Ф. Кафке
«... — Выпей немного чаю, — сказал я, — он совсем горячий.
Она взяла стакан. Я смотрел, как она пила.
— Черт его знает, Пат, что это сегодня стряслось со мной.
— Я знаю что, — ответила она.
— Да? А я не знаю.
— Да и не к чему, Робби. Ты и без того знаешь слишком много, чтобы быть по-настоящему счастливым.
— Может быть, — сказал я. — Но нельзя же так — с тех пор, как мы знакомы, я ста новлюсь все более ребячливым.
— Нет, можно! Это лучше, чем если бы ты делался все более разумным.
— Тоже довод, — сказал я. — У тебя замечательная манера помогать мне выпутываться из затруднительных положений. Впрочем, у тебя могут быть свои соображения на этот счет.
Она поставила стакан на стол. Я стоял, прислонившись к кровати. У меня было такое чувство, будто я приехал домой после долгого, трудного путешествия...»
Нет, подумал он, нет — так дело не пойдет. Ремарк, конечно, это хорошо, но так не пойдет. Сколько же можно, в самом деле!
Он встал и загнанно забегал по комнате. Руки тряслись в нервном напряжении. Он не может здесь больше сидеть. Не может!
Дрожащей рукой он распечатал пачку и закурил. Тьфу, черт! Тут же бросил. Нет, так нельзя.
Может, одеться? Выйти? Сладкое чувство опасности охватило его. Дрожь в руках все усиливалась.
Он стал одеваться. Разум, однако, не хотел отступать. Разум пытался запугать его.
Ты чувствуешь в себе силы выйти на улицу? В праздничную ночь? Когда еще никто не спит — включая пьяных легавых, а на улице — ни души? Ты давно не был в участке? Тебя давно не били в тюрьме?
Он на секунду остановился и представил себя входящим в камеру. С лязгом закрывалась за спиной дверь. Зеки оглядывались на новенького. Даже себе побоялся признаться он в той мысли, что тенью — только тенью — промелькнула в сознании: лучше уж в тюрьме, чем так...
Холода он не почувствовал. Нервное напряжение нашло наконец выход — в движении, в мышечной активности. Быстро и легко бежал он по улице. Ему стало жарко. Так жарко, что даже пистолет в кармане куртки не холодил привычно руку — наоборот, нагрелся сам.
Во многих окнах еще горел свет. На отдаленных шоссе с шумом проносились машины. Встречались — чаще, чаще, чем обычно — прохожие. Вид у них был, однако, испуганный.
Болото, подумал он с ненавистью, грязное мещанское болото. Впрочем, сам залез в этот район.
Подсознание, тренированное долгими годами подполья, вдруг приказало: стой!
Он остановился, прислонившись к стене, и стал озираться. Что такое? Опасность? Мигалка? Он привык верить своему подсознанию. Особенно после практики АТ и ТМ. В мозгу с фотографической четкостью возникла на секунду страница текста: «За пять лет, с 1971 по 1975, я лично перепробовал весть винегрет Нового сознания...» Я тоже, Джерри, я тоже... Черт, так в чем же дело?
Он стал медленно, внимательно и методично осматривать улицу. Предположим, кто-то застыл сейчас одновременно со мной. Предположим. Где? Кто? Зачем? Я сейчас — удобная мишень? Бесспорно — если знать, где я замер. Рука автоматически спустила предохранитель. Что делать? Прыгнуть вперед — до угла? Нет, не дури — может, здесь что-то другое.
Ах ты, дьявол, подумал он, понять бы, что ему не понравилось, моему подсознанию. Способно ли оно ошибиться? Бесспорно. А ошибается ли разум? Несомненно.
Он еще раз внимательно осмотрелся вокруг. Что-то похожее на догадку мелькнуло у него в голове. Погоди, погоди, подумал он, а куда, собственно, я бежал, в какой район города?
Так, давай-ка сосредоточимся. Город я знаю хорошо, по необходимости, конечно. Разумеется, дома в нем одинаковые, разумеется. Разумеется, улицы похожи одна на другую, разумеется. Добавь, что сейчас ночь. Темно. Может быть, я путаю?
Он оторвался от стены и быстро прошел в щель между домами.
Он не путал. Подсознание не обмануло его. Более того, видимо, он инстинктивно выбрал именно это направление.
Как-то болезненно сладко, забыто уже, защемило внутри. С безошибочной точностью он нашел окна. Окна горели. С каким-то порочным любопытством он впился в них взглядом. С этой точки он никогда их не видел. Он здесь просто никогда не ходил. И как он догадался только, черт возьми!
Празднуют, подумал он, отмечают...
Не осознавая, что он делает, он пошел к дому. Празднуете, значит, празднуете...
Дорогу вдруг перегородил невысокий заборчик. Что за черт? Он глянул за заборчик. Яма. За ямой — песок. Внизу — вроде какие-то трубы.
Он остановился. Препятствие вернуло его к реальности. «Куда это я понесся?» — подумал он.
Он отошел под окна и задрал голову. За занавесками мелькали тени. Почти весь дом спал, как ни странно. Он пошарил взглядом по окнам, по всем пяти этажам, и еще раз подивился странной прихоти тех, на чьи деньги был построен дом. Мало того, что они поставили его в этом мещанском райончике, так еще и развернули не в высоту, а в длину — дом был точь-в-точь положенный на бок небоскреб: длинный до несуразного и всего пятиэтажный. Вдобавок ко всему, в нем не было лифта. Впрочем, вспомнилось ему, в те времена, когда этот дом строили, район считался тихим местом, где почти отсутствовала преступность. Память вдруг подсунула дурацкую ассоциацию: вспомнилось, что где-то у Конан Дойля Шерлок Холмс говорил своему доверчивому спутнику, что самые чудовищные преступления совершаются именно в таких тихих и благопристойных местах. Что до высоты, то они, должно быть, ее боялись (или уже тогда все стремились быть «ближе к природе»?). А лифты они не поставили, надо полагать, заботясь о собственном здоровье.
Он еще раз посмотрел на те же окна. За шторами явно танцевали. Странно как-то танцевали — так, как стал бы танцевать он. Изломанные тени бились в экстазе, длинно мотаясь, вскидывая руки...
Внутри него словно что-то щелкнуло — и он бегом бросился вокруг дома, к подъезду.
Контрольное устройство двери, как ни странно, помнило его и беспрепятственно пропустило. В одно мгновение, как ему показалось, достиг он пятого этажа. Прижался ухом к двери. Впрочем, мог бы и не прижиматься. Слышно все было и так. Однако, подумалось ему, однако, с чего же это шум-то такой. Просто как в молодости... Тоскливая боль родилась в мозгу и стала расползаться по всему телу.
За дверью вновь ударила музыка. Манфред Мэнн, с удивлением констатировал он, «Up the Junction». Да что же это происходит? Он прислонился спиной к двери, со сладостной болью возвращения впитывая в себя музыку.
Кто-то ударил в дверь изнутри. Взрыв хохота. Он отскочил.
Из-за двери доносились радостные крики, смех, топот, ритмичное прихлопывание в ладоши. Там танцевали, ей-богу, танцевали.
Они, понял он, они. Те самые однокашники, к которым его так и не допустили. Глубоко законспирированные, настороженные, тесно спаянные в своем нонконформизме. Целы ведь, черти, целы!
Он бросился вниз по ступенькам. «Зеро! Зеро! — кричал внутри него чей-то голос. — Ты выиграл! Зеро!» В голове кружился поток мыслей. «Lay, lady, lay!» — пел он, видимо, в полный голос, не замечая этого.
Телефон, телефон, вот что ему нужно. «Let’s take а chance!» — пел он. Он вскочил в телефонную будку. «Stay, lady, stay!» Лихорадочно набрал номер.
Никого нет.
В холодном гневе смотрел он на трубку. Нет, никого нет. Никто не отзывается.
— Ах он, гад! — сказал он в трубку и почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. — Скотина. Неужели празднует? Собака. Неужели пьет где-то? Сука ты этакая. Тоже мне — гошист.
Он потерянно вышел из будки и в бессильной тоске посмотрел на окружающие дома.
— Ну, что? — сказал он громко самому себе. — Что теперь тебе подскажет твое несчастное сознание?
«Что ты еще не все попробовал», — сказал вдруг где-то внутри него какой-то чужой, отстраненный голос.
Он медленно пошел назад к дому и тут с изумлением почувствовал, что заводится. Ощущение невероятной собранности вливалось в него. Собранности и мобилизованности. Вновь зазвучала внутри музыка. Вновь Дилан. «Rainy Day Woman». Странно чувствовал он себя. Так, словно он вновь был молодым, прежним. Так, словно он только вчера наслаждался тем, что эпатировал окружающих, с легкостью необычайной наживал друзей и врагов и запоминался накрепко с первой же встречи. Тогда про него говорили: «Он сумасшедший»! С тех пор все изменилось. Теперь про него предпочитали говорить: «Особо опасен». Так же, впрочем, и писать. Вплоть до объявлений о его розыске. И окружающих он больше не эпатировал — он научился не привлекать к себе внимания и достиг в этом подлом искусстве изрядных высот. Так же, как и в искусстве не запоминаться при случайных — и даже неоднократных — встречах. И друзей с врагами он с прежней легкостью уже не наживал. Враги были по большей части уже постоянные и все, как назло, опасные. А вот друзья... Измены всякий помнит особенно хорошо. Он не был исключением. Не был исключением и в другом — так же хорошо, как измены, запоминаются потери. Он наизусть помнил всех погибших друзей. Знал, где кто лежит, на каком кладбище. Некоторых он хоронил своими руками. И даже научился — заставил себя через «не могу» — писать некрологи. А еще были: побои (в камере и при аресте); обвинения в убийстве (четыре раза) и изнасиловании (один) — слава богу, оправдали; колотые раны; сотрясение мозга (водомет); отравление слезоточивым газом; образцовая тюрьма; сумасшедший дом (господи, думал ли он, читая «Гнездо кукушки»...).
С тринадцати лет, как ощутил он себя непохожим на других, с беспощадной неумолимостью стремился он к своему нынешнему состоянию. Тогда, впрочем, были иные времена, и он был совсем не одинок. Что-то носилось в воздухе. Издалека замечал он единомышленников. Как магнитом их тянуло друг к другу. И везде — как вспомнишь — было одно и то же: лозунги на стенах, чадящие автопокрышки, листовки со смазанным текстом, биг-бит и поголовные цитаты из Сартра.
Однажды он почувствовал, что устал от трепа. Бланкизм, необланкизм... Анархизм, неоанархизм... Марксизм, неомарксизм... Ярлыки. Бесконечная говорильня. Опротивело. Он создал свою организацию. С легкостью феноменальной и наивностью поразительной. Через год она рассыпалась. Клявшиеся в любви братья возненавидели друг друга. Одна часть ушла в глубокое подполье и недолго развлекалась взрывами бомб в туалетах госучреждений. Другая — ударилась в педагогику и, обрастая детьми и жиром, бесконечно обсуждала одну и ту же тему: почему их новейшие педагогические открытия никаких плодов не дают? Третьи увлеклись дзеном.
Он создал новую организацию и пышно назвал её партией. Это тоже оказалось несложно. У него уже было ИМЯ. Но и это имя ему не помогло. И года не прошло — лидерство в партии захватили анархисты. И партия самораспустилась на том основании, что всякая иерархическая структура — зло.
С оптимизмом юности стал он создавать третью организацию. И тут встретил людей с судьбами, дублировавшими его собственную, — и потому понимавшими его с полуслова. Они разработали план действий. Хороший план. Блестящий план... Лишь вырвавшись из сумасшедшего дома, узнал он о страшном разгроме, постигшем их совместное детище. Его друзей убивали в собственных домах — в ванных, в постелях. Хватали на улицах, на работе, в студенческих аудиториях. Перебежчики и трусы кинулись врассыпную, всплыли провокаторы — и ненасытные глотки тюрем и сумасшедших домов получили новую порцию.
Он пришел из сумасшедшего дома с искалеченной, измененной психикой. От его анархического оптимизма не осталось и следа. Верный себе, подвел он под свое отчаяние изощреннейшую теоретическую базу. Немножко от Хайдеггера да немножко от Ортеги... Вот когда пригодился ему интерес к экзистенциализму. Вот когда сыграло с ним дурную шутку его несчастное сознание. Попытки самоубийства сменялись глубочайшей — многомесячной — апатией. С ужасом смотрели на пего те, кто ещё вчера им восхищался. Тут открыл он, что презрение легче всего настигает именно того, кем прежде восторгались. Один за другим покидали его те, кто ещё был с ним... А власти уже искали его. Приходилось менять одну квартиру за другой. А искалеченный мозг всё бился в чудовищной паутине безумия...
Он вновь поднимался по лестнице. На третьем этаже его внимание привлекли крики из-за двери. Он остановился. Послышались озверелая ругань и звон разбиваемой посуды.
— Давайте, ребята, давайте, — сказал он, одобрительно покачивая головой. — Туда вам и дорога.
Пятый. Музыка в квартире сменилась. Он прислушался. Нет, это уже была не запись. В квартире пели под гитару. Пели «The Answer Is the Blowin' in the Wind»... Теперь он уже не сомневался в правильности своей догадки. Это они. Это чудо. Это невероятное везение. Немыслимое везение. Последний, возможно, раз, бог знает почему и зачем, пришли они сюда — в квартиру, хозяйка которой давно сменила радикальные убеждения своей молодости на убогий мещанский уют сегодняшнего дня. Ну, впрочем, они-то пришли — ладно. Позвала опа их — они и пришли. Однокашница как-никак. Но только второй раз такое уже не повторится. Они — из другого мира. Они ей не нужны.
Значит — сегодня. Сегодня или никогда. «It's Now or Never». Единственная возможность. Последний шанс.
Значит — он должен. Должен дозвониться Бэзу. Бэз был еще одним, кто знал о существовании этой компании. Он не мог не понять, какое это везение — нарваться на них вот так. Тем более — только Бэз мог войти с ними в контакт. Элиз его не знала.
Он снова побежал вниз — к другой будке. «Бэз, Бэз, — умолял он в какой-то тайной надежде, — вернись, вернись же!»
Он не видел Бэза много лет. Со времен той дикой, глупой ссоры. Ссоры, в которой оба были неправы, конечно, и все же более неправ был он, Эл. Бэз, впрочем, тоже был хорош — его послушать, так у него, Эла, уже и права на личную жизнь не оставалось. Вульгарный социологизм какой-то! Фанатизм изувера! Но сейчас он осознавал, что и Бэза можно было понять. И, уж во всяком случае, не доводить дело до разрыва. Ведь столько лет, столько лет вместе... Alter ego...
Телефонная будка. Только бы он был, только бы он был... В одном можно не сомневаться: Бэз поймет и придет на помощь. Только бы он был.
Нету.
Ладно. Пойдем назад.
Он чувствовал все большее и большее возбуждение. На легавых бы не нарваться. Ведь за наркоту примут.
Так, говорил он себе, стоя в подъезде, на площадке первого этажа. Что же делать будем? Что вообще можно сделать? Установить контакт с ними надо? Надо. Но как? Открыто туда не пойдешь — хозяйка не пустит. Это точно. Черт, да впрочем и по-другому никак не получится — ведь Элиз узнает. И сразу поймет, кто это. А уж там она постарается, такого наговорит. Это наверняка. Если уж ТОГДА она сделала все, чтобы они не встретились, то теперь... Тут на секунду пронеслись у него перед мысленным взором эти светлые — до седины — волосы, бледные-бледные губы, голубенькая жилка на переносице...
— У-у! — застонал он и забил кулаком по стене. Боль прогнала видение.
Ну ладно, вновь принялся размышлять он, создавать новую оппозицию надо? Надо. Конечно, надо — особенно сейчас, в эти проклятые, железобетонные, дебильные годы, годы всеобщей тоски и повального пьянства. Надо. Так, хорошо. Средства есть? Нет. Ну, и черт с ними — были бы люди. Оружие есть? Нет. Ладно, дело наживное. Были бы люди. То же и типография. Люди, люди нужны...
— Где же Бэз-то?! — чуть не вслух закричал он и снова кинулся к телефонной будке.
Бэза не было.
Внезапно налетевший ветер ударил в лицо и даже остановил на секунду. Он почувствовал, что его бьет колотун. По мокрой, мгновенно похолодевшей спине ползли новые — горячие — капли пота. Он бросился назад. Зачем — он уже и сам не знал. Его трясло.
Итак, окна. Горят — всё в порядке. Ан, нет — одно погасло. Черт — расходятся!
Он побежал к подъезду. По дороге ему дважды встретились веселые группки пьяных горожан. Группки шарахались от него. Сзади слышалась ругань.
— У-у, суки! — с ненавистью пробурчал он, вбегая в подъезд. Ему подумалось вдруг, что по-настоящему праздновать у нас умеет только обыватель. Взбегая по ступенькам, он с ненавистью глядел вверх. Его трясло всё сильнее. Зубы клацали.
Обыватель, думал он, обыватель. Человек с улицы. Ну, хорошо. Если обыватель умеет гулять, то что же мы умеем? — Портить ему настроение, услужливо подсказал внутренний голос.
Эл с ненавистью глядел на дверь этой проклятой квартиры, и вдруг сознание его словно раздвоилось. Один стоял на лестничной клетке и смотрел, трясясь, на ненавистную дверь, а другой — был внутри.
Внутри веселились.
И тут дверь распахивалась — и в квартиру врывалась толпа легавых. И он, Эл, вместе с легавыми.
— Всем к стене! — орали легавые. — Руки за голову! — И сгоняли гостей прикладами в один угол.
Сержант, медленно оборачиваясь к Элу, как бы нехотя спрашивал пропитым — обязательно пропитым — голосом:
— Ну, так где же тайник?
— В углу, — отвечал Эл, втайне веселясь.
— В котором углу?
— Не помню. — Эл смеялся уже открыто.
Сержант размахивался и бил его по лицу.
— Ей-богу, сержант, не помню... В углу... — закатывался Эл ещё сильнее.
Сержант багровел, а затем орал неожиданно зычным голосом:
— Проверить углы!
Летели к черту ковры, валилась мебель. Легавые начинали долбить углы.
Гостей выгоняли из угла на середину большой комнаты — под дула автоматов — и там они, трясясь, с ужасом следили за разрушением квартиры, за посягательством Закона на Священный Принцип Частной Собственности.
Эл сидел развалясь на стуле и хохотал. Наручники нисколько не мешали ему.
— Сержант, — вызывающе спрашивал он, — хочешь знать, кто самые весёлые люди на свете?
Сержант недовольно оборачивался.
— Ну и кто?
— Левые экстремисты. Потому что они могут веселиться даже тогда — и ИМЕННО тогда — когда всем остальным тошно...
Эл вдруг очнулся. Нет, парень, да что это ты? Ну, понятно, квартира мещанская, хозяйка... но гости, гости!
Он тихо завыл — как от зубной боли — и закружился по площадке. Он чувствовал себя способным, казалось, сделать что угодно, но что, что тут можно сделать? Сейчас они разойдутся — и всё. Всё. Конец.
Он прижался к двери, с трудом сдерживая чудовищное нервное напряжение. Его трясло. Трясло так, что казалось, дверь начала вибрировать в такт ему.
За дверью был тихий шум, негромкие голоса.
Расходятся, с ужасом понял он, расходятся...
Он отскочил от двери и замер, ощущая дикую боль в каждой клетке тела. Чувство полной, тотальной безнадежности обрушилось на него. И тут — впервые за много лет — он почувствовал, что действительно МОЖЕТ ВСЁ. Он вновь был в том старом, забытом уже состоянии, в каком в молодости — до сумасшедшего дома — он писал листовки и стихи. В таком состоянии — состоянии божественного транса — творили Байрон и Гёте.
А сейчас всё напрасно, всё!
Тяжелая, тягучая волна ударила в голову — и свет лампы под потолком, казалось, покраснел и померк.
С искаженным болью и отчаянием лицом глянул он на эту ненавистную дверь.
Проклятая дверь!
И он увидел вдруг, как с треском, выламывая за собой короб, вырывая петли, падает внутрь квартиры окаянная дверь. И увидел замершие, перекошенные ужасом и изумлением бородатые лица в квартире, открытые в крике рты...
Страшная боль пронзила его прямо в сердце откуда-то снизу и под лопатку. Сразу не хватило воздуха и мутно дрогнул мир. Непроизвольно он схватился рукой за сердце и, пытаясь что-то крикнуть, стал оседать на пол.
И он еще успел увидеть ее глаза, переполненные уже не удивлением, а испугом и болью, болью — и состраданием. Состраданием и — любовью.
И он ещё успел услышать чей-то изумленный и восхищенный вопль: «Да это же Бешеный Эл!» — и увидеть людей, в мучительном отчаянии кинувшихся к нему на помощь.
11 августа 1985 — 10 июня 1995