Каждый норвежец со школьной скамьи знает трогательную и трагическую поэму Ибсена «Терье Викен» о временах наполеоновских войн, когда английский флот блокировал берега Норвегии. Народ изнывал от лишений и голода. И тогда, чтобы спасти свою семью от голодной смерти, рыбак Терье Викен на своей шлюпке хотел провезти издалека мешок с мукой. Его настигли англичане и бросили в море драгоценный груз. Дети и жена Терье Викена умерли. Но Фритьоф Нансен хорошо знал, что такое блокада, не только из поэмы норвежского классика и по учебникам истории. Ему самому ценой больших усилий и унижений удалось спасти своих земляков от блокады в 1917 году, за год до того, как все ее беды и ужасы были обрушены странами Антанты на советский народ.

В годы первой мировой войны Норвегия почти весь нужный ей хлеб получала из США. Однако в 1917 году Соединенные Штаты вступили в войну и прекратили экспорт в нейтральные страны.

В Норвегии начался голод. Хлеб часто не выдавали даже по карточкам. Дошло до того, что белая мука стала продаваться в аптеках по рецептам.

И тогда стортинг послал Нансена в Вашингтон, надеясь на его энергию и популярность среди американцев.

Правительство США соглашалось продать хлеб Норвегии при условии, что норвежские суда будут работать лишь на Америку, а рыбаки перестанут продавать рыбу Германии. Но это означало расторжение торгового договора с Германией, отказ от нейтралитета и войну с ней.

США не шли ни на какие уступки: расширение театра военных действий было им выгодно.

Нансен стоял на своем: лучше голод, чем война!

При всей своей популярности почти девять месяцев пришлось ему вести поединок с дипломатической машиной США, чтобы подписать с Вашингтоном договор о поставках хлеба, получивший название «Нансеновского договора».

Дочь Нансена Лив, именем которой он в свое время назвал один из островов Ледовитого океана, была с отцом в Вашингтоне.

Она вспоминала, как однажды он вернулся из госдепартамента в гостиницу вне себя от негодования:

«Эти господа американцы хотят получить точные сведения о будущей норвежской политике, прежде чем помогать нам… и представь, они искренне удивились, когда я сказал, что норвежская политика — внутреннее дело самих норвежцев».

Но, как бы хорошо ни представлял Нансен, что такое блокада и как страдает от нее ни в чем не повинный народ, даже он был до слез потрясен тем, что увидел в Поволжье, исколесив пораженные голодом Саратовскую и Самарскую губернии.

«Он, который видел Северный полюс, видел вечные льды, был в атмосфере настоящих холодов, — говорил оратор на IX съезде Советов, — даже он не выдержал и, вернувшись с мест голода, на Брюссельской и других конференциях заговорил языком самого пламенного агитатора и бросил в лицо этим расчетливым ростовщикам именно то, что мы думали, и то, что сказали бы мы, если бы были на этих конференциях. Все наше презрение, всю нашу ненависть к хищникам, издевающимся над несчастьем и страданием великого народа, выразил этот благородный человек, деятель и мыслитель, которого не забудет, конечно, никогда русский народ и в лучшие моменты своей истории».

И если Нансену не удалось побывать со своим верным другом Свердрупом, как мечтали они, на Южном полюсе, то в благородной помощи революционной России они оказались вместе.

В те дни, когда Нансен по всему миру собирал средства для Поволжья, его друг и соратник капитан Отто Свердруп по приглашению Ленина руководил первой Карской экспедицией, на судах которой был груз — семена, сельскохозяйственные орудия, товары, предназначенные для Сибири.

Ему, как и Нансену, не удалось избежать клеветы буржуазных газет, утверждавших, что Свердруп транспортировал в Сибирь оружие для Красной Армии.

На одном из судов, доставивших товары из Норвегии в Архангельск, служил юнгой Юст Липпе, ставший затем одним из организаторов комсомола Норвегии, а затем и заместителем председателя Норвежской компартии.

— Это вы знаете? — И Сигурд Эвенсмуу кладет на стол передо мной фотокопию послания гражданину Фритьофу Нансену, единогласно принятого IX Всероссийским съездом Советов:

«IX Всероссийский съезд Советов, ознакомившись с вашими благородными усилиями спасти гибнущих крестьян Поволжья, выражает вам глубочайшую признательность от имени миллионов трудящихся населения РСФСР. Русский народ сохранит в своей памяти имя великого ученого, исследователя и гражданина Ф. Нансена, героически пробивавшего путь через вечные льды мертвого Севера, но оказавшегося бессильным преодолеть безграничную жестокость, своекорыстие и бездушие правящих классов капиталистических стран.

Председатель IX Съезда Советов М. Калинин».

— Да, я знаю об этом послании. Пожалуй, нет другого иностранца, который был бы удостоен такой почетной грамоты. За нее голосовал Ленин. Ведь он был делегатом и основным докладчиком на съезде.

Но, как говорит пословица, долг платежом красен! О, я знаю, чем бы я закончил этот фильм!

В Финмарк с боями, освобождая север Норвегии от нацистов, входят наши войска.

Отступая, немцы все обрекли огню. Продовольственные склады — увезти их они не успели — уничтожены. Население обречено на голодную смерть. Помню кусок неправдоподобно белой, липкой дороги. Из разбитого и сожженного склада вытекло и растеклось по шоссе сгущенное молоко. Шины автомобилей липнут, оставляя следы в этой клейкой массе, норвежские детишки ложечками стараются собрать в тарелки и кувшинчики «манну небесную».

Весь улов норвежские рыбаки вынуждены были отдавать немцам. Рыба немедленно отправлялась в Германию, и только десятая часть продавалась местному населению и тем же рыбакам по очень высокой цене.

Отступая, немцы пробили во всех рыбацких лодках днища. На всем побережье я видел одну только целую лодку. Это стало бедствием сотен семейств рыбаков.

— Почему же вы отдавали весь улов немцам?

— Когда бот приходил с лова, немецкий приемщик уже стоял на пирсе. Если ему не сдашь рыбы, не получишь горючего для мотобота, не получишь хлебной карточки, — рассказывают наперебой рыбаки.

А хлеба они получали полтора кило в неделю. И, отступая, немцы сожгли амбары с мукой.

Наши бойцы всюду делились хлебом с жителями Финмарка.

Помню колонну военных грузовиков, идущих ночью с притушенными фарами по ухабам разбитой фронтовой дороги от Мурманска, среди сопок Заполярья. Не снаряды везут они, а муку, консервы, продовольствие, которое наше командование распорядилось раздать населению. И среди красноармейцев есть саратовские парни, самарские — те, которым помогла выжить в год страшной послеблокадной засухи поддержка Нансена.

А Карельский фронт передал представителям Киркенесского муниципалитета для населения из фронтовых ресурсов три вагона муки, вагон рыбы, тридцать восемь тонн хлеба и сухарей, двадцать пять тонн овощей, четыре с половиной тонны масла, одиннадцать тонн мяса и много другого продовольствия, консервов!

Кажется, не так уж и много! Но тогда для испытывавшего во всем нужду городка, население которого не достигало и четырех тысяч человек, эти цифры звучали более духоподъемно, чем самая лучшая музыка!..

Армейские медпункты обслуживали местное население. Несколько военных автомашин были отданы в распоряжение муниципалитета. Ему же были переданы те склады немецкого продовольствия и медикаментов, которые гитлеровцы не успели сжечь…

Вновь назначенный военный комендант Киркенесса, полковник, носил странную фамилию Лукин-Григэ. Эту вторую фамилию, Григэ, простой сибирский паренек Лукин, влюбленный в музыку норвежского Орфея, присоединил к своей фамилии еще в годы гражданской войны, когда он вступил добровольцем в Красную Армию. А «э» оборотное на конце — первая буква имени «Эдвард».

Не думал, не гадал он тогда, что будет советским военным комендантом первого освобожденного города на родине любимого композитора…

— Сколько советских людей погибло, освобождая Финмарк? — словно угадав мои мысли, спрашивает собеседник.

Много! Очень много! Никогда не забыть мне скромных солдатских могил с красными фанерными пирамидками, увенчанными жестяной пятиконечной звездой, в мерзлых болотцах Заполярья, на каменистых сопках.