На хуторе Сванте Бергмана, на островах Парайнен, вблизи от Турку, я побывал зимой. Стояли лютые морозы. Вечером в Хельсинки, готовясь к поездке, я услышал по радио обращение Хельсинкского муниципалитета. Завтра будет такой мороз, что, вероятно, затянутся льдом все промоины залива, и дикие утки, зимующие у проруби на льду Рыбного рынка, могут замерзнуть. Муниципалитет просит крестьян, которые приедут на рынок, привезти заодно и немного соломы, чтобы набросать на льду подстилку для уток.

Утром, уезжая из Хельсинки, мы проехали мимо Рыбного рынка перед президентским дворцом.

Морозное солнце, не грея, сияло над заснеженными крышами. Ресницы прохожих индевели, усы покрывались сосульками. А на льду залива, где обычно скопляются дикие утки, и на самой набережной была набросана свежая, хрустящая солома.

Призыв муниципалитета услышан. Впрочем, подстилкой пользуются не только дикие утки, но и нахальные чайки, также оставшиеся на зимовку в гостеприимной столице.

— Вот здесь, у стены, стояла деревянная кровать. Доктор Мюллер спал на ней, — рассказывает Сванте Бергман, высокий, сероглазый, жилистый старик. — Года три назад я продал ее соседу. Вот туда! — И он показывает рукой в поблескивающее изморозью окно.

Дом стоит на высоком холме, и нам в продышанный на стекле круг видны берег скованного льдом пролива между островами и разбросанные по лесистым склонам на нетронуто-белом снегу строения соседних хуторов цвета спелой брусники.

День ясный, солнечный, безветренный. Полупрозрачные дымки подымаются из труб прямо вверх. Заиндевевшие сосны и березки не шелохнутся, словно боятся потревожить тонкое вологодское кружево, в которое их облачил мороз.

Из окна горницы, натопленной жарко, как топят только на севере, видна желтая стена другого дома, срубленного почти впритык.

— Его тогда не было, — говорит хозяин, поймав мой взгляд. — Он построен позже. Это «дом старика».

Я уже раньше замечал, что во многих крестьянских усадьбах здесь за одной оградой вблизи друг от друга поставлены два жилых дома. Один получше, побольше, второй — поскромнее. Не в обычае здесь двум поколениям взрослых жить вместе. Владелец хутора старится, ему уже не под силу хозяйствовать, и, передавая бразды правления старшему сыну, он отдает ему и большой дом, а сам со старухой переселяется доживать век в меньший, в «дом старика»…

Окрестные шхеры славятся своим известняком. Немало народа сыздавна подрабатывает тут на ломке камня и у печей, обжигающих известь.

И поэтому, когда Бергману, отцу нашего собеседника, сказали, что у него заночует немецкий геолог профессор Мюллер, который приезжал разведывать запасы известняка, а теперь торопится домой в Германию, он ничего не заподозрил.

— Но парни, которые провожали Мюллера на остров Лиллмяле, хотя и были под хмельком, уверяли отца, что тут дело не в известняке, а в политике. Политика так политика! Разве есть финн не политик? — продолжал хозяин свой рассказ. — Но только через десять лет, когда я уже собирался жениться, в семнадцатом году, отец как-то раскрыл газету. «Так вот, оказывается, кто такой профессор Мюллер, который ночевал у нас!» — воскликнул он.

В газете была фотография Ленина.

Я внимательно разглядываю блеклые цветы на обоях, хотя понимаю, что за полвека они уже не раз переклеивались.

— Он был в черном пальто с каракулевым воротником и в черной каракулевой шапке, — вспоминает старик. — А печь тут была другая. Кирпичная, побеленная. Это уже после я переложил ее, поставил нынешнюю… Вот, кажется, и все. Я ведь был тогда совсем еще мальчуганом…

Старик словно просит извинить за то, что не может нам помочь полностью восстановить картину, каждый штрих которой нам хотелось запечатлеть в памяти.

На легковушке около двух часов мы добирались сюда из Турку то по мостам, перекинутым с острова на остров, то по снежной колее, а через незамерзающий пролив на остров Кирьяла переправились на мотопароме, Ленин же ехал сюда на тряской телеге. Хотя декабрь тогда был уже на исходе, зима стояла бесснежная, и санный путь еще не установился. Залив же затянуло льдом гладким, темным, ненаезженным. Лошадь на нем скользила всеми четырьмя копытами… И только за полночь со своим спутником, студентом Людвигом Линдстремом, Ленин добрался до пролива перед островом Кирьяла. Возчика с лошадьми отправили обратно и колоколом у пристани вызвали с той стороны паромщика. Кое-как перекарабкались через скользкий от льда кряж на острове Кирьяла и добрели наконец до постоялого двора, принадлежавшего огромному, неуклюжему, как медведь, крестьянину Фредериксону.

Заспанная, но приветливая фрекен Фредериксон, улыбаясь нежданным гостям, поставила на стол хлеб, масло, сыр и кувшин молока.

На постоялом дворе зимой отапливалась всего одна комната для приезжих, и в ней стояла одна-единственная кровать. Линдстрем уступил Ленину место у стенки, а сам прилег с краю. Проснулись они только перед обедом…

Декабрьский день короче воробьиного носа: не успеет рассвет оглядеться, как спускаются сумерки, и, кажется, нет конца им. Но, как ни торопился Ленин, хозяин уговорил их заночевать. Хотя Владимир Ильич и в самом деле очень устал, но все же главным доводом, решившим дело, было утверждение старика Фредериксона, что у него ноют суставы, а это верный знак того, что скоро пойдет снег. А по снегу лучше ехать, чем по скользкому льду, и быстрее можно добраться до хутора Бергмана на острове Ноуво и потом дальше на санях до Лиллмяле, мимо которого пролегает фарватер на Стокгольм… Повезет их на санях один из сыновей Фредериксона.

У старика было два сына. Старшему, Вилле, он оставлял в наследство лодки, невода, землю, младшему, Карлу, — постоялый двор. И Карл собирался ехать в Хельсинки на поварские курсы, стать поваром, чтобы приезжие летом — а места здесь были дачные — столовались у него…

Суставы старика Фредериксона хотя и предчувствовали перемену погоды, но на сей раз не распознали, в какую именно сторону она изменится.

Снег так и не пошел, а поднялся сильный ветер, исколотивший лица мелкими льдинками. И, когда Ленин наконец добрался до дома, где сейчас находились мы, встретивший его крестьянин Вильберг, заранее подряженный в проводники — это было ему не впервой, — заявил, что ветер и стремительное течение в проливе сделали свое дело — разбили лед. А пока он не станет, пока льдины гуляют, ни на лодке, ни пешком и думать нельзя добраться до Лиллмяле.

— Будьте спокойны, — сказал он, уходя, — при первой же возможности я приду за вами!

Владимир Ильич почувствовал себя на этом островке пленником, отрезанным от всего мира. И это тогда, когда дело ждет, когда дорог каждый час! Да и царские сыщики тоже не дремлют и, может, уже учуяли след, который позавчера потеряли.

Но ничего не поделаешь! Надо набраться терпения, которого ему так не хватает и которого так много у окружающих его суровых «пасынков природы».

Пришлось заночевать.

К утру ветер утихомирился, но пришел Вильберг и сказал:

— Идти невозможно… Я пробовал. Льдины еще шевелятся под ногой. Подождем вечера.

Короткий декабрьский день невыносимо тянулся. Ленин то и дело подходил к окну.

Небо обложено тяжелыми снеговыми облаками. Вот за тем скалистым островком виден краешек узкого пролива, застланного скомканной ледовой простыней. Хотя он и мало чем отличается от других бесчисленных, извивающихся между шхерами проливов, но он знаменит.

На его берегу некогда сожгли ведьму.

Мало ли где сжигали ведьм! Почему же этот костер, погаснув, не растворился во тьме времен, не исчез из памяти людской? Потому что он был последним. Это была последняя ведьма, сожженная в Суоми.

Выходя на крыльцо, чтобы взглянуть, наступил ли желанный мороз, вряд ли Владимир Ильич думал об этой несчастной женщине. Уж скорее, он вспомнил бы о той, о которой позавчера ему рассказывал депутат парламента Сантери Нуортева.

Весной, когда открылась сессия нового парламента, среди депутатов которого было (впервые в мире!) девятнадцать женщин, все загадывали, что поведает собранию первая женщина, взошедшая на эту трибуну. Здание парламента еще не успели выстроить, и поэтому сессия открылась в зале Вольного пожарного общества. Первое заседание обещало быть коротким, если бы лукавый, как говорится, не попутал лидера консерваторов старофинской партии сделать первый боевой выстрел.

— Финский народ религиозен, — благоговейно, с опущенным долу взором заговорил он и предложил каждое заседание начинать молитвой.

В защиту этого предложения консерваторы-старофинны выдвинули на передний край свою «тяжелую артиллерию» или «легкую кавалерию», как по-разному писали столичные газеты.

На трибуну взошла сухопарая девица Кэкикоски, на долю которой выпало счастье впервые в мире произнести в парламенте первое женское слово, и поддержала консерваторов.

Впрочем, она считала более целесообразным открывать заседания не молитвой, а чтением библии, сопровождая тексты подходящими пояснениями.

— Стоило ли так ломать копья из-за равноправия! — недоумевал кое-кто на хорах для публики, слушая ханжескую речь старой девы.

— Стоило! — отвечали им соседи, глядя, как девять депутатов социал-демократок проголосовали против этого предложения.

Оно было отвергнуто подавляющим большинством голосов.

Но с каким удовольствием такие ханжи, как Кэкикоски, подкладывали бы сучья в костер, на котором сжигали бы этих восставших против молитв в парламенте, одержимых дьяволом ведьм социал-демократок! С не меньшим, думается, чем их прапрабабки на берегу пролива за тем дальним островом.

Но в долгие часы ожидания вряд ли думал Ленин и о парламентском дебюте «барышни» Кэкикоски, — мысли его были поглощены другим: как через Швецию организовать связи и транспорт литературы из Женевы в Россию, когда Надежда Константиновна закончит ликвидацию дел в Питере и скоро ли приедет в Стокгольм?

Они условились, что он там будет ее ждать.

К какому сроку удастся выпустить новые, уже зарубежные номера «Пролетария»… Но стройный ход его мыслей нарушили два местных крестьянина.

Они пришли зачем-то к хозяину, увидели незнакомца и надолго застряли возле него. И хоть он мало что понимал из их речей, они пространно рассказывали ему о чем-то, делились своими соображениями… То один, то другой дружелюбно похлопывали его по плечу, и, пересмеиваясь, они силились что-то объяснить. Затем один вышел из дома.

Не в полицию ли? — насторожился Владимир Ильич.

Но через несколько минут тот возвратился с бутылкой водки и тремя гранеными стаканами.

Неожиданных посетителей огорчило то, что незнакомец наотрез отказался от спиртного. Но потом они поняли: трезвенник! — достали в сенях молока, налили стакан гостю, а свои, наполнив водкой, опрокинули залпом, без закуски — по-фински…

После этого они стали еще словоохотливее, веселей, и дружелюбие их теперь, казалось, не имело границ.

Только на следующий день, когда уже стемнело, пришел Вильберг и с ним младший сын старого Фредериксона, Карл.

Они уже успели «подкрепиться» перед походом, хотя идти предстояло по скользкому льду. И все же, когда Вильберг сказал: «Попробуем пройти. Не так уж далеко, не больше четырех километров», — Ленин обрадовался:

— Наконец-то!

Вооружившись длинными баграми и прихватив «летучую мышь», они двинулись в путь. Ленину багра не дали, и он нес только свой небольшой саквояж из желтой кожи.

Легко спустились по заснеженному склону на лед пролива, обогнули мысок и по крепкому припаю пошли напрямик к Лиллмяле.

В кромешной мгле декабрьского вечера тусклое желтое пламя «летучей мыши» казалось ярким… но больше освещало несущую ее руку, чем дорогу.

Мокрый, припорошивший лед снежок налипал на каблуки, на подметки, и от этого идти было скользко.

Проводники, разговорчивые в начале пути, вскоре замолчали и лишь изредка перебрасывались словцом.

Поверх наледи проступила вода, и налипший на ботинки снег тоже стал леденеть. С зловещим хрустом треснул под ногой лед. Шаг, другой, и льдина зашаталась, стала уходить из-под ног… Но вовремя удалось перешагнуть, почти перепрыгнуть вперед на другую…

Теперь продвигались, ощупывая перед собой путь баграми… Через несколько минут неустойчивая льдина снова накренилась, уже не только подвыпившим рыбакам «море стало по колено» — вода пронизала холодом ноги. И тут, на льду Финского залива, Ленин подумал: «Эх, как глупо приходится погибать!»

Однако Вильберг и Карл не растерялись, такое с ними случалось не впервые. Протянутый вовремя багор помог восстановить равновесие, и вскоре с их помощью насквозь промокший в оледенелой одежде профессор Мюллер добрался до места — до сверкающего огнями в темной метельной ночи парохода «Боре», совершавшего свой очередной рейс.

Ждать долго не пришлось.

Держась за поручни, оскальзываясь, он поднялся по сходням на борт уже как доктор Фрей.

Вернувшиеся домой Вильберг и Карл, раскупорив бутыль с «молоком от бешеной коровки», посмеивались над профессором Мюллером. Они, мол, показались ему нетрезвыми! Что бы он сказал сейчас, когда они действительно напьются вволю! Как же иначе отогнать простуду. Ведь и так тело человека состоит на три четверти из воды, а трезвенникам и этого мало!

Через неделю в Турку на борт того же парохода «Боре» взошла Надежда Константиновна. Провожал ее Сантери Нуортева, передав «во временное пользование» паспорт своей жены.

Весь следующий день по накатанному шоссе вдоль берега Ботнического залива наша машина держит курс от Турку на север.

Мохнатый, липкий, мокрый снег застит ветровое стекло.

«Дворники» мельтешат, трудятся неукротимо, но расчищают только узкий сектор, и для разговора больше простора, чем для глаза.

— Какое счастье, что проводники были опытные и лед выдюжил! — говорит Аско.

И мы перебираем вчерашние впечатления от дороги к хутору Сванте Бергмана, от самого хутора и его хозяина. И я читаю строфы из поэмы, посвященные Ленину:

Аско вдруг взглянул на циферблат.

— Обедать будем в Раума! — решительно сказал он.

Раума. Многое можно было бы порассказать об этом городке, который намного старше, чем Хельсинки.

Но пока Аско уславливается с сидящим за рулем местным товарищем, где мы остановимся, мое воображение прежде всего рисует картину знакомства Людвига Линдстрема с Лениным; знакомства, при котором Владимир Ильич упомянул этот город.

Товарищ по партии, видный коммерсант Вальтер Борг днем сообщил Линдстрему по телефону, что с вечерним поездом из Хельсинки приедет русский товарищ, которого он должен встретить на вокзале и по известному уже плану проводить дальше.

— В одной руке у него будет желтый кожаный саквояж, в другой — газета «Хувусбладет».

Кроме Линдстрема, на вокзал встречать «русского товарища» пришли еще двое юношей, сыновья Вальтера Борга… Но человека с желтым чемоданом и номером «Хувусбладет» среди прибывших не оказалось…

Раздосадованный попусту истраченным вечером, Линдстрем вернулся домой и завалился спать… Но среди ночи его разбудил снежок, запущенный с улицы в окно. Линдстрем вскочил с теплой постели, впустил Сантери Нуортева и Вальтера Борга, а вместе с ними и человека с желтым кожаным саквояжем.

— Надо немедля выходить, — торопил незнакомец.

— Не лучше ли подождать до утра? — отвечал еще не отошедший от сна Линдстрем.

Но русский решительно отказывался ждать.

— За мной следят. Я знаю, меня будут искать… Я уже побывал в Сибири и вторично ехать туда не хочу. Если не можете проводить путем, который намечали, я уйду пешком на север и где-нибудь у Раума по льду перейду в Швецию.

— Но Ботнический залив у Раума еще не замерз…

— Тогда я пойду дальше, до Торнео.

Под напором такой настойчивости Линдстрем сдался, пошел к хозяину извозчичьего двора, с которым загодя сговаривался, и еще затемно вместе с ночным гостем на тряской телеге выехал из Турку в шхеры.

И лишь в дороге этот словоохотливый студент-весельчак своими рассказами и расспросами так расшевелил русского, что тот, превозмогая одолевавшую его усталость, объяснил своему проводнику, почему они не встретились вечером на вокзале. За час до Турку Ленин заметил, что за ним следят двое молодчиков весьма определенного типа. Он решил проверить и на станции Карья вышел в станционный буфет. Стакан чаю и два бутерброда! Одно из гороховых пальто уселось сразу же за соседним столиком, второе встало у двери. Сомнений никаких, глаз у него наметан. Вслед за ним оба вернулись в вагон. И тогда на платформе Лнттойнен — последняя остановка перед Турку, — как только поезд тронулся, Владимир Ильич на ходу соскочил с площадки вагона. Повезло. Ни вывиха, ни ушиба — угодил в глубокий сугроб…

Шесть километров он одолел часа за три и к полуночи уже постучался в квартиру Борга. Нашел ее без особого труда: помог путеводитель с планом города. Да к тому же здесь он останавливался весной, тоже по дороге в Стокгольм, на съезд партии… Только вот озяб изрядно и ноги закоченели.

Жена Борга, энергичная женщина, заставила гостя выпить рюмку коньяку и, не обращая внимания на его смущение, принялась массировать руки и ноги до тех пор, пока не разлилось в них живительное тепло. А к тому времени вскипело и поставленное на плиту молоко и пришел вызванный по телефону Сантери Нуортева.

Было от чего устать Ильичу, но он не пожелал воспользоваться гостеприимством Борга и хотел немедля продолжать путь…

— В Сибири морозы куда крепче, — сказал он, — но не так зябко…

— Да это и понятно, — отозвался хозяин. — Воздух там не такой влажный, не приморский…

— И вот теперь он готов был идти до Раума и в самом деле пошел бы, — через сорок лет рассказывал Линдстрем.

Три человека, три социал-демократа из Турку, устроили Ленину в декабре 1907 года побег за границу. Коммерсант Вальтер Борг. Редактор газеты «Социалист» и депутат парламента от Турку — Сантери Нуортева. И тогдашний студент, а затем магистр и гимназический учитель, Людвиг Линдстрем…

Как по-разному обернулась потом их судьба!

Линдстрем тоже стал депутатом парламента, но уже в начале первой мировой войны отошел от партии, оставил место учителя гимназии и занялся коммерцией. Во время войны спекуляция процветала, и вместе с ней, как на дрожжах, подымалось состояние Линдстрема.

Впрочем, по тем спорам, которые Ленину довелось вести с ним за два дня, что они провели вместе, и о которых простосердечно через сорок лет в шведском журнале рассказал сам Линдстрем, Владимир Ильич мог предугадать такую эволюцию своего словоохотливого спутника.

Вальтер Борг… С детства помнится мне огромный пустынный плац Марсова поля. После уроков веселой гурьбой мы, мальчишки, отправлялись гонять там футбольный мяч. Места хватало с избытком для двадцати команд… Предназначалось Марсово поле для парадов императорской гвардии. Но в марте семнадцатого года с красными, отороченными черным знаменами впервые прошли через него бесконечные колонны людей. Шли порайонно. Впереди каждой колонны несли на плечах открытые, обитые красным кумачом гробы…

Был первый весенний месяц семнадцатого года. Хоронили убитых в последние дни февраля. И Марсово поле стало Площадью жертв революции. Прошел год. И летом восемнадцатого года с воинскими почестями, с гулким прощальным траурным салютом из винтовок в эту землю опустили тело Вальтера Борга. В дни рабочей революции в Суоми Совет народных уполномоченных назначил его заведовать Финским банком в Турку. Оба сына его, красногвардейцы, погибли, сражаясь с немецким десантом, пришедшим на подмогу белым. Третьего расстреляли белогвардейцы, разгромив дом Борга в Турку и разграбив имущество.

После поражения революции Вальтеру Боргу с одним из разрозненных отрядов финской Красной гвардии удалось уйти в Советскую Россию. Здесь настигла его скоротечная чахотка.

«Не горе, а зависть рождает судьба ваша в сердцах благодарных потомков», — высечено на гранитном надгробии на Площади жертв революции.

Сантери Нуортева. Бессменный депутат финского парламента, один из популярнейших ораторов левого крыла, он в месяцы революции был за границей и там стал представителем Совета народных уполномоченных перед лицом правительства Соединенных Штатов и зарубежного рабочего движения. А после создания Карельской Советской Республики вслед за Шотманом его избрали председателем Карельского ЦИКа, и на этом посту он работал до самой смерти.

В первый свой приезд в Петрозаводск, когда я жил в доме на берегу Онежского озера, на набережной имени Нуортева, я познакомился с его старшей дочерью, красавицей Керттой, и двумя ладными сыновьями Пенти и Матти.

Оба они оказались достойными своего отца. В годы Великой Отечественной войны они ушли в партизаны.

Пенти погиб вблизи деревни Ялгуба в схватке с оккупантами. Брата его, захваченного в бою, военно-полевой суд приговорил к смерти. Но в последнюю минуту судья сказал: если Матти даст честное слово впредь никогда не сражаться против своих единоплеменников, он будет прощен.

— Даю честное слово финна до последнего своего дыхания, до последней капли крови бороться с врагами Советской Карелии! — отвечал Матти.

Его расстреляли в лесу на берегу Онежского озера.

О судьбе же Людвига Линдстрема мне в Суоми рассказывала высокая седая женщина — Сюльви Кюлики Кильпи, первый председатель общества дружбы «Финляндия — Советский Союз», самой массовой в стране организации.

Целый день вместе с ней мы ездили по Хельсинки и его окрестностям, и она показывала мне дома, где в разное время жил Владимир Ильич. А таких мест было немало. В то время она по крохам собирала для своей книги сведения о пребывании Ленина в Финляндии. Это была кропотливая работа — ведь Владимир Ильич в разные годы побывал в Финляндии двадцать шесть раз и провел там в общей сложности свыше трех лет. Она-то мне и рассказала о дальнейшей судьбе Людвига Линдстрема.

— Мне предстояли трудности, о которых я и не думала, приступая к этой работе, — говорила Сильви Кюлики Кильпи. — Ведь в царское время многие у нас прятали людей из России, спасавшихся от преследования полиции, не разбираясь, кто из них меньшевик, кто эсер, кто большевик, а кто и просто только сболтнувший лишнее кадет. И каждый понимал, что его подопечный скрывается не под своим подлинным именем. Поэтому-то, когда народ узнал, что и Ленин пользовался таким финским гостеприимством, каждому лестно было думать, что тот русский, которого он скрывал, был именно Ленин. И даже когда убеждаешь такого старика, что в то время, о котором он говорит, или в том месте, где он живет, Ленин никогда и не бывал, он недоверчиво покачивает головой…

Мне даже показывали вблизи от дома Сванте Бергмана вековой дуб, — продолжала Кильпи, — на котором Ленин будто бы финским ножом вырезал дату своего пребывания, но, мол, вырезанное за полвека успело зарасти корой. Это так противоречило всему, что мне известно о характере Ильича, что я попросила проследить за судьбой дуба.

А когда недавно его спилили и ствол доставили на фанерную фабрику, то под корой, на уровне роста человека, нашли эту резьбу. Но дата была — 1904. Значит, через этот остров еще до того, как там побывал Ленин, проходил не один русский революционер.

Впрочем, и после этот путь не был для них закрыт.