Нельзя писать о колонии и при этом совсем не упомянуть письма колонистов. Ведь каждый день хотя бы несколько мальчиков получают письма, а раз в неделю они пишут письма сами, и происходит это всегда шумно, с приключениями и жалобами.

— Господин воспитатель, он забрал у меня перо, не дает чернил, изрисовал, кляксу поставил, толкается, мешает, подглядывает…

Кто понимает, как трудно двум мальчикам за столом поделить одну чернильницу, для того ссоры при написании писем так же естественны, как закрывание глаз при засыпании или вытирание носа при насморке.

— Господин воспитатель, он меня все время толкает.

— И вовсе я его не толкаю, просто он писать не умеет, сам клякс понаставил и сам теперь ко мне цепляется.

— Господин воспитатель, он написал «Дорогие родители, чего и вам желаю», а «я здоров» не написал.

— Потому что мне так нравится, а ты не лезь.

Заглядывать в чужие письма, конечно, нехорошо, но и не написать «я здоров» — как минимум странно.

— Господин воспитатель, сколько я вешу, а то я забыл, а хотел написать.

И пишет, довольный:

«Слава Иисусу Христу. Я здоров, вешу пятьдесят семь фунтов и хожу в лес, и купаюсь, и здоров».

— Вот балда, два раза пишет, что здоров.

— Ну и что? Я забыл…

И здесь, как и в Михалувке, то один, то другой обращаются к воспитателю с просьбой написать письмо.

— Не ходи к воспитателю, он тебя измучает этим письмом.

Но Томек хочет, чтобы писал воспитатель, — потому что так будет красивее.

— Написать, что тебя кухарка тряпкой из кухни выгнала?

— Нет, написать только, что я грибы в кухне сушу.

— А что дежурный велел гадость в твой суп положить?

— Не-е, это глупости.

— А что ты рвал острую траву и поранил палец?

— О-о-о, бедный малютка, у него пальчик бо-бо.

— Не лезь! — Томек уже злится, что пошел к воспитателю.

— А брату в письме поклониться?

— Не надо ему кланяться.

— А может, поцеловать?

— Еще чего!

Нет, воспитатель совершенно не умеет писать письма. Лучше подойти к воспитателю, чтобы разлиновал листок, а напишет пусть потом кто-нибудь из мальчиков…

Стефан Франковский пишет, а Казик Франковский ходит ему перо макать — и даже, бедняга, не догадывается, что брат составляет против него ужасный обвинительный акт.

«Дорогие родители, мы здоровы, я вешу пятьдесят девять фунтов, а Казик пятьдесят два, и Казик плохо себя ведет. Мы едим пять раз в день, и Казик бегает за мальчиками, и кричит: „Ослиная голова!“, и всех задирает, а Пехович хочет отдать его под суд. Здорова ли Ядзя, и пусть мама напишет, чтобы он был послушный. До свидания».

А закончив письмо, Стефан говорит:

— Ну подожди, получишь ты от мамы.

Разные новости в письмах детей:

«Мы ходим за ягодами, поем, а воспитатель Б. играет на скрипке, спальня такая чистая, что ни одного клопа нет в кровати, я получил пятерку по поведению, мясо здесь каждый день, только в пятницу мяса не дают…»

«Мы видимся со Стахой, — пишет Янек. — Стаха вчера получила письмо, и она набрала четыре фунта, и я целую руки папули и мамули сто миллионов раз».

Есть в письмах и жалобы: мальчики обзываются, дерутся, портят домики, грустят «за мамой и папой».

И вопросы: нашел ли дядюшка работу, лопнул ли у Манюси чирей, здоров ли уже Янусь, были ли крестины и как назвали малыша?

И распоряжения: пусть Вицусь уже не пишет, потому что я не успею прочитать, пусть Полек принесет мне на станцию новую шапку, пусть мама передаст от меня поклоны всем-всем из нашего коридора.

А полковник Сухта спрашивает, сдает ли Кароля книги в библиотеку, потому что если нет, то пусть она его оттуда выпишет, так как нельзя держать книги дольше двух недель.

В письмах родителей есть советы и напоминания: слушайся воспитателя, будь хорошим мальчиком; и новости — чаще всего веселые, чтобы не портить детям отдых.

Папуля здоров, Манек работает, ему обещали платить пять рублей в месяц, а Владзя написала Каролю в Кельце, чтобы прислал зимние ботинки, потому что эти уже порвались и зимы не переживут.

Изредка только: «Мое здоровье не очень… — Это мама жалуется. — У Шпаковских умер малыш… — И заботливый вопрос: — Ты там не грустишь, не скучаешь по дому?»

А иногда дома скучают.

«Давай возвращайся уже, — пишет Стефан брату, — а то мне тут не с кем драться».

А Якубовский — и это достойно отдельного упоминания — написал однажды, что ему тут хорошо, но вечером, бывает, «найдет тоска, и тогда мысли уносятся домой, к любимым».

Ах, с каким нетерпением ждут мальчики писем из дома!

Когда трое братьев Гаевских получили письмо, то каждый хотел его прочитать, подрались, письмо порвали, потом только помирились, собрали письмо из кусочков и прочитали не без труда, потому что оно было довольно сильно помято.

Бочкевич, ложась спать, каждый вечер задает один и тот же вопрос:

— Господин воспитатель, вы, конечно, скажете, что я ужасный зануда и что вы меня уже терпеть не можете, но как вы считаете: получу ли я завтра письмо?

— Пять писем получишь, только ложись скорее.

— Вы так говорите, только чтобы от меня отвязаться, — продолжает Бочан, взбивая уже в десятый раз подушку и расправляя какую-то складку на простыне.

Пока какой-то мальчик не крикнет ему:

— Бочан, ты ляжешь или нет? Из-за тебя господин воспитатель не может начать сказку!

И каждый раз во время написания писем кто-нибудь обязательно прольет чернила. На второй неделе чернила пролил Баласиньский, тот самый, который первым бросился в атаку.