же, как ранее припадал к руке о. Григориуса.

В соборе было пусто, служба давно кончилась. Служители гасили свечи, мыли пол. О. Мартин и о. Григориус разговаривали шепотом, как и полагается в храме, хотя разговор этот был, скорее, похож на ссору.

— Он соблазнил его, — шепотом говорил о. Григориус, — этот фальшивомонетчик...

— Вы ведь неглупый человек, — отвечал настоятель, досадливо морщась. — А сейчас, извините меня, говорите пошлости. Доктор Деккер ученый. Наука не может быть врагом религии, она официально признана церковью.

— Это ошибка! — невольно повысил голос о. Григориус.

— Тише! — сказал настоятель.

— Это ошибка, — шепотом повторил о. Григориус. — Только через Бога человек может познать природу. Познание через науку ведет к страданию и ненависти.

— Наука, так же как земледелие, скотоводство или промышленность, есть практическая форма деятельности человека, которая ниспослана свыше. Вам не кажется, что вы, возвеличивая, выделяя науку, тем самым сами делаете ее духовным врагом религии?.. Религия выше познания.

— Вы слепы! — вскричал о. Григориус. — Вы слепы, — тихо повторил он, поймав строгий взгляд о. Мартина, — вы слепы, ибо думаете, что борьба между наукой и религией разворачивается на поприще познания... Пример с Филиппом, с этим многообещавшим юношей, лишний раз доказывает, что поприще, где разворачивается борьба между наукой и религией, есть не познание, а нравственность... Если религия отдаст науке свободу познания, то она тем самым позволит науке алчно жить одним лишь познанием, не соизмеряя его с христианской моралью.

— Что же вы предлагаете? — спросил о. Мартин. — Повернуть время вспять?.. Вернуться к средневековью?.. Кострам? Возродить инквизицию, передать доктора Деккера этой инквизиции?.. Сжечь его?

— Нет, конечно, — грустно вздохнув, сказал о. Григориус. — Нельзя безнравственными средствами защищать христианскую мораль.

— А другого пути нет... Надо либо жечь, либо сотрудничать. Или вы знаете третий путь?

— Знаю. Церковь ожирела, — сказал о. Григориус. — Церковь должна отказаться от власти, церковь развращена ею... Пусть уж лучше властвует наука... Мы должны уйти!..

— Тише. — сказал настоятель, оглядываясь на служителей, занятых уборкой.

— Церковь должна стать не властелином, а нищим! — крикнул, уже не владея собой, о. Григориус. — С посохом в руках!

Настоятель торопливо вышел во двор. О. Григориус последовал за ним.

— У вас есть авторитет, — лихорадочно продолжал о. Григориус. — Вас уважают и духовные, и светские власти. Я написал новый трактат. Подпишите его вместе со мной! Мы должны разойтись по земле. Раствориться! Жить среди простого народа, вместе с ним страдать и голодать, как страдал и голодал нищий Иисус. Только так мы сможем противостоять алчному натиску науки и материализма.

— Вы сумасшедший, — резко сказал о. Мартин. — У вас навязчивая идея. И опасна она не столько для Бога, сколько для людей... Хотя и для веры она также достаточно опасна... Хотите вы этого или не хотите, ваша идея прокладывает дорогу атеизму...

— Вы меня никогда не поймете, — сказал о. Григориус. — Да я, собственно, совсем о другом начал... Я говорил о Филиппе. Он зачерствеет, будет страдать и нести страдания другим... Если уж нельзя запретить эту безумную идею раз и навсегда, то пусть хотя бы это будет не Филипп... Я вложил в него слишком много души.

— Вы скорбите о своей душе?

— Не о своей, а Филиппа.

— Раз я обещал им Филиппа, — резко и враждебно сказал о. Мартин, — значит будет Филипп. Чем он лучше других?!

Бледный, осунувшийся, с забинтованной головой, Филипп вышел из комнаты Деккера. Голова его была наголо обрита, лицо в желтых пятнах какого-то лекарства.

— Ну вот, — говорил Клаф. — Как ты себя чувствуешь?

— Голова кружится.

— Старайся не делать резких движений, — сказал Клаф.

— Иаков! — позвал Деккер.

Торопливо вошел Иаков, преданно глядя на профессора.

— Проводишь Филиппа в его келью, — сказал Деккер.

— На обратном пути ужин принесу, — сказал Иаков.

— Только чай, — сказал Деккер.

— Рыба сегодня хорошая, — сказал Иаков. — Я узнавал.

— Только чай, — раздраженно повторил Деккер.

— Мне принеси рыбу, — улыбнувшись сказал Клаф.

— Не хотите рыбу, доктор, я пирожков достану к чаю, хорошие пирожки, с мясом.

Из окна было видно, как Иаков осторожно ведет Филиппа по каменным плитам двора.

День был солнечный, но внутри башни было сумрачно. Филипп шел впереди между Деккером и Клафом. Чуть позади шли настоятель и о. Григориус. Замыкал шествие Иаков. Винтовая лестница становилась всё круче. Потянулись металлические решетки, стало прохладнее, и, наконец, все увидели впереди яркий свет. Ветер, совершенно отсутствующий внизу, здесь, на площадке, венчающей башню, дул сильно и был холоден. Было тихо. Только посвистывал ветер в трещинах стен.

— Пойдем. — сказал Клаф.

Он взял Филиппа за руку и подвел к краю башни. Ветер усилился. Он рвал полы рясы, трепал волосы.

— Прыгай, — безмятежно сказал Клаф.

У Филиппа вдруг ослабли колени.

— Прыгай! — снова повторил Клаф. — Вспомни, чего ты можешь достигнуть, поднявшись в небо.

— Филипп! — крикнул вдруг о. Григориус. — Ответь ему! Вспомни — не искушай Господа Бога своего!

— Уберите, наконец, этого талмудиста! — крикнул Клаф.

Подошел настоятель, взял за руку о. Григориуса и увел его в противоположный конец площадки.

— Вы тоже уйдите, — сказал Деккер Клафу. — Отойдите в сторону...

— Мне страшно, — сказал Филипп. — Я не гожусь для этого.

— Ты усомнился, — сказал Деккер. — Преодолей себя.

— Я постараюсь, — сказал Филипп, — постараюсь... Я слишком долго ждал... Только пусть никто не смотрит. И вы тоже.

Филипп говорил как в лихорадке.

— Хорошо, — сказал Деккер — Только ты верь. Верь — и полетишь.

Он поцеловал Филиппа в лоб и отошел.

Посвистывал ветер. О. Григориус, опустившись на колени, молился.

Филипп остался один. Он заставил себя подойти к самому краю башни и посмотрел вниз.

Прекрасная земля расстилалась перед ним. Сухие краски выжженных солнцем песков сменялись буйным серебром оливковых рощ и синевой цветущих долин. Горизонт был закрыт красноватыми горами, но справа, где горная гряда шла на убыль, светился голубизной. Там было море. Болезненное сладкое чувство, пугающее и манящее, овладело Филиппом, голова его пошла кругом, ноги ослабели, он пошатнулся и, потеряв равновесие, упал вниз. И разом всё исчезло. Остался лишь безликий животный ужас падения... Это было так страшно, что Филипп не выдержал и закричал. Крик его услыхали наверху, и все, толкая друг друга, бросились к краю башни.

Филипп с искаженным от страха лицом камнем падал вниз, он падал, как ему казалось, очень долго, закрыв глаза и каждое мгновение ожидая удара о камни. Но удара всё не было. Тогда, превозмогая смертельный страх, он открыл глаза и увидел чистое голубое небо. А внизу — далекую спокойную землю. Ветер дул по-прежнему, но это был уже иной ветер. Это был светлый ветер, от которого легко дышалось. Наверху, на башне, все также ощутили его. Только о. Григориус, закрыв глаза, по-прежнему стоял на коленях.

Филипп летел.

Он понял это, и оставшиеся на башне тоже это поняли. Он легко и плавно скользил вниз, к земле, которая мягко приближалась, будто всплывала навстречу. И незнакомая, новая радость овладела Филиппом. Слезы полились из его глаз. По-новому ощутив свое тело, он перевернулся в воздухе и увидел удаляющуюся башню и крошечные, подобные муравьям, фигурки у края ее стены.

Наконец, он коснулся земли на вершине зеленеющего холма, пролетел над ним еще немного и осторожно опустился лицом в траву.

В роще неподалеку пели птицы. Долго он лежал так, непонимающий и потрясенный.

Первым верхом прискакал Иаков, но не решился подойти, а только соскочил с лошади и остановился поодаль... Потом Филипп увидел остальных. Они бежали к нему. Среди них он узнал Деккера. Профессор был всклокочен, и рот его был открыт, словно испуганный крик застрял у него в горле. Он добежал первым и задыхаясь упал на траву рядом с Филиппом.

Филипп подполз к нему и положил голову профессору на грудь.

О. Григориус сидел в своей келье и крошил хлеб в чашку с молоком. Вошел Филипп.

— Вы меня звали? — спросил он.

— Да. Хочешь молока?

— Спасибо, я сыт.

О. Григориус проглотил две-три ложки и отодвинул чашку в сторону.

— Я ухожу из монастыря...

Филипп молчал.

— Пойдем со мной... Я к людям иду, — сказал о. Григориус. — Живое слово им понесу, которое церковь извратила.

— Не поймут вас, — сказал Филипп. — Смеяться станут.

О. Григориус посмотрел на Филиппа.

— Ты так говорить стал, точно всё уже понял... И суть жизни, и пути ее...

— Вовсе понимать жизнь не надо да и объяснять тоже, — сказал Филипп.

— Да? А что же надо?..

— Жить надо... И постараться задавать меньше вопросов.

— Как животное? — сдерживая гнев, сказал о. Григориус.

— Жизнь разумна сама по себе, — сказал Филипп, — неразумно то, что сверх нее придумывается... Вы своего бога выдумали, а я своего ищу...

— У тебя уже и бог другой?

— Да, — сказал Филипп.

— Какой же это?

— Тот, которого я вижу.

— А в себе ты его не чувствуешь?

— Если я не найду его в себе, тогда его нет вовсе, — сказал Филипп...

— А сейчас-то что есть? — сказал о. Григориус. — Абсолютная свобода?.. Абсолютное бытие?.. Слепой случай, который играет человеком, как пылинкой?..

— Нет, — сказал Филипп, — власть человека над жизнью зависит от его воли и способности проявить себя...

— Не свои слова ты говоришь, — сказал о. Григориус.

— Может быть, — сказал Филипп, — но они мне нравятся...

— Жаль мне тебя, — сказал о. Григориус, — хоть и страшен ты, как бесноватый... У тебя отняли человеческий облик, сделали уродом. Как бы о двух головах... А ты радуешься и гордишься даже...

— Вы не знаете, что это такое... Видеть землю сверху, с высоты... Вам никогда не понять этого.

— Грех всегда сладок, — сказал о. Григориус.

— А почему то, что сладко для человека, вы называете грехом?..

— Ты начал жить плотью. Вот почему ты занялся поиском Бога... Бога не надо искать. В него надо либо верить, либо не верить. Ты не веришь. Уже давно не веришь, еще с тех пор, когда начал вычитывать из книг чужие откровения и приписывать их себе. Ты прав. Твое место здесь, ибо монастырь этот из прибежища слабых стал местом духовного разврата, — сказал о. Григориус.

— Почему же? Я тоже уйду, — сказал Филипп. — Только вы пойдете по земле, я поднимусь в небо. Вы не поверили, что Иисус приходил ко мне, не поверили искренности моей исповеди и первый зародили во мне сомнение... Вы не поверили, что небо опустилось ко мне. Но вынуждены были поверить, что я поднялся в небо .

— Прощай, — сказал о Григориус.

— Прощайте.

Филипп вышел и пошел через двор к себе в келью. Неподалеку от пристройки, где он жил, сидел на скамеечке Иаков.

— Я давно тебя жду, — сказал он. — Доктор хочет тебя видеть. Он болен.

— Попозже, — сказал Филипп поморщившись. — Я сам приду.

— Они просили, как увижу, сразу привести.

Профессор Деккер полулежал, обложенный подушками, однако, несмотря на болезненное выражение лица, был весел и возбужден. Клаф, наоборот, выглядел мрачным.

— Вот и он, — сказал профессор, увидев Филиппа, и порывисто схватил его за руку. — Садись... Я соскучился по тебе... Десять лет нашего труда сидят перед нами в его облике, — повернулся к Клафу.

— Я хочу прочесть тебе одно письмо... — снова обратился Деккер к юноше. — Тебе будет интересно...

— Вряд ли он что-нибудь поймет в этом письме, — сказал Клаф.

— Я постараюсь, — сказал Филипп.

— Вы никак не хотите понять, что перед вами сидит совсем другая личность, — сказал Деккер.

— Вы устали, — сказал Клаф. — Вам надо отдохнуть.

— Нет-нет, читайте, — сказал Деккер. — Я чувствую себя хорошо...

— «Дорогой Герберт, — прочел Клаф. — Я чрезвычайно рад после девяти лет молчания получить от тебя письмо и узнать, наконец, куда ты исчез...»

— Мы были друзьями, — перебил Деккер. — Он тоже одно время увлекался химией, как и я. Это потом я переключился на биофизику, а он вообще — на социологию... Впрочем, читайте, Клаф...

— «Я всегда очень жалел, что ты, обладая столь очевидным талантом, увлекся тем, чего от тебя совершенно не ждали, и дал возможность всякого рода посредственностям от науки травить тебя, что в свою очередь тебя озлобило и окончательно сбило с пути. Поэтому, получив от тебя письмо, я надеялся, что ты, наконец, понял свою ошибку...»

— Тут пропустите, — перебил Деккер. — Далее идет всякая белиберда... Я, собственно, написал ему в момент нервного ощущения удачи, когда весь мир казался мне прекрасным... А до того мы с ним сильно повздорили и вообще разошлись навсегда... Он иностранец, эмигрант. Он русский. Ему не понять наших проблем.

— Так, может, не стоит и читать дальше,— сказал Клаф.

— Нет, — сказал Деккер. — Место о богоискательстве прочтите, там, где он меня отчитывает. Мне это даже приятно послушать сейчас, когда я держу за руку свою, обретшую живую плоть, идею. Может ли он или кто-либо иной похвастаться этим? Ты, Филипп, тоже слушай, тебе это тоже должно быть интересно.

— «Я не хотел бы строго судить тебя за твои философские выкладки, которыми ты затуманиваешь свои научные идеи, — прочел Клаф. — Люди, трудами которых создавались элементы механического миросозерцания, естествоиспытатели, бывают весьма часто совершенно беззаботны и даже безответственны в философии... Но примечательно то, что твое богоискательство, как и иные религиозные искания вообще, а нашего времени в особенности, вращаются вокруг личного бессмертия. Еще Гегель заметил, что в античном мире вопрос о загробной жизни приобрел чрезвычайное значение тогда, когда с упадком древнего города-государства разрушились все общественные связи и человек оказался нравственно изолированным. Нечто подобное мы видим и теперь. Дошедший до крайности буржуазный индивидуализм приводит к тому, что человек упирается в вопрос о своем личном бессмертии, как в главный вопрос бытия... Твое же богоискательство говорит не только о нравственном тупике в нынешних общественных отношениях, но и о глубоком внутреннем конфликте религии... конфликте, из которого нет выхода...»

— Хватит, хватит, — замахал руками Деккер. — Это уже полезла социология. Ты понимаешь, о чем тут, Филипп?

— Не совсем.

— Ну хорошо, я объясню, — улыбнулся Деккер. — Есть ли для тебя что-то более ценное, чем твоя собственная жизнь?

— Нет, — сказал Филипп. — Ничего более ценного нет.

— Ну вот видите, Клаф, он всё понял.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Филипп.

— Посиди немного, — попросил профессор, не отпуская его руки.

— Я навещу вас завтра, — сказал Филипп, чуть ли не силой освободил свою руку и вышел.

— Я люблю его, как убежденный эгоист может любить только самого себя.

— Напрасно, — сказал Клаф. — Надо понимать и принимать жертвенную роль подопытного субъекта в науке...

— Боже, какой вы циник, — сказал Деккер недовольно, — а если подопытным объектом науки станет человечество?..

— Тогда наступит то, о чем мы с вами недавно говорили... Конец века... Но я все-таки оптимист и надеюсь, что для этого у науки не хватит ни ума, ни таланта...

В своей келье о. Григориус собирался в путь. Он облачился в поношенную рясу, положил в котомку пару белья, несколько лепешек, Библию, взял в руки посох и вышел... Вскоре он шел уже во тьме, ощупывая землю посохом, и монастырь, освещенный выкатившейся из-за тучи луной, остался позади, за спиной бывшего о. Григориуса, ныне нищенствующего монаха.

А Филипп летел высоко в небе. Земля напоминала о себе лишь изредка мелькавшим далеко внизу огоньком.

Филипп был весь без остатка погружен в бесконечную тишину, парящую над спящей землей. Он летел бесшумно, как ночная птица, и единственное чувство, которое владело им сейчас, было ощущение восторга и счастья, которое утвердило право владения собственной исключительностью.