В тысяча пятьдесят четвертом году патриарх Константинополя и Папа Римский прокляли друг друга. После этого в обеих церквах не осталось ничего святого. И ими завладел сатана. Я убежден в этом.

По узким тропинкам и заброшенным дорогам, через болота и сырые, поросшие деревьями склоны, покоряя и огибая вершины, с ночевками на открытой местности или в полуразрушенных домах Херити вел свой отряд к Дублину. Восемнадцать дней шли они до подножия Уиклоу, еще девять дней кружили в поисках дороги с северо-востока, где их не ждали. За время пути им не встретилась ни одна живая душа.

Для Джона путешествие превратилось в непрестанный, тщательно продуманный поединок с Херити. Любой, самый безобидный разговор мог оказаться опасным. Однажды в полдень они проходили мимо покосившейся таблички с единственной надписью: «Гарретстаун». Было холодно. Влажный ветер хлестал по склонам гор, и Джону ужасно захотелось надеть что-нибудь более теплое, чем свитер.

— Некоторые вещи на этой земле происходят без всякой причины, — внезапно сказал Херити, искоса поглядывая на Джона. Лысая голова Джона выглядела странно на фоне сильно отросших усов и бород спорщиков.

— Какие вещи? — спросил Джон.

— Например, резня собак в Килдэр Хант. Это подло — обрекать бессловесных тварей на страдания, вызванные безответственными людьми.

Сзади послышался голос отца Майкла:

— Килдэр Хант — это чисто английское явление.

— Я был там, — сказал Херити. — Возможно, вы и правы, отец. Но это была провокация — толпа Ханта не понимала, как легко дьявол может завладеть душами окружающих.

Джон кивнул, воспользовавшись возможностью послать укол Херити.

— Так же, как кто-то спровоцировал О'Нейла?

Херити не попался на эту удочку и некоторое время шел молча. Отец Майкл приблизился, когда они вышли на узкую дорогу с открытым грунтом. Было слышно, как мальчик позади идет-по их следам.

— Я подумал о том же! — сказал отец Майкл. Он с удивлением посмотрел на Джона. — Глупость людей находится за пределами моего понимания.

— Что-то вроде желания возобновить конное шоу в Дублине? — спросил Херити, и голос его «был полон лукавства. Он посмотрел на Джона, и тот оказался меж двух огней: идущие рядом мужчины буквально сверлили его взглядом.

— Это была попытка вернуть добрые начинания, — подал реплику отец Майкл, но внимание его все еще было приковано к Джону.

— Обычное дело! — сказал Херити, глядя поверх голов. — Будто ничего позорного там и не было. Расскажи об этом, отец. Ты был там.

Они прошли в полном молчании примерно пятьдесят шагов, пока отец Майкл ответил. В этот момент он больше не смотрел на Джона, а уставился На землю под ногами.

— Шел мелкий дождь, — сказал отец Майкл. — Мы пришли туда, когда толпа уже разошлась. Только некоторые остались, и я видел, как они уходили. Кто-то нес обувь, кто-то — одежду. Я запомнил мужчину, у которого на одной руке висело прекрасное пальто, а на другой — окровавленные брюки для верховой езды. При этом он странно усмехался.

Голос отца Майкла был низким и каким-то далеким, будто он пытался пересказать что-то, виденное им в далекой стране, диковину из жизни языческих народов, а не событие, произошедшее в цивилизованной Ирландии.

Дорога теперь шла под уклон, и четверка путников увидала внизу мост. Мутный поток воды прокладывал себе путь через камыш, растущий под ним.

— Повсюду на земле были тела, — продолжал отец Майкл. — Люди… мертвые лошади… засохшая кровь. Негде даже помолиться, они все кресты переплавили в металл. Не осталось ни одного кольца. Чтобы снять украшения, отрезали пальцы. Я стоял на коленях в грязи и плакал.

— Но кто сделал все это? — спросил Джон.

— Толпа, — ответил Херити.

Джон завороженно смотрел на отца Майкла. Он представил себе священника, созерцающего мертвые тела участников и зрителей конного шоу. Простые слова отца Майкла рисовали страшные картины в его мозгу.

— Они даже сняли почти всю обувь и чулки, — говорил священник. — Обувь и чулки… Зачем они это сделали?

Видение голых ног, вытянувшихся в грязном месиве, как последний жест утерянной человечности, странно взволновало Джона. Он почувствовал, что очень растроган, и не только монотонным рассказом отца Майкла о дикой жестокости. «Что-то еще, кроме жизни, ушло из Ирландии вместе с этими мертвыми», — подумалось Джону. Он даже почувствовал, что О'Нейл-Внутри уже не ликует. Да, интерес — завораживающий интерес, но нет особенной радости. Пожалуй, это было удовлетворение, то, что чувствовал О'Нейл-Внутри, нечто вроде довольства.

Джон понял, что существует огромная и весьма существенная разница между счастьем и удовлетворением. О'Нейл-Внутри мог быть удовлетворен тем, что было сделано, даже если это не принесло ему счастья.

— Что ты чувствуешь теперь, Джон? — спросил Херити.

— Это не приносит мне радости, — ответил Джон.

— Черный день, — добавил отец Майкл.

— Сейчас ты выслушаешь его? — поинтересовался Херити. — Единственными католиками там были машинисты и конюхи, люди тяжелого физического труда. Кучка помещиков-протестантов ответила за свои злодеяния, а священник расстроен.

Голос отца Майкла зазвучал громче.

— Они были убиты! Зарезаны, как скот — ножами, вилками, забиты до смерти или задушены голыми руками. Не было ни единого выстрела.

Херити посмотрел на Джона.

— У тебя нет мыслей по поводу того, что могло бы Произойти, появись среди нас сумасшедший О'Нейл?

Джон почувствовал, как молча напрягся О'Нейл-Внутри.

— Все эти смерти и без всякой причины, — продолжал Херити. — Ах да, причина была, но я соглашусь со священником: лучше было этого не делать. — Херити посмотрел на отца Майкла. — Но ведь вас весьма заворожила эта картина смерти, не правда ли, святой отец? Хороший повод помолиться, стоя на коленях в грязи.

Отец Майкл шел, с трудом переставляя ноги и не отрывая глаз от земли. Внезапно он вздрогнул.

Джон посмотрел на священника и понял, что слова Херити попали в цель. Да, отец Майкл, так же, как и его церковь, относился к смерти с любовью и ненавистью. Она была для него источником могущества как для священника, но-внутреннее человеческое «я» тоже нельзя сбрасывать со счетов. Не больше, чем мог О'Нейл-Внутри. Смерть была окончательным разрушением, той степенью человеческой слабости, которая поднималась от одной иллюзии к другой, но абсолютной власти этого вмешательства нельзя избежать.

Херити смог увидеть самые сокровенные мысли!

— Это полезно, — сказал Херити, — слушать голос человека, не видя его лица. — Он снова наклонился вперед, чтобы посмотреть на священника. — Я слушал вас, Майкл Фланнери. Вы говорили об этой кровавой резне и ни слова о том, что вы понимаете наконец, почему я плюю на вашу Церковь?

Отец Майкл не ответил.

Херити ухмыльнулся и опять переключился на созерцание дороги. Было слышно, как идущий позади мальчик отбрасывает ногами камни в кустарник. Они теперь поднялись на возвышенность над потоком и увидели длинный склон там, где дорога терялась в непроходимых зарослях вечнозеленых деревьев.

— Вы сами видите, отец, — сказал Херити, — что труднее всего быть покинутым Богом. Он отказался от меня, но я от него не отказывался. Они забрали у меня религию!

В глазах отца Майкла заблестели слезы. Он подумал: «Да, Джозеф Херити, я понимаю, о чем ты. Я знаю всю эту физиологию, ко горой меня обучили в семинарии. Ты скажешь, что Церковь заменяет мне секс. Это та любовь, которую я никогда не смог бы найти у женщины. О, я понимаю тебя. Это новая Церковь, которую, по твоему мнению, мы имеем, а не женщина для любого из нас».

Сам не зная почему, отец Майкл почувствовал, что слова Херити прибавили ему сил.

— Спасибо тебе, Джозеф, — сказал он.

— Спасибо мне? Что вы такое говорите? — голос Херити был полон оскорбленного достоинства.

— Я думал, что одинок, — сказал отец Майкл. — Но теперь вижу, что нет. За это я и благодарю тебя.

— Что за ерунда, — проворчал Херити.

Некоторое время он шел, сердито насупившись, но затем хитро усмехнулся.

— Вы просто растеряны, отец, — сказал он. — Мы никогда не будем вместе.

Джон увидел по лицу Херити, что тот забавляется. Но отец Майкл… растерян? Херити явно злорадствовал из-за чьей-либо растерянности. Может, ему нравилось и замешательство Ирландии? Нет… это противоречило Мотиву Херити. Чума разбередила неприкосновенное. Сознавая это, Джон понял с внезапной ясностью, что нашел ключ к Херити. Нашел то, что могло погубить человека.

«Нужно разрушить его веру в свой Мотив!»

Но это было именно то, что Херити попытался сделать с отцом Майклом. Как это могло быть слабостью Херити и… да, все-таки силой отца Майкла?

— Каковы твои политические убеждения, Джозеф? — спросил Джон.

— Мои убеждения? — Он усмехнулся. — Я либерал, да. Всегда им был.

— Он безбожный марксист, — вмешался отец Майкл.

— Это лучше, чем безбожный священник, — парировал Джозеф.

— Джон, ты знаешь что-нибудь о войне, которая длится вечно? — спросил отец Майкл.

— Закрой свою варежку, Майкл Фланнери, — проговорил Херити ровным и злым голосом.

— Никогда не слышал о ней, — ответил Джон священнику. Он почувствовал в Херити опасное спокойствие.

— Это «Провос», — сказал отец Майкл. Он посмотрел на Херити с мрачной усмешкой. — Препятствуйте любым соглашениям, убивайте тех, кто идет на компромисс. Терроризируйте миротворцев, бойкотируйте любые соглашения. Давайте людям только войну и насилие, смерть и террор, пока они не устанут от всего этого и не примут что угодно, даже безбожных марксистов.

— Вы вспомните, — буркнул Херити, — этот священник оплакивал заколотых помещиков на конном шоу в Дублине. Ненасытные капиталисты!

— Они были ненасытными, в самом деле, — ответил отец Майкл. — Я тебе это гарантирую. Именно жадность правит консерваторами. Но либералами движет зависть. А эти марксисты… — он пренебрежительно махнул рукой в сторону Херити. — …Все, что они хотят, — это сесть в кресла вельмож и строить из себя лордов перед другими. Интеллектуальные аристократы!

Джон почувствовал новую силу в голосе отца Майкла. Этот человек явно имел глубокие мощные корни и теперь вернулся к ним. Его могли преследовать сомнения, но сила, которую он получил в борьбе с ними, продолжала накапливаться. Она росла день ото дня.

— Теперь я знаю, как молиться за тебя. И я буду молиться за тебя, Джозеф Херити, — сказал отец Майкл.

Джон переводил взгляд с одного на другого и чувствовал огромное напряжение, нарастающее между соперниками.

Злобная ухмылка исказила рот Херити, но глаза оставались прежними. Он похлопал по ружью, висящему на ремне через плечо.

— Вот моя душа, отец. Молись за нее.

— На нашу землю выпустили дьявола, Джозеф, — прошептал отец Майкл.

Херити сохранял спокойствие, но в глазах его появилось диковатое выражение.

— Разве это дьявол?

— Дьявол, — повторил отец Майкл.

Все с тем же хладнокровным выражением Херити произнес:

— Смилуйся, сохрани, защити тебя от гоблина, пока ты спишь, — на лице его опять прорезался волчий оскал. — Это слова Роберта Херрика, отец. Теперь ты видишь, в чем преимущества классического образования?

— В богобоязни тоже есть преимущества, — голос отца Майкла был спокойным и уверенным.

— Некоторых явлений мы боимся именно потому, что они реальны, отец, — сказал Херити. — Некоторые явления — это просто иллюзия. Например, твоя замечательная Церковь, ее добренькие слова и маскарадные обряды. Жалкое подобие свободной жизни.

— А ты свободный человек, Джозеф? — спросил отец Майкл.

Херити побледнел и отвел глаза. Потом заговорил, глядя куда-то в сторону.

— Я более свободен, чем любой из вас. — Он осмотрел окрестности и уставился на Джона. — Я более свободен, чем Джон Гарреч О'Доннел вместе с тем ужасным, что он скрывает внутри себя.

Джон плотно сжал губы. Он почувствовал, как они судорожно подергиваются. БУДЬ ПРОКЛЯТ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК!

— Есть одни иллюзии и другие, — продолжил Херити. — Уверен, мы все знаем это.

Джон продолжал смотреть прямо перед собой. Он чувствовал напряженное внимание с обеих сторон. Была ли это иллюзия, в конце концов?

— Жалкое подобие жизни, — повторил Херити, и голос его зазвенел.

Джон посмотрел направо, ища поддержки у отца Майкла, но священник продолжал смотреть себе под ноги.

— Ты находишь свои иллюзии удобными, Джон? — спросил Херити. — Такими же, как иллюзии этого священника?

Джон почувствовал, как забеспокоился О'Нейл-Внутри. «Как я с этим справлюсь?» — спрашивал он. Было ли где-то место, где можно было это узнать? Он почувствовал, что постижение будет медленным… подобно, пожалуй, росту новой кожи. Неизменно постоянным, иногда требовательным, но никогда — назойливым. Оно присуще самому себе, и воспоминания были реальны.

Отец Майкл боролся со своим собственным дьяволом, разбуженным словами Херити. Хотя он знал, что эти слова были адресованы не ему, а бедной душе, идущей вместе с ними. Неужели в этом спокойном американце действительно спрятан безумец?

КАК МЫ ДОКАТИЛИСЬ ДО ТАКОГО? Этот вопрос мучал отца Майкла. Он вспомнил подвальную комнату в деревенской церквушке и фамилию Беллинспиттл, над которой смеялись янки. Это была его фамилия. Вспомнил чистую штукатурку на стенах — работу местного мастерового в угоду Господу.

Эти мысли давали отцу Майклу надежду на спасение в прошлом.

Белая, тщательно нанесенная штукатурка… Развешанные на стенах портреты в рамах — Иисус, Святая Мария, Матерь Божия, целая галерея служителей церкви, священный медальон на цепочке, задрапированный в красный бархат, в тяжелой раме под стеклом и с латунной табличкой внизу, с гордостью рассказывающей, что ее освящал сам Папа Пий.

В этом подвале стояли скамьи. Отец Майкл помнил, как его ноги не доставали до пола, когда он на них садился. Глаза его всегда натыкались на прибитую к впереди стоящей скамье дощечку: «Священной памяти Эйлина Метьюса (1896–1931). Любящие дети».

Каким далеким все это казалось теперь.

Джон был измучен молчанием своих спутников и даже их присутствием. Он хотел убежать, ринуться в поле, зарыться лицом в высокую траву и никогда больше не вставать.

Но Херити был слишком опасен!

«Все, что я делаю, он может увидеть. И увидеть от начала до конца».

— Ну что ж, пожалуй, мне не следует быть таким любопытным, — сказал Херити бесстрастным голосом, — буду следовать одной из заповедей.

У Джона пересохло в горле. Ему захотелось воды… или чего-нибудь более крепкого. Что у Херити в этом маленьком пластиковом кувшине? Он него часто несет виски, но он никогда не делится своими запасами. Джон отвернулся и увидел унылый силуэт мертвой сосны на горе. Дерево лежало на земле, и его обвивал плющ, похожий на одежду застывшей колдовской формы.

— Мы остановимся здесь, — сказал Херити.

Все послушно остановились.

Херити смотрел налево: его внимание привлек уютный домик всего в нескольких метрах от грязной дороги. На закрытой двери виднелась табличка: «Донки Хауз». Небольшой ручей шириной не более метра бежал мимо двери, тихо струясь по черным камням.

— Донки Хауз, — сказал Херити. Он снял ружье с предохранителя. — По-моему, прекрасно для таких, как мы, чтобы передохнуть. Разумеется, здесь никого нет. — Он перепрыгнул через ручей и заглянул в одно из окон.

— Грязный, но пустой, — заключил Джозеф. — Не звучит ли это как точная характеристика того, кто нам известен?