– Расстояние до пункта назначения сто метров. Начинаю снижение. Пожалуйста, не снимайте защитный костюм до завершения посадки.
– Людмила, говори по-русски! Вместо вот этой вот всей тирады можно было сказать одно короткое слово «приехали».
Эта Людмила со мной всего пару дней. Она ещё не научилась говорить как человек, чем жутко бесит иногда. Когда из каждого утюга (я знаю, что такое утюг, я даже деревянные счёты знаю!) слышишь монотонный электронный голос, хочется, чтобы хоть твой помощник разговаривал с тобой нормально. Но она быстро учится! На днях, когда мы рассматривали план сегодняшнего дома, она совершенно резонно заметила: «Развалины», а узнав его историю, сказала: «Пещера дракона».
Моя доска плавно приземлялась на поросший бурьяном участок, огороженный древним дощатым забором. Где-то там, среди засохших деревьев и высокой травы, прячется моя «Пещера дракона». Когда-то здесь была довольно большая деревня, мы пролетали и бывшее строение магазина, и даже школы: конечно, на плане они аккуратнее, чем теперь. Я называю это «завораживающее уныние», как в музее: ты уже знаешь, что всё кончилось плохо, раз видишь здесь пробитые доспехи или картины войны. Но стоит разок подумать «А что было до?» – и воображение унесёт тебя далеко, в то время, когда всё ещё хорошо начиналось.
Сейчас под Москвой практически не осталось таких заброшенных мест, как это, мест, которые бы ещё никто не охранял, не сносил и чудом ещё не застроил. Это «не застроил» пытаются объяснить кучей мистических историй, одна другой глупее. Мне один парень, тоже из диггеров, на полном серьёзе рассказывал, что здесь проклятое место, пропадают люди… Как бабка из старого кино, честное слово! Нет, насчёт людей он прав, но проклятие тут ни при чём. И уж конечно застройщика не смутило бы старое кладбище на входе в бывшую деревню. Да от того кладбища и крестика не осталось, лично я его не видел, только на плане. Просто мне повезло: успею полазить в одной из последних подмосковных заброшек с потрясающей историей. Может, уже через год здесь будет город.
Доска приземлилась во двор. Я спрыгнул, держась рукой за древний подгнивший забор, и он тут же завалился. Он упал почти бесшумно, хлопнув по траве, как положено насквозь гнилой деревяшке.
– У вас нет разрешения на снос этой постройки.
– Отлична шутка, Людмила! Но всегда можно лучше.
– Тебе не угодишь… – Она выбрала голос моей матери, клянусь, даже интонацию взяла нужную! Говорю ж, быстро учится.
Первым делом я выдернул наушник: ненавижу эти затычки для ушей. В воздухе громкую связь плохо слышно, да и неудобно – люди вокруг. А тут мы одни, пусть Людмила говорит вслух, а моё ухо отдохнёт наконец.
После доски было немного странно стоять на твёрдой земле, которая к тому же так заросла, что не видно, что там под ногами.
– Траву, что ли, покосить?
– Тогда оставайтесь в защитном костюме.
– Да я шучу! Ещё дом снесём ненароком…
– Тогда снимите защитный костюм и не морочьте мне голову.
– Да, дорогая.
Я нашарил кнопку, плёнка защитного костюма собралась и утекла в карман джинсов. Сразу стало легче дышать. В шаге от меня щетинились ветками засохшие яблони, того и гляди свалятся на голову. Спилить – минутное дело, но я не за этим сюда пришёл.
– А под ногами полно пластикового мусора. Включить режим уборки?
– Давай на обратном пути, а?
– Период полураспада устаревшей пластиковой бутылки – до тысячи лет. Покупайте продукты только в экологичной упаковке…
– Знаю-знаю! Я не доживу.
– А она доживёт, бе-бе-бе! И будет хрустеть под ногами на ваших похоронах!
Вот как научилась, молодец! Люблю эту новую модель помощников! А вот мать свою Людмила недолюбливает и дразнит «шагомером». В первый раз я, конечно, полез гуглить, потому что не встречал их в заброшках, но мать достала мне свой древний и даже не поленилась зарядить, чтобы показать мне это чудо ретротехники. Что ж, внешне они с Людмилой действительно похожи. Материн тоже умеет мерить давление и пульс, а ещё (господи, зачем?) считать шаги. Я так и не добился от матери, зачем считать шаги – что за диктатура машин? А потом сам допёр: он же не умеет делать анализ крови и заказывать правильную еду. Вот и приходится считать шаги, чтобы ты отрабатывал свой ошибочный тортик.
– Уговорила, давай приберемся…
– Пожалуйста, приготовьте утилизатор.
Я достал мешок утилизатора, раскрыл, включил и наблюдал, как со всех сторон в него слетаются бутылки и пакеты. С соседнего участка шумно взлетел красный пластмассовый медведь и приземлился в мой утилизатор. Надо всё-таки уменьшить радиус, а то до утра убираться будем… Но за медведем ничего не последовало. Утилизатор подождал ещё несколько секунд, захлопнулся, сдулся и выплюнул мне шайбу спрессованного пластика. Я сунул в рюкзак утилизатор и мусор, пойдём уже!
За деревьями чернел угрюмый дощатый дом, как будто наполовину ушедший в землю. Бурьян доставал ему до окон, от этого вид был почти сказочный, если не знать, кто здесь жил… За бурьяном под окнами можно было угадать холмики бывших грядок: трава росла неровно, а будто волнами.
Я ступил на крыльцо и попробовал его на прочность. Такие ступеньки всегда гниют первыми, потому что они на улице, под дождём и снегом.
– Изношенность ступенек семьдесят процентов. Ноги не переломайте.
– Спасибо… – Ступенька меня выдержала.
– Внутри постройки зафиксировано движение.
– Крысы, что ли?
– Один объект, ростом около ста семидесяти сантиметров.
– Ну хоть бродяги ещё не забыли это забытое Богом место!
Я не боюсь бродяг, они обычно не агрессивны. Ещё лет двадцать назад в отдельных самых глухих местах можно было нарваться на неадеквата, но сейчас уже самые безнадёжные знают, что любое нападение на человека вооружённого Людмилой, себе дороже. Шучу, конечно: гражданские Людмилы не вооружены. Но снимать происходящее и пересылать Людмилам ближайшего патруля – это очень древний и очень простой навык. Просто, чтобы осознать, что о любом твоём поступке завтра могут узнать все, людям понадобилось удивительно много времени… Нет, я не снимаю Людмилу, когда иду в туалет. Во-первых, это бесполезно: она видит сквозь стены. А во-вторых, ещё и глупо: раз не пришлёшь результаты анализов – и Людмила из поликлиники задолбает напоминаниями и рекламой лекарств.
Я хотел постучаться: бродяга на то и бродяга, его как бы и нет, а значит, у него нет Людмилы. Его некому предупредить о моём появлении, и он не хочет быть застигнутым врасплох…Но на двери висел огромный замок. Здоровенный, железный, из старого кино! Я встречал такие на заброшках, но каждый раз я им удивляюсь. Они завораживают, как древние механические игрушки.
Ключики от таких замков обычно прячут под козырьком навеса. Я поднял голову: прогнившие доски, паутина… Никто в здравом уме не будет совать туда руки.
– Людмила, отопри замок.
Жутко интересно, что она будет делать. С механическими замками у Людмил примерно такие же отношения, как у меня с молотком. Я когда в первый раз увидел, ещё мелким у бабушки в кладовке, долго не мог понять, что это такое, пока мне видео не показали. Теперь-то, конечно, знаю и, наверное, даже смогу воспользоваться – но зачем? Есть же умный клей, есть взаимопритягивающиеся поверхности, есть… Вот зачем молоток, а?
– Это не замок.
– А что же это, по-твоему?
– Механическое запирающее устройство.
– Как скажешь, только отопри мне его.
– Да ну на фиг, проще спилить! – Она взяла мой собственный голос, и получилось ужасно похоже и смешно.
– Ну, пили, если так.
– Наденьте защитные очки.
Пришлось лезть в рюкзак. По идее, Людмила должна избавлять меня от необходимости таскать с собой тонну барахла: металлоискатель, лобзик, телефон… Телефон я съел на спор: он был не нужен, а желатин, из которого делают ещё корпуса для телефонов, очень полезная штука. Все нужные мне инструменты есть у Людмилы, конечно не в том виде, в каком у бабушки, а чуть посовременнее. Но теперь вместо этого я таскаю с собой защитные очки, защитный костюм, защитный шлем. Они, конечно, намного легче, но всё равно странно.
Я надел очки и приложил запястье с Людмилой к дужке замка. Тихая вибрация в руке – и замок шумно шмякнулся на крыльцо.
– Дракон побеждён!
– Этот дракон давно побеждён, Людмила. Поэтому я и пришёл спокойно покопаться в его пещере. Где тут, говоришь, движение?
– Движение прекращено. Никого нет дома.
Что ж, похоже, бродягу вспугнула моя возня у двери. Дом полуразвалившийся, окна без стёкол, можно удирать на все четыре стороны.
Я толкнул дверь, и Людмила включила мягкий белый свет.
– Износ покрытия пола – шестьдесят процентов. Один пирожок – и провалишься. Солнечная батарея заряжена на сорок процентов. Пасмурно сегодня, – пожаловалась она и добавила: – В пасмурную погоду пейте витамин Дэ-три. Дэ-три – солнце в кармане.
Сорок, конечно, не много, но я был спокоен: заряда должно хватить и на то, чтобы облазить дом, поучиться говорить и задолбать меня рекламой.
Я шагнул в дом – и прямо передо мной во всей непосредственной красе возник потемневший от ржавчины унитаз. Рядом на полу – упавшая раковина и осколки пластикового ведра. Конечно, в своё время это всё было огорожено стеной: пол вокруг был покрыт остатками линолеума, а я стоял на дощатом. Граница между коридором и туалетом угадывалась по полу.
– Вот мы и у цели!
– Неплохо, но ты можешь шутить и получше.
Унитаз был ещё подсоединён, и на ржавой трубе поблёскивали капли конденсата.
– Смотри, тут даже воду не отрубили! Такое бывает вообще?
– В доме автономное водоснабжение. Насос, колодец.
– А я-то думал, он нежилой…
– Выглядит как могила слона в посудной лавке. А жилой он или нет, я не могу точно сказать. Был бы умный, а так… Ни единого датчика! Есть, правда, старые разбитые камеры: на два часа – в десяти метрах от нас и на пять часов – в восьми метрах. Их монитор находится слева от нас, на восемь часов, в семи метрах. Но я не могу с ним связаться.
Несколько секунд я рассматривал капли конденсата на трубе унитаза, пытаясь осознать, что такого мне наговорила Людмила. Камеры? Монитор? Эта древняя заброшка при жизни принадлежала древнему безумному старику, который и смартфона-то в руках не держал, потому что боялся.
– Что за камеры?
– Полускрытые, две тысячи шестого года выпуска. Только распознаются поначалу как мусор, – пожаловалась Людмила.
Я побежал смотреть камеры. Справа была дверь в большую комнату, точнее пустой дверной проём, оставшийся от двери. Я споткнулся о высокий порожек, ступил на жуткий, будто живой ковёр. Смешно, что он сохранился. Я встречал такие в старых домах, а потом восстанавливал картинку. Когда-то на них были великолепные узоры, не оторвёшься, завораживают, но время не щадит. Этот был, пожалуй, самый колоритный: он порос мхом, натуральным, зелёненьким, не целиком, конечно, а так, участками: места, которые лежали под окном без рамы и регулярно намокали от дождей. Там даже ползали насекомые.
– Износ пола восемьдесят процентов. Это может стать вашим последним танцем.
В огромной комнате, напоминающей танцзал, сохранился только этот ковёр да поеденное молью кресло. Даже стёкол в окнах не было. На стенах желтели остатки обоев. Потолок был когда-то обклеен светлыми пенопластовыми панелями, сейчас же их остатки имели сероватый и желтоватый цвет одновременно.
И всё-таки я разглядел этот металлолом. Достаточно большие, достаточно неплохо сохранившиеся, наверное при жизни они были прикрыты какими-нибудь картинками – иначе как их можно не заметить? Почти под потолком, у двух противоположных стен, чтобы видеть всю комнату…
– Где, говоришь, их монитор?
– Теперь на шесть часов. Примерно в двенадцати метрах. Только я не могу с ним связаться.
– Понятное дело, он дохлый небось! Как ты вообще его распознала?
– Как устаревший пластик характерной формы и немного окислившегося металла. Да, человеческие захоронения тут тоже есть. Примерно на девять часов в тридцати метрах.
– Людмила, это очень плохая шутка!
– А я и не шучу. То, что на плане обозначено как «огород» является массовым захоронением.
Ещё и массовым… Пора сказать, почему «Пещера дракона» и что я здесь забыл. Много лет назад, когда ещё деревня была обитаема, здесь жил совершенно безумный маньяк, который помешался на потустороннем. Мать утверждает, что он сам владел какой-то там магией, но в её время ещё было модно верить в такие вещи. Тому маньяку всюду мерещились домовые, лешие и ещё какие-то твари, которые могут вселяться в людей. Вот из-за этих-то тварей он и убивал. Если психу показалось, что в тебя вселилась ему одному видимая тварь, – твои дни сочтены. А мерещилось ему всякое, и много. Я слышал всего о нескольких его убийствах, причём ни одно не было доказано, если архивы не врут. Но чтобы он закапывал кого-то в огороде, не слышал вообще.
– Идём на шесть часов, монитор смотреть. – Я развернулся и вышел в коридор. Впереди у меня когда-то была целая стена, разделяющая дом на две части. Сейчас оставшиеся доски, местами выломанные, местами упавшие, только намекали на неё. А вот там был проём, которого нет на плане. Мать рисовала мне планировку этого дома по памяти и, наверное, что-то напутала…
Я шагнул к выломанной стене. Пол оглушительно скрипел под ногами, но держал. Дверной проём и правда был, но какой-то странный. Больше всего это было похоже на дверку для очень толстой собаки: низко, сантиметров сорок от пола и чуть больше в ширину. Пол рядом с ним был заметно чище, чем вокруг. Здесь что-то стояло, закрывая странную дверку для собаки, а потом его убрали, причём недавно…
– Тегенария доместика прямо над вами!
Я задрал голову. Людмила тут же осветила дощатый потолок, паутину и пояснила:
– Домовый паук. У вас увеличилась частота сердечных сокращений.
– И ты решила добить меня?
– Я просто учусь шутить.
– Что-то мне уже не до шуток.
Я прошёл сквозь бывшую стену и оказался в коридоре рядом с точно таким же туалетом, выходом на кухню и дверью в маленькую комнату с высоким порожком. В грязном окне прихожей ещё было стекло. Его перекрывала огромная паутина с этой самой тегенарией. На вешалке у входной двери ещё висела чья-то куртка странного покроя, как будто из полосочек одной ткани. Настоящий раритет, только пыльный. Но меня больше влекла комната: двери там не было, и я видел остатки обстановки: блестящая кровать с шишечками, видавшая виды трёхногая табуретка.
О порожек я, конечно, споткнулся, ударился головой о низкий дверной проём.
– Не вписался. Пейте обезжиренное молоко «Стройняшка». «Стройняшка» – и вы пройдёте во все двери.
…В этом окне тоже было жуткое грязное стекло – с паутиной и дохлыми мухами между рамами. У окна древний письменный стол, я часто такие встречаю в заброшках, стул конца прошлого века, а кровать ещё старше, наверное начала…
– Так, а монитор-то где?
– На один час, под столом ниже уровня пола. – Людмила осветила видавший виды дощатый пол, и я сразу увидел металлическую ручку крышки подпола. Когда-то она была покрашена в тот же цвет, что и пол, чтобы быть незаметной, но со временем с них обоих стёрлась краска.
Подпол уходил в глубину, наверное на метр, мне пришлось сунуть туда не только руку с Людмилой, но и голову. Почти сразу я увидел древний кусок серого пластика, треснутый экран. Рядом лежала грязнющая клавиатура, разломанная поперёк.
Эта клавиатура взорвала мне мозг, как мать говорит. Я прямо представил этого безумного старика со складкой поперёк лба, который владеет техникой чуть лучше, чем хочет, чтобы все думали. Представил, как он ныкает этот древний комп в подпол, как подглядывает с него за девчонками, которые квартируют на той половине дома. А потом, чего-то испугавшись, швыряет машину и разламывает об колено клавиатуру: якобы избавляется от улик!
…А самое дурацкое, что ведь избавился! Машина, пролежавшая в сырости несколько десятков лет, уже ничего мне не скажет. И хорошо! И отлично! Вот меньше всего я хочу видеть изображение с тех камер!
Я достал утилизатор и без напоминаний Людмилы спрессовал устаревший пластик. Вот все твои воспоминания, больной старик! Дурацкая серая шайба, которая даже для хоккея не годится, и немного чёрного порошка – всё, что осталось от окислившихся металлов.
– Частота сердечных сокращений увеличилась. Вы так не любите убираться?
– Терпеть не могу! Давай обыскивать стол.
Всё самое интересное – всегда в ящиках стола, это любой знает. Чего я там только не находил, от детских игрушек до настоящего оружия. Любую ерунду и всё важное все и всегда пихают в ящик стола, чтобы благополучно забыть. Я сам бы дорого дал, чтобы посмотреть на физиономию диггера будущего, который будет обшаривать мой стол. Понятия не имею, что он там может найти: перетряхивая чужую жизнь, некогда и, если честно, не хочется разгребать свою.
Вторая неожиданная находка – диктофон. Здоровенная серая фиговина с палец размером – как этим вообще можно пользоваться?! Клавиши выпирающие… Я нажал – и конечно ничего не произошло. Батарейки столько не пролежат, даже в нормальных условиях.
– Людмила, можешь вытрясти из него душу?
– Вытрясаю душу.
Людмила подключилась к диктофону, и комнату огласили странные фоновые шумы, как будто это штука не цифровая, а самая древняя плёночная: я буквально слышал, как вертятся катушки – или что там у них было-то?
– Мерзкий звук. Это всё, что там есть?
Как будто отвечая мне, далёкий детский голос прокричал:
– Идите сюда, я здесь! – звук доносился из Людмилы, но я всё равно невольно оглянулся. То ли качество записи такое, но мне на секунду поверилось, что этот невидимый ребёнок стоит за спиной.
– Идите сюда, я здесь! – И после паузы опять: – Идите сюда, я здесь!
– Можешь проанализировать голос?
– Сафронов Игорь Евгеньевич, год рождения 2014-й, нейрохирург, работает…
– Знаю, знаю.
Гарик!.. Вот так съездил пощекотать нервы! Интересно, откуда он там и зачем?
Мать рассказывала об этом доме и том лете очень мало. Сыновьям не рассказывают таких вещей, она и не рассказывала. Только недавно проговорилась. Я не верил сначала, но когда она сказала: «Хочешь криповую заброшку – съезди туда-то, там тот колдун жил», – я, конечно, заинтересовался. А когда она назвала мне адрес и по памяти нарисовала план этого дома…
– Ещё записи есть?
– Частота сердечных сокращений опять увеличилась. Не стоило показывать вам того паучка.
– Не смешно. Давай остальное.
Слева от меня кто-то громко царапнул по дереву. Я даже обернулся, пока не понял, что звук всё-таки исходит от Людмилы. По дереву скребли чем-то плоским, будто лопатой, и этот звук приближался.
– Это что?
– Острый твёрдый предмет, скребущий по дереву. Предположительно старые садовые грабли.
– Ты просто инспектор Конэ! Ладно, что дальше?
– Включаю. – Хорошо, что она предупредила. Потому что следующим был вопль. Не человеческий – какой-то звериный, он разносился на весь дом, стучался о стены и возвращался к нам.
– Людмила, блин!
– Это не я, это барсук.
– И барсуку, значит, досталось…
– А к нам гости. Зафиксировано движение в четырёх метрах на семь часов.
Я обернулся и не увидел ничего, кроме досок и прохода на кухню.
– Дальше, – подсказала Людмила.
Бедный бродяга, поселившийся здесь! Сначала спугнули, вломившись в дом. Он небось отсиживался где-то за огородом, они бывают пугливы. Потом, осмелев, решил всё-таки вернуться домой – а тут эти крики барсука!
Я вбежал на кухню, на ходу выкрикивая извинительный монолог и доставая пакет с извинительными консервами.
– Простите, пожалуйста, я диггер, я безопасен…
Окно без стекла. Стол, покрытый древней клеёнкой, печка, покосившиеся кухонные шкафчики – на голову бы не свалились…
– Здравствуйте! – включилась Людмила. – А мы тут плюшками балуемся, на огонёк зашли, заглянули проведать…
– Людмила, замолкни!
– Угу.
Я стоял один в кухне, никого тут больше не было. И кого она тут зафиксировала?
– Я никого не вижу. А ты?
– Объект высотой около ста семидесяти сантиметров.
– Да где?!
– Да прямо перед носом! Глаза разуй!
Прямо передо мной были остатки кухонного стола и окно без стекла. Хотелось протянуть руку в эту пустоту, но я отчего-то побоялся.
– Людмила, это очень грубое и устаревшее выражение, не говори «глаза разуй». А этот… Он ведь уже смотался в окно, да?
– Он здесь. Перед вами.
Новые Людмилы иногда ерундят: всем надо научиться жить, не только людям, и пока они учатся… Но такая огромная погрешность просто немыслима.
– Людмила, ты как себя чувствуешь? Говорят, здесь раньше телефоны глючили.
– Говорят, мужчины раньше носили бороду и портянки. И читали по слогам, если вообще умели. В сарае на девять часов и в доме на три часа припрятаны огромные заглушки старого образца. Они отключены и вообще давно сдохли.
– Так и думал, что старый хрыч пользовался заглушками… А я тебя, случайно, не стукнул? Ботинком? Раз пятнадцать?
– Нет, но почти разрядил. Осталось процентов тридцать.
– Не ной, я просто хочу понять, что с тобой случилось. Что за объект? Человек?
– Не могу определить температуру и медицинские показатели.
– Но он человек или стол?
– Не могу определить материал. А стол перед вами на двенадцать часов, дерево, дуб.
Я поискал глазами крышку подпола. Допустим, прямо между мной и столом, только под полом, спрятался кто-нибудь в хакерском костюме, и Людмила его плохо видит. Это уже допустимая погрешность, хотя всё равно серьёзно, но заказать себе замену она сможет, а больше от неё ничего не требуется…
Вот только крышки подпола тоже не было! Если бы была, я бы давно заметил. Пол хорошо сохранился, даже поблёскивал в Людмилином освещении, хоть и грязный, конечно. Я даже постучал по нему ногами, в надежде найти секретный люк, но нет: на линолеуме даже швов не было, он лежал целым куском.
– Скажи, что ты пошутила.
– Я должна сказать, что пошутила, даже если не шутила?
– Так ты пошутила или нет?
– Нет. Но это не важно, он уже ушёл.
– В окно?
– Ага.
За окном колосился бурьян и едва не заглядывал ко мне в заброшенную кухню. По плану там был огород.
– Погоди, ты говорила, в огороде захоронение?
– Крупные фрагменты человеческих скелетов на глубине…
– Избавь!
Я не верю в призраков, но иногда всё-таки верю. Я слышал истории про Людмил, которые видят тех, кого нет. Только это происходило не на кладбищах, а вот в таких вот заброшках вроде этой. Пришёл ты такой в заброшенном доме полазить – а тут мёртвый хозяин явился постоять у тебя за спиной. Хотя из моих знакомых с этим никто не сталкивался, но у каждого обязательно есть знакомый знакомого знакомого, чья Людмила видела… Нет, ерунда же!
– Закажи-ка себе замену. Не вовремя, конечно, но нельзя так ерундить.
– Нельзя так лысеть! Запишитесь на выращивание волос уже сегодня и получите расчёску в подарок… Доставку сюда?
– Да, а то ещё с доски меня уронишь на пути домой.
– Готово. Дрон-курьер будет через час.
– Засеки время. Хотя раньше мы вряд ли освободимся.
В комнате остался недослушанный диктофон, поэтому в кухне я только немного пошарил по шкафчикам. Открыл ящик с ножами-вилками – кто ж не любит интересные ножи, а здесь только они и были. То есть нет, они когда-то были ножами. Добрый десяток ручек с обломанными плоскими лезвиями, под корень обломанными и ещё обмотанными изолентой.
– Людмила, что это?
– Что-что, без меня никуда? Нож столовый самодельный, примерно конца двадцатого века. Ручка – дуб, лезвие – нержавеющая сталь, изолента. Нуждается в ремонте.
– Да уж…
Я хотел присвоить один из изуродованных ножей, очень уж странно они выглядели. Кому-то же понадобилось такое делать… Хотя если тот старикан был психом, то и не такое, наверное, можно найти. Ну его, послушаем ещё диктофон.
– Есть ещё записи в диктофоне?
– Продолжаю вытрясать душу.
По полу тут же застучали маленькие шаги – как будто ребёнок, только начавший ходить, торопится сразу бегать. Я прекрасно понимал, что звук исходит от Людмилы, но всё равно было неуютно слышать его в этом доме.
– Убери! – Я отшвырнул диктофон обратно в ящик, хотя надо было сразу утилизировать. Для чего я тут пытаюсь восстановить мотивацию психопата, который записывал на диктофон крик барсука и детские шаги? Вот не хочу даже думать, зачем ему это! Может, безграмотный дед просто играл с диктофоном, а я на полном серьёзе раздумываю зачем?
Мать говорила, он пугал её по ночам, сваливая это на каких-то мнимых «жильцов». Я не расспрашивал, что конкретно он делал, но может, как раз и включал эти самые крики барсука.
Но стоп: он же верил во всякую нечисть! Так верил, что убил кучу народу из-за того, что в них якобы что-то вселилось. Это из мифологии: душа какого-нибудь психопата вроде нашего вселяется в тебя и заставляет убивать. Он кучу народу убил, думая, что эта штука в них, а сам… А сам был психом. И ещё всё забывал. Удобно: если ты, к примеру, ночью включаешь девчонкам крики барсука, а утром уже этого не помнишь, то даже сам поверишь в нечисть. Я читал: у психов это не редкость. В голове такая каша, что как тебя зовут забудешь. Даже тому, кто живёт в выдуманной реальности, приходится иногда эту реальность подправлять в свою пользу…
– Солнечная батарея заряжена на пятнадцать процентов. Вытрясать душу нелегко.
– Отстал, отстал. Поковыряюсь в бумагах.
Бумаги лежали в том же ящике, что и диктофон. В основном всякая ерунда: счета, чертежи мебели, какие-то вырезки из газет-журналов.
Вырезки валялись в хаотичном порядке среди счетов. Местами были даже не вырезки, а «вырвывки» – явно вырванные по краям: как будто за ножницами руку протянуть было лень, а сохранить заметку хотелось. На первые несколько я даже не взглянул: заголовки были мелкие, а шрифт ещё меньше – как это вообще можно было читать? А потом взгляд зацепился за слово «пропали».
«Мужчина и двое детей пропали в тайге. Ведутся поиски». Газета была очень древняя, пожелтевшая, на тонюсенькой истёртой бумаге. Кто-то ручкой написал на ней дату «27.02.1970» – это же сто лет! Я в очередной раз удивился, каких только сюрпризов не сыщешь в старых домах, вроде уже и привыкнуть пора, но как тут привыкнешь! Некоторые вещи никогда не осознаёшь до конца.
На газете была расплывчатая чёрно-белая фотка: мужик и двое детей. Летняя, судя по тёмному фону листьев на деревьях и короткому девочкиному платью. Я читал о плёночных фотоаппаратах и даже видел снимки, но этот был отвратительный. Лиц практически не различишь, если бы по ней кого-то искали…
«20 февраля водитель Александр Сапрыкин со своими детьми – Еленой 1967 г. р. и Николаем 1959 г. р. – ушёл в лес на охоту и с тех пор не появлялся дома. В посёлке объявлена мобилизация, ведутся поиски».
– Людмила, как фамилия того мужика, в чей дом мы забрались?
– Дом был зарегистрирован на Николая Сапрыкина, 1959 года рождения, ранее на Александра Сапрыкина, 1939 года рождения, прописаны…
– Хватит! Выходит, мальчик нашёлся. Лучше бы дальше сидел в своём лесу.
Дальше была аккуратно вырезанная заметка, даже обведённая по контуру чёрной ручкой с дурацким заголовком «Мальчик, пропавший 10 лет назад, вышел из леса и провозгласил себя шаманом». «Вчера, 10 июля, Николай Сапрыкин, пропавший в тайге 10 лет назад, вернулся в свой старый дом и устроил скандал новым жильцам, на каком основании они тут поселились. Себя он называл не иначе как шаманом и знахарем, обещал вылечить непьющих новых жильцов от алкоголизма и наслать на них порчу. Но поскольку он числится пропавшим без вести, решение его жилищного вопроса может занять некоторое время. О пропавших вместе с ним отце и сестре ничего выяснить не удалось. Впрочем, его речь вообще трудно понять: сказываются 10 лет, проведённые в лесу».
Фотка была такая же паршивая, но хотя бы крупная. На меня смотрел стареющий мужик с ранней плешью и безумными вытаращенными глазами. А ведь ему здесь лет двадцать… Я пожалел тех, кого поселили в его доме: так живёшь себе, живёшь – и является в один прекрасный день шаман из леса… «11.06.1980» – дата проставлена той же синей ручкой. Что, она у него одна, что ли, все 10 лет?! Высохла бы…
Дальше была целая стопка мелких вырвывок, размером чуть больше Людмилы. Они были перетянуты чёрной пачкающейся резинкой и напечатаны так мелко, что приходилось напрягать глаза. «Пожар в деревне» (15.06.1980); «Ещё два человека пропали в лесу» (11.08.1980); «Дети пропали из дома». Последняя датировалась аж 90-м годом: похоже, тот, кто собирал, не очень-то парился хронологией. «Две недели назад, 6 сентября, продавщица из ларька Ирина Верховцева вернулась домой с суточного дежурства и не обнаружила детей. Её муж работает вахтовым методом, и эти сутки его тоже не было дома. Возможно, мы имеем дело с торговой мафией и переделкой территории, но похитители до сих пор не объявлялись и не выдвигали никаких условий».
Что эта заметка делала в числе прочих, я понял не сразу. Если чокнутый старик собирал всю свою биографию в газетных вырезках, то при чём здесь дети продавщицы. Или при чём?
– Людмила, пробей продолжение.
– Назовите издание.
– А чёрт его знает, вырезка же! Год девяностый… По фамилии пробей и по месту. Верховцева, ну?
– Чемпионка области по метанию ядра Елена Верховцева.
– Дальше!
– Это всё.
Я отложил эту заметочку, маленькую как ладонь, достал огромную, аккуратно вырезанную, обведённую на это раз фломастером: «Самопровозглашённый шаман устраивает сеансы массовой терапии. Билеты раскуплены на неделю вперёд. Почему мы верим шарлатанам?» Крупная цветная фотка уже гораздо лучшего качества, чем те, что я видел. Зернистая газетная бумага создавала на лице рябь и как-то увеличивала маленькие глаза. Всё тот же старый мальчик, отрастивший жиденькую бородку, сидел во дворе за столом на фоне дерева и сурово смотрел вдаль. «Николай Сапрыкин 1959 г. р. считает себя шаманом. Сейчас лечат и не такие запущенные случаи, но беда в том, что шаманом его считают и часть соседей, и даже городские жители. С самого утра в деревню, где живёт Сапрыкин, тянется поток страждущих: кто за приворотом, кто за исцелением, а кто за изгнанием нечистой силы. Денег шаман не берёт, зато берёт продуктами. Это умно в наше нелёгкое время! До каких пор взрослые образованные люди будут верить в домовых и колдунов? Одно можем сказать точно: пока живут на свете дураки, будут и такие вот шарломаны».
Заметка была злющая, но хозяин ею явно дорожил и даже заламинировал – вот до какой степени! Коллекционер был явно собой доволен.
Дальше была ещё одна перетянутая резинкой пачка крошечных вырвывок об убийствах и пропажах. Самая большая была с ладонь, прочие – вовсе с палец, вырваны кое-как, будто ничего не значат рядом с заламинированной статьищей про шарлатана. Пропажа, труп, пропажа… А это что? «Вандалы за еду»: «Сегодня в Подмосковье была задержана группа граждан Таджикистана. Все они обвиняются в том, что, похитив инструмент, пробурили яму на скоростном участке Берёзового шоссе. Есть жертвы. Эти же граждане несколько раз валили растущие вдоль дороги деревья, перекрывая путь автомобилям. Все они утверждают, что работали по заказу неизвестного, который расплачивался с ними пирогами и компотом. Ведётся расследование».
Я вертел в руках этот исторический документ и не знал, что и думать. Наверное, все родители на свете рассказывают детям, что жили в нелёгкое время, когда было нечего есть, нечем лечиться, нечего носить… Но я же смотрел фильмы, читал книги и учебник истории, я ничего такого не заметил, поэтому и не верил… Дурак. У меня ж у самого полный рюкзак извинительных консервов для бродяг. Голод никогда не будет побеждён.
…Ещё одна пропажа, пожар… В основном в деревне – господи, какая же она была большущая! Но были и городские. Маленькие, небрежно вырванные заметочки – вот всё, что осталось от этих людей. Может, он специально так выбирал, чтобы статья была не больше чем о нём самом? Да ну, ерунда, их редко пишут больше одной, только если найдётся убийца. Ну, или сам человек. Зато об убийце пишут целые фолианты…
– Блин, Людмила, где мы живём?!
– Здесь полагается пошутить?
– Не до шуток.
Один раз он чуть не попался. Всего один чёртов раз! Об этом было сразу несколько статей, запаянных в файлики для документов, скреплённые между собой весёлыми плетёными фенечками из разноцветных ниток. Эти фенечки меня убили. Они успели полинять и выглядели жалко, как застиранные старушечьи платки в заброшках, местами они совсем распушились, но ясно же, что они знали и лучшую жизнь. Господи, неужели их кто-то носил?! Ну пусть будет «нет», пусть лучше ему их кто-то подарил из деревенских подростков в благодарность за спасение от кикиморы, а шаман не стал носить, а скрепил ими свои чёртовы бумаги, а! Я не хочу думать, что их кто-то носил. Я не хочу думать, как они здесь оказались.
Статьи были уже 2006 года. Первая – с огромной ростовой фоткой: шаман в полный рост с длинной уже бородой, в рубахе навыпуск и странных штанах, где-то на фоне природы. «Деревенского шамана подозревают в убийстве. Остановим судебный произвол». «Житель деревни Берёзово, пропавший неделю назад, найден в лесу мёртвым с множественными ранениями. Жена убитого подозревает деревенского шамана, всеобщего любимца, Саныча. Якобы накануне пропажи её муж повздорил с колдуном, после чего они вместе ушли в лес. Сам шаман утверждает, что только проводил его до леса, чтобы обсудить по дороге их конфликт. Жители деревни характеризуют шамана как мягкого, доброго человека, который мухи не обидит, и не верят в версию об убийстве. Соседи уже начали писать петицию с просьбой не пускать дело на самотёк, расследовать тщательно и отпустить шамана на свободу. По делу ведётся следствие».
Какая-то непонятная чушь – что за множественные ранения? Были бы ножевые или пулевые – так бы и написали, а это… Я на секунду сам подумал: «А может, хищник?» – но тогда с чего бы этому маньяку хранить статью? «С того, что она про него», – ответил я сам себе. Парень явно был о себе высокого мнения. Заметочки собирал, шаманом себя провозгласил – и ведь поверили же ему!
Вторая заметка была открытым письмом прокурору, президенту и ещё кому-то, я не вникал. Меня больше задело, что три четверти статьи (она была на целую газетную полосу) занимали подписи. И какие подписи! Не «Люся Тряпкина, доярка», а «Елена Иванова, актриса»; «Иван Петров, председатель фонда чего-то там», «Василий Иванов, научный работник». Научный работник поразил моё воображение. Я сталкивался с этим странным феноменом, но всё равно не могу понять, как совмещаются в одном человеке научные знания и вера во всяких шаманов-шарломанов. Просили в открытом письме, понятно, освободить шамана и линчевать оклеветавшую его вдову.
Я уже с нетерпением отклеивал следующий файлик (он прилепился к соседнему, всё-таки они тут долго лежали). Мне хватило одного заголовка: «Справедливость восторжествовала: шаман на свободе. Он не хочет подавать в суд на оклеветавшую его соседку».
Не хочет он! Соскользнул – и глазом не моргнул. Ещё сцепленная резинкой пачка сообщений об убитых и пропавших. Бумага стала получше, в основном распечатки из Интернета, так же небрежно вырванные из больших листов…
И наконец пачка распечатанных постов в соцсетях: «Пропал человек». С фотки на меня смотрел старик – настоящий, с уже почти полностью седой бородой, выцветшими глазами. Он действительно был похож на шамана, каких рисуют в детских играх. Посты были разные: в разных соцсетях, от разных людей, чьи имена мне ничего не говорили, но везде был один и тот же снимок и один и тот же текст: «20 августа 2020 года не вернулся домой Сапрыкин Николай Александрович. Последнее время страдал провалами в памяти, мог просто забыть, где живёт. Если вы обладаете какой-то информацией о его местонахождении, звоните».
Вот так. Всё когда-нибудь кончается. Я пошарил на дне ящика, нашёл маленький чек из магазина: молоко, соль, гречка, ещё что-то. И ещё раз перечитал распечатанные посты. Отчего-то мне стало легче. Они последние в этой пачке жутких бумах, на них всё кончилось.
– Его ведь не нашли?
– Считается без вести пропавшим.
– Ага, ему было бы сейчас больше ста лет! – Я прямо развеселился. Шумно открыл другой ящик, вынул какой-то дурацкий свёрток пузырчатой плёнки, перемотанный синей изолентой.
– Как думаешь, Людмила, что это? Последний шаманский нож из необломанных?
– Упаковка пузырчатая используется для хранения и транспортировки хрупких и бьющихся предметов…
– Да знаю я! Фантазию прокачивай! Я спросил, как ты думаешь, а не что ты там видишь!
– Розовый единорог-трансформер.
– Не очень…
Я легко снял древнюю изоленту, развернул плёнку. На колени мне выпал какой-то странный предмет. Кусок пластика старого образца какой-то нелепой формы, похожий на знак бесконечности – если бы не две ножки-подставки. Очки, ха-ха! Давненько я очков не видел, даже сразу не узнал. Когда увидел в первый раз в какой-то древней заброшке, пытался поставить их на дужки как на ножки. Я понимал, что это оптический прибор, но как-то же он должен устанавливаться…
Ещё я видел такие в школе на портретах известных людей, но там это совсем не воспринимаешь: мало ли какая была мода, какие там носили знаки отличия. Мать говорит, что я тоже когда-то был близорук и что операцию нам делали вместе. Я не помню. И не очень-то верю, если честно. И не верю, что она такое носила.
Если на всех фотках шаман без очков – значит, они не его? А чьи? Вряд ли он станет хранить очки своих жертв: слишком опасно, а он увёртливый. Он их запаковал, явно боялся разбить…
– Ты что-нибудь понимаешь?
– Очки, устаревший оптический прибор…
– Знаю! Чьи?
– Я ж не ищейка!
Ну да… Что-то не давало мне покоя в этом во всём: очки, заметки, что-то важное стучалось в голову и ускользало…
– Если этот чокнутый маньяк сам собирал о себе газетные вырезки – то кто, чёрт возьми, положил сюда объявления о его пропаже?!
– Переформулируйте вопрос.
Чёрт, точно, откуда ей знать! «Кто здесь был до меня?» – тоже нет, это ж не умный дом, это…
– У него остались живые родственники?
– Нет.
– Соседи?
– Он числится пропавшим без вести. Деревня числится заброшенной и стоит в списках на снос к 2071 году.
Выходила какая-то ерунда. Вырезки, конечно, мог собирать такой же чокнутый диггер, как я, но… Нет. Во-первых, вырезки – это старушечье развлечение, он бы всё хранил в электронном виде, а во-вторых, точно не стал бы приносить сюда. Ну не музей же он делает имени маньяка. Разве что кто-то решил надо мной подшутить…
– Частота сердечных сокращений опять увеличилась. Вы что, специально за этим сюда пришли?
– Ну да…
– А над нами есть помещение, которого нет на плане. Бу!
Я задрал голову. С потолка отошла коричневая обшивка, похожая на разинутую пасть огромной лягушки. Из пасти свисала пакля.
– Не вижу.
– А я вижу! Площадь примерно десять квадратных метров, высота примерно полтора метра. Износ пола примерно восемьдесят процентов. Не ходите туда, ножки переломаете.
– Я осторожненько. Где вход?
– На три часа. Расстояние два метра.
На три часа был только огромный шкаф без дверей, с чёрной пыльной пустотой внутри. Я думал, на нём комната кончается. Заглянул сбоку от шкафа – и Людмила услужливо осветила маленький тупик с лестницей на чердак:
– Износ ступенек шестьдесят процентов. Вы не думали о том, чтобы похудеть? Медцентр «Крокодил» делает липосакцию всего за несколько минут, запишитесь сегодня…
– Замолкни!
– В другой раз не будете жадничать и оплатите отказ от рекламы. Солнечная батарея заряжена на семь процентов. До прибытия дрона-курьера полчаса. Выйдем на солнышко, а? Останетесь в одиночестве – будете плакать.
Но я полез на чердак. Десять метров мы быстро обыщем, не успеет она разрядиться. А если и успеет, что с того? Новую привезут через полчаса, уже заряженную (они заряжаются, пока летят: и лишнюю упаковку не плодит, и польза).
Ступенька нехорошо хрустнула под ногой, но устояла. Я не мог пропустить чердак. Если на плане его не было – значит, мать о нём не знала (наивная: снаружи ведь видно такие вещи!). А ещё на чердаках можно найти много интересного, чердак – это вся история дома. Людмила мне тут рассуждает про изношенность пола, а на чердаке, может, керосиновая лампа стоит или что-то в этом роде. У меня крышу сносит, когда я нахожу что-то подобное. Одно дело читать историю в учебнике, другое – трогать руками.
Очередная ступенька прогнулась под ногой, я быстро перескочил на следующую и лысиной откинул крышку чердака. Противно, старые доски…
– Ссадина. Обработайте.
– Потом.
– Изношенность пола восемьдесят процентов. Может, стоит надеть защитный костюм?
Вообще-то она права, но в доме стояла такая духота, несмотря на пасмурную погоду, что мне даже представить было жарко этот костюм. Душные они…
– Перебьюсь.
– Тогда лучше ползком, а то провалитесь.
Я послушно вполз на чердак на животе. Гнилые доски как тонкий лёд, лучше не рисковать и не вставать туда ногами. Лёжа меньше шансов провалиться.
Людмила осветила старый чердак без окна. В белом свете он выглядел уютно. В углу не хватало кресла-качалки со старушкой, вяжущей шарф. Пол казался чистым, будто вымытым к нашему приходу. В центре совершенно свободно, даже мелкого мусора нет. Вдоль стен аккуратно разместились деревянные самодельные ящики, как в магазинах в старом кино, аккуратные и тоже чистые. Под потолком на таких чердаках обычно полно паутины с целыми колониями пауков. Обычно весь потолок затянут этой паутиной и от этого кажется почти белым. А тут – ни единой ниточки. Как будто кто-то долго и недавно прибирал этот чердак.
– Он, похоже, обитаем.
– Полы вымыты с моющим средством меньше суток назад, – согласилась Людмила. – Думаю, здесь живёт Золушка.
– Почему?
– По росту и по весу. Высота потолков ниже человеческого роста, изношенность пола…
– Понял, понял. А что там в ящиках?
– Слева направо, сверху вниз: баклажаны тушёные – десять банок, произведены в июле 2070-го; макаронные изделия – пять упаковок, одна вскрыта, произведены в мае 2070-го; посуда эмалированная – миска, кастрюля, кружка, дата производства не установлена; ножи кухонные самодельные, ручка – дуб, лезвие – нержавеющая сталь; оделяло стёганое китайское, дата производства не установлена; средства гигиены – мыло жидкое с ароматом вишни, зубная паста…
Она талдычила это всё, а я смотрел на вымытый пол и мысленно дорисовывал там нитяной половичок… Точно я спугнул какого-то бродягу. Человек, у которого есть дом, работа, регистрация и Людмила, не будет скрываться так глупо на чердаке и точно будет знать про изношенность пола. Неудобно прямо – я забрался в чужой дом.
Я полез в рюкзак за извинительным набором. Я его ношу для таких случаев: консервы, макароны, чай, – у бродяг простые вкусы. Ну и что, что у этого полно, лишним не будет! Когда залезаешь туда, где кто-то нелегально живёт, и застаёшь хозяина – лучше всё-таки извиниться.
Лёжа снимать рюкзак было не очень удобно: я перевалился на бок, скинул лямку. Полный рюкзак глухо стукнулся о гнилые доски.
– …Сломанная хоккейная клюшка ЭФСИ, произведена примерно в 1970 году, перемотана синей изолентой; брус два метра и две доски двадцать на семьдесят, вся конструкция сколочена в виде креста…
– Что?! – Я привстал на локтях. Из открытого рюкзака рядом со мной глухо вывалился и покатился спрей со снотворным от бродячих собак. Я еле успел его поймать и сунуть в карман.
– Что ты сказала?
– Крест, говорю, на двенадцать часов. Огромный крест, выше человеческого роста. Солнечная батарея заряжена на один процент. Я на последнем издыхании, пользуйтесь ритуальными услугами фирмы…
– Да погоди ты! Что он там делает?
– Переформулируйте вопрос.
«Крест откуда?» она не может знать, «когда сделан?» – и что мне это даст? Вопрос, вопрос?! Вопросов куча, но Людмила не сможет мне сказать, кто его припёр сюда и зачем?
– Сам посмотрю! – отшвырнув рюкзак (консервы шумно раскатились по полу), я пополз на двенадцать часов. До противоположной стены всего несколько метров.
– Жизнь прекрасна, а Бобик сдох, – сообщила Людмила. – Увидимся на солнышке. – Она мигнула и отключилась.
Само собой, погас свет, и я вспомнил, что на чердаке нет окошка. Темнота была такая, что я не видел своих рук. Всё-таки надо было её подзарядить, а потом кресты разглядывать! Дался мне вообще этот чёртов крест, лежит и лежит, может бродяга себе на могилу сделал или стащил где! Я даже растерялся на секунду. Уютный чердак без Людмилы в полной темноте, да ещё и с этим невидимым крестом… Где-то за мной был открытый люк, и туда должен был попадать хоть какой-то свет, но как же темно… Я потихоньку обернулся: открытый люк был на месте и действительно давал малюсенькую серую полоску: можно было разглядеть только его и несколько досок вокруг. Ну да, он же в тёмном углу, за шкафом… Ладно, уползаем на солнышко.
Я дал задний ход. Под ладонь попала консервная банка, с грохотом выскользнула и громко шмякнулась о невидимое препятствие. Соскользнувшей рукой я больно ударился об пол с таким хрустом, что успел испугаться. Ладонь саднило, а под ней в полу просвечивала тоненькая ниточка света. Доска треснула. Я осторожно попятился, глядя, как ниточка света расширяется, и успел отползти, прежде чем грохнула о невидимый пол сломанная доска.
Сразу стало светлее. Из пола вырос волшебный луч, пересекающий комнату на две неравные части. В дыру от доски были видны потолочные балки и грязный пол комнаты внизу. Чердак сразу стал уютнее, потому что я его хотя бы видел. Мои консервы раскатились в разные концы: не очень-то вежливо получилось. Да ещё пол сломал!
В свете от сломанного пола я, кажется, разглядел даже чёртов крест у противоположной стены. Не весь, а так, доску… Дался он мне, надо выбираться! И подобрать рюкзак, там куча важных штук… Я дотянулся, цапнул рюкзак, застегнул и, волоча за собой за лямку, продолжил отползать к люку.
…А может, это поклонный крест? Типа памятника? У этого чёртова шамана была куча почитателей, может, кто из сумасшедших выживших… Кто? Ну хорошо, кто-то из внуков сумасшедших выживших решил поставить на участке ему крестик. Это объясняет и место его обитания. В доме, где жил великий и ужасный шаман, ему неудобно селиться, святыня всё-таки. А вот на чердаке, потихонечку, чтобы и ближе быть, и не нарушать покой священных стен… Может, мой бродяга не так уж прост?
Под рукой хрустнула доска, я скакнул назад раньше, чем она провалилась вниз, да так и застряла на потолочных балках, покачиваясь. Я видел в заброшках такие качели: доска, закреплённая по центру… Нога скользнула куда-то вниз, я инстинктивно вцепился в доски, не соображая, что просто дополз до люка и где-то там внизу, в жутко далёких сантиметрах сорока, есть спасительная ступенька. Я вцепился в доски, подался вперёд – и по лицу мне ударила потолочная балка.
Я лежал на полу в комнате, и коленки мои вопили, что падение было не самым удачным. Из носа на пол налилась уже приличная лужица крови. В ногу впивалось что-то острое. Я оглянулся и увидел шкаф.
Открытый, без дверей, шкаф, который маскировал вход на чердак, теперь лежал, впившись углом мне в ногу. Должно быть, я при падении его зацепил и он рухнул на меня. Вот же я везунчик! Одна нога выглядела вполне прилично – если не шевелить и не смотреть, куда вывернуто колено. Другая была наполовину скрыта шкафом, но шевелилась бодро. Отлично, отлично: не снимал бы защитный костюм – отделался бы разбитым лицом, а теперь… Медицинская страховка не распространяется на тех, кто болтается по опасным местам без костюма, так что лечение придётся оплачивать самому.
– Ну что делать, Людмила, зови «Скорую»! Бывает же невезуха… Чего молчишь?
Чёрт! Она так быстро разрядилась, что я успел забыть. Значит, надо ещё и как-то самому выбраться на солнышко…
Я развернулся и попробовал рукой приподнять шкаф, одновременно высвобождая прижатую ногу. Эта нога пострадала, кажется, меньше всего, если не считать царапины от уголка. Зато другая… Я оттолкнулся освобождённой ногой, попробовал притянуть другую – и взвыл. Внутри будто не было ни одной целой косточки, так мне казалось. Любое движение этой ногой было чревато обмороком. Значит, попробуем по-другому…
Провозившись так и этак, я нашёл положение: на боку, чтобы здоровая нога была внизу, а больная наверху и они поменьше соприкасались. Так можно было ползти почти не больно. Осталось решить, куда ползти.
Самым простым казалось высунуть руку в грязное окно комнаты. Для этого его придётся открыть или разбить, а самое главное – подобраться к нему. До него было чуть больше метра, но доступ перекрывали стоящие вплотную письменный стол и кровать. Чтобы дотянуться до окна, придётся либо встать, либо залезть на эту древнюю кровать, брр! Я вцепился руками в древнюю железку кровати, подтянулся и попытался встать на здоровую ногу. Маленькая боль вспыхнула где-то в коленке, я приказал себе не ныть и выпрямился на одной ноге. Опёрся на стол – стою. Ещё полшага – и я дотянусь до окна. Держась за стол, я придвинул здоровую ногу, охнул, чуть не сев на кровать, удержался. Грязнющий древний шпингалет был весь в паутине, но я решил сперва попробовать открыть окно, только для этого нужны обе руки.
Кое-как удерживая баланс на одной ноге не без помощи стола и кровати, между которыми я был зажат, я уже расшатывал заржавевший прилипший шпингалет и думал, что надо было надеть защитный костюм – на случай, если стёкла не выдержат и вылетят первыми. Но шпингалет уже поддавался, и я не мог думать о чём-то другом. Он радостно щёлкнул, стёкла задребезжали, но устояли, между рамами пошатнулась коричневая паутина и дохлая муха внутри. В комнату тут же ворвался солнечный луч, на улице каркнула ворона, и тут же ей ответила целая стая. Они каркали радостно, наперебой, как будто сидели там и болели за меня. Пошатнувшись на одной ноге, чуть не свалившись на стол, я поменял положение, вытащил в окно руку с Людмилой, и только тогда увидел…
На улице прямо под окном стоял старик с фотографии в посте о пропавшем человеке. Я едва не касался его рукой – так близко он был. Ветерок поднимал отдельные седые волосины, и они щекотали мне запястье с Людмилой. Он выглядел так же, как на фото, даже седины не прибавилось, хотя ему должно было быть сейчас больше ста лет. За спиной старика на земле, на остатках дощатого забора, как бурлящая каша кишели вороны.
Первым порывом было отдёрнуть руку или, наоборот, вцепиться старику в волосы, чтобы просто поверить своим глазам, что он здесь – ведь этого быть не может!
– Тебя же нет! Ты же давно сгорел, пропал без вести!
– Личина! – коротко ответил старик, и на лбу у него появилась вертикальная складка, достающая до переносицы.
– Знаешь что, молодой человек: прежде, чем воровать непроверенный препарат для незаконных опытов на людях, мог бы и посоветоваться с разработчиком!
– Я же тебе объяснял: у меня не было выбора! Либо я его собачьим спреем – либо он меня чем-нибудь покрепче. А уж потом, когда соображал, что с ним делать, я вспомнил про твой непроверенный препарат.
– Ты его с собой носил, что ли? Как ты вообще ухитрился стащить его из лаборатории?
Если честно, это была самая лёгкая часть эксперимента. Как во многих научных институтах, у матери устаревшая охранная система. Почему-то считается, что её пробирочки никому не нужны, а раз так, то на новую охранку нечего и тратиться. Я хакнул только службу доставки (а как заказать то, чего формально ещё не существует?), и препарат мне принёс дрон-курьер.
– Не будем о грустном.
– А вот и будем! Он даже клинические испытания ещё не прошёл – ты понимаешь, что это значит?! А если этот твой пациент…
– Что, умрёт?
– Не смешно… – Мать на секунду смягчилась, но только для того, чтобы окинуть брезгливым взглядом коридор заброшки и продолжить ворчать: – Где мы? И почему в хакерских костюмах, с разряженными шагомерами, как бандиты?
– Это старая больница, мам. У тебя-то его не спрячешь. Здесь жутковато, но пока тепло. Коммуникаций, правда, нет, но наш пациент привык к деревенскому рукомойнику.
– «Наш пациент», – передразнила мать. – Мог бы и мне сказать. Я на этот препарат…
– …жизнь положила, знаю. Оно того стоило! Сейчас увидишь результаты и всё мне простишь, правда.
Мы шли по тёмному коридору больничной заброшки, мать распекала меня, а я ни секунды не жалел о содеянном. Этот препарат она разрабатывала, наверное, с первого курса, с тех дней, когда сумасшедший старик держал её в плену и учил разбираться в травах и домовых-леших. Она говорила, что он «на грани магии и науки». Я поначалу не верил, даже смеялся. До сих пор не могу понять, как это можно: всю жизнь заниматься наукой – и верить в магию. Только теперь я вижу, что она права. То, что я наблюдал последние несколько недель, кого хочешь заставит поверить в чудо.
Формально это всего лишь омолаживающий эликсир, каких полно на рынке, – но нет. Все «молодилки» работают по одному принципу: заставляют расти новые клетки и отмирать старые. Материн тоже так работает, и всю первую неделю с нашего пациента клоками сползала старая кожа и волосы – то ещё зрелище. Честно говоря, я замучился кататься сюда по ночам в хакерском костюме со свежим бельём и салфетками: заброшенное помещение без коммуникаций, не постирать толком! Но самое потрясающее ждало после, когда действие препарата вступило в полную силу. По задумке, он должен омолаживать ещё и душу.
Я до конца не понял как, хоть мать мне и объясняла, наверное, тысячу раз. Но я увидел своими глазами, как эта «молодилка» снимает с души все «камни», дробя в кашу. Обиды, старые фобии, душевные недуги и эти странных паразитов, до сих пор не запомнил, как их зовут… Они как старые волосы вылезали клочьями, оглашая заброшку криповыми шумами и воплями, чтобы у меня на глазах осыпаться мёртвыми ошмётками. Больше всего эта часть эксперимента напоминала старые фильмы, где изгоняют бесов.
…Только в фильмах я не видел дурака с пробирками, который скачет вокруг пациента и ловит это всё в воздухе, закупоривая на лету. Вид у этого мерзкий и безжизненный, действительно напоминающий старую кожу, но мне показалось важным сохранить это: пусть в лаборатории изучают.
Да, это были весёлые ночки, но, к счастью, наш первый пациент всё выдержал.
– Приготовься, результаты потрясающие! – Я толкнул дверь в палату и пропустил мать вперёд, исподтишка наблюдая за её реакцией.
Первую секунду она даже боялась поднять глаза, а потом увидела – и замерла с открытым ртом.
– Вы кто? – спросил наш пациент. Я спешно вышел из-за спины матери, и Колька радостно подпрыгнул на кровати:
– Лука, здорово! У меня тут скука смертная! – Он так и прыгал на кровати, скрипя пружинами, и от ветерка на стене за его спиной вздымались приклеенные картинки с животными, кораблями, мотоциклами… – Ты книжку принёс, какую я просил?
– И книжку, и клюшку, и конфет. Те, что ты любишь, больше не выпускают, но Татьяна Васильевна говорит, что эти похожи. – Я кивнул на мать и спешно стал выкладывать принесённое на древнюю тумбочку.
Мать так и стояла с открытым ртом, но услышав своё имя, наконец проснулась:
– Привет…
– Коля, – подсказал я.
– …Коля… Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, только скучно очень. А вы кто, медсестра?
– Не совсем… – Мать ещё смотрела на него круглыми глазами: не могла осознать, что жуткий старик за несколько недель превратился в весёлого пятиклассника. В того парня, которым был до того, как случилось страшное. Я вот до сих пор осознаю – а ведь у меня было на это побольше времени!
– Знаешь, Коля, я думаю, мы скоро тебя заберём.
– Куда?
– Пока в другую больницу…
Колька скорчил плаксивую гримасу: я уже обещал ему, что возьму к себе. Пока не придумал как, но придумаю.
Вообще-то он помнит своих родителей, сестру, друзей и очень жалеет, что никогда больше их не увидит. Иногда он забывается и откладывает конфеты (для Ленки), спрашивает, когда за ним приедет отец, ищет свою клюшку, подаренную тёткой… Потом вспоминает, какой сейчас год, и грустнеет. Мне кажется, эта дрянь, которую из него выгнали, пришла в него в этом возрасте, потому что он не помнит ничего, что было после. Помнит математику за пятый класс, географию и русский помнит хуже, но в пределах возрастной нормы, помнит хоккей и конфеты «Гулливер» и почти наизусть цитирует «Таинственный остров».
– …Но там интереснее, много людей и роботов. Любишь роботов?
– Кто ж не любит!
– Там есть робот, который моет полы, робот, который готовит еду, робот, который делает анализы крови, и даже робот, который читает вслух книжки и рассказывает истории…
Колька слушал открыв рот, и мать потихоньку оттаивала. Я молча протянул ей бумажный отчёт, и она переключилась на записи.
– А после больницы поедем в Грецию. Или куда ты хочешь?
– В Африку! Или на этот… на Борнео! – Он опять запрыгнул на кровать и заскакал по ней, скрипя пружинами. – Правда поедем? Я хочу увидеть обезьян, орангутанов…
– В Африку, так в Африку…
Колька скакал по кровати совершенно счастливый, потом спрыгнул, схватил принесённую клюшку и погнал на меня тапочку:
– Держи ворота!
Я не удержал. Удар был такой, что от стены, куда влетела «шайба» откололся кусок краски. Колька завопил «Гол!», потом глянул на меня, будто что-то вспомнив:
– А если бы ты мог поехать куда угодно, куда бы ты поехал?