Ларри Гринберг — хороший телепат, имеющий опыт общения с нечеловеческим разумом. Но ему пришлось встретиться с инопланетной агрессивной силой, которая веками была направлена на то, чтобы повелевать любыми встреченными формами разума и делать их обладателей своими рабами. Ларри не только должен обрести себя, но и отвести угрозу от всей человеческой цивилизации.

* * *

Это всегда был миг — настолько краткий, что его не удавалось измерить, и притом тянувшийся слишком долго. В этот миг казалось, что каждый разум во Вселенной, когда-то существовавший или еще не возникший, обрушивает на тебя свои сильнейшие эмоции.

Потом все закончилось. Звезды снова сменились.

Даже для Кзанола, который был неплохим астрогатором, не имело смысла гадать, где сейчас находится корабль. На скорости 0,93 от световой, скорости, при которой усредненная масса Вселенной становится достаточно большой, чтобы позволить вход в гиперпространство, звезды неузнаваемы. Впереди они сверкают жгучей голубоватой белизной. Позади они тускло-красны, точно россыпь угольков. По сторонам расплющены в крошечные линзы. И поэтому Кзанол посасывал гнал, пока панель корабельного мозга не издала глухой стук, и лишь тогда пошел посмотреть.

Экран бортового мозга показывал: «Новая оценка времени полета до Тринтуна — 1,72 дня».

«Не очень-то удачно», — решил Кзанол.

Он должен был выйти намного ближе к Тринтуну. Но для гиперпространственного корабля время достижения гавани определяется более везением, чем умением. Принцип неопределенности — закон для гиперпространства. Беспокоиться не стоило. Фузор перезарядит батарею только через несколько часов.

Кзанол развернул кресло кругом, чтобы рассмотреть звездную карту на стене. Мерцающая сапфировая булавка, казалось, озаряла всю кабину. Какой-то миг он купался в ее лучах — лучах безграничного богатства. Потом вскочил и начал печатать на панели мозга.

Разумеется, причина для беспокойства была. Возможно, прямо сейчас обладатель такой же карты с булавкой в той же ее точке, где Кзанол водрузил свой сапфировый маркер, спешит подать заявку. Власть над целым миром рабов, причем пожизненная, — законное право Кзанола; но только при условии, что он первым достигнет Тринтуна.

Он напечатал: «Сколько времени будет заряжаться батарея?»

Панель почти сразу стукнула. Но Кзанол не успел получить ответ.

Внезапно сквозь заднее окно хлынул ослепительный свет. Кресло превратилось в кушетку, громко зазвенела музыкальная нота, и навалилась тяжесть. Ужасная тяжесть. Корабль не был рассчитан на столь большое ускорение. Это длилось около пяти секунд. Потом…

Грохот — как будто по кораблю шарахнули створки гигантской свинцовой двери.

Давление ослабло. Кзанол поднялся на ноги и уставился через заднее окно на светящееся облако — раньше оно было фузором. У машины нет сознания, которое можно было бы прочесть. И если машина решила предать тебя, ты нипочем не узнаешь этого заранее.

Панель мозга снова ухнула. Он прочел: «Время для перезарядки батареи…» Далее шел спиральный иероглиф, знак бесконечности.

Прижав лицо к пластине из плавленого алмаза, Кзанол наблюдал, как горящая энергостанция скрывается среди звезд. Мозг, должно быть, сбросил ее в тот момент, когда она стала опасной. Вот почему она летит в полумиле за кораблем: потому что фузоры иногда взрываются. На миг, перед тем как Кзанол окончательно потерял ее из виду, свет снова вспыхнул ярче солнца.

«Бум!» — сказал мозг.

Кзанол прочел: «Новая оценка времени полета до Тринтуна» — и знак спирали.

Ударная волна от удаленного взрыва достигла корабля. Звук напоминал хлопок двери.

Теперь можно не спешить. Кзанол долго стоял перед настенной картой, глазея на сапфировую булавку.

Крошечная звездочка в крошечном самоцвете подмигивала, суля ему два миллиарда рабочих в полностью индустриализованном мире; суля богатство и власть, превосходящие даже то, что было доступно его деду, великому Ракарливу; суля сотни жен и десятки тысяч слуг, которые будут исполнять все его капризы на протяжении долгой праздной жизни. Он ритмично жевал, и пищевые усики по углам рта непроизвольно извивались, точно потревоженные земляные черви. Его сознание было заполнено запоздалыми сожалениями.

Когда тнуктипские рабы Плорна создали антигравитацию, его деду следовало продать плантацию. Плорна можно и нужно было вовремя убить. Кзанолу следовало оставаться на Тринтуне, даже если бы пришлось добывать средства существования, трудясь до изнеможения. Ему следовало приобрести запасной фузор, а не второй скафандр, роскошную противоперегрузочную кушетку, набор ароматизаторов для системы, вырабатывающей воздух, и сапфировую булавку, купленную на последний коммерциал.

Был день, когда он сидел, вцепившись в сине-зеленый шнур, который мог сделать его либо владельцем космического корабля, либо безработным и нищим. Вокруг все мчался и мчался сгорбленный белый скелетоподобный образ: скаковой виприн-мутант, самое быстрое животное в Галактике. Но ради Силы! Его скакун оказался быстрее всех. Если б он только выбросил тогда эту нить…

Еще какое-то время Кзанол вспоминал свою жизнь на обширной плантации, где стал взрослым: «Ракетные бревна Кзатита», с фактической монополией на твердотопливные деревья. Ах, вот бы вернуться туда… Но территория «Ракетных бревен Кзатита» уже десять лет назад превратилась в посадочную площадку космопорта.

Он подошел к шкафу и надел скафандр. Там их было два, включая запасной, купленный на случай отказа первого. Глупо. Если скафандр подведет, все равно умрешь.

Кзанол провел толстым пальцем вокруг аварийной кнопки на груди. Скоро она понадобится; но пока не время. Есть еще другие дела. Нужно обеспечить себе лучшие шансы на выживание.

На панели бортового мозга он напечатал: «Рассчитай курс на любую цивилизованную планету с минимальным временем полета. Сообщи срок прибытия».

Мозг довольно замурлыкал. Иногда Кзанол думал, что тот бывает счастлив, только когда трудится изо всех сил. Он часто старался отгадать мысли машины, лишенные эмоций. Раздражало, что нельзя прочесть ее сознание. Подчас его даже беспокоила неспособность отдавать мозгу команды иначе как через панель управления. Возможно, мозг был слишком чужим; тринты никогда не вступали в контакт с чем-либо, кроме протоплазменной жизни. Дожидаясь ответа, Кзанол в порядке эксперимента попытался дотянуться до спасательного выключателя на спине.

Не получилось; но это и менее всего беспокоило. При нажатии на аварийную кнопку включится стазисное поле скафандра и время внутри его перестанет течь. Только аварийный выключатель будет немного выдаваться из поля. Он специально размещен таким образом, чтобы его мог нажать спаситель Кзанола, а не сам Кзанол.

Бум! «Ответ не найден» — показал экран.

Вздор! Потенциал батареи огромен. Даже после гиперпространственного прыжка она должна содержать достаточно энергии, чтобы направить корабль к какой-либо цивилизованной планете. Почему же мозг?..

И тут Кзанол понял. Корабль, вероятно, имел запас энергии, чтобы достичь нескольких миров, но не так много, чтобы потом замедлиться до скорости любой конкретной планеты. Что ж, все правильно. В стазисном поле Кзанолу будет все равно, с какой скоростью он врежется.

Он напечатал: «Не учитывать торможение по прибытии. Покажи курс на любую цивилизованную планету. Минимизируй время полета».

На ответ потребовалось лишь несколько секунд.

«Время полета до Автпруна — 72 тринтунских года, 100,48 суток».

Автпрун. Что ж, не так важно, куда Кзанол попадет; как только выключат его генератор поля, он запрыгнет в корабль до Тринтуна. Найдет ли Ракарливун какой-либо другой разведчик за семьдесят два года? Вероятно.

О дух Силы! Кзанол поспешно напечатал: «Курс на Автпрун отменить» — и обмяк в кресле, потрясенный ошибкой, от которой его спасло лишь чудо.

Если он врежется в Автпрун на скорости свыше девяти десятых световой, то убьет больше миллиона жителей. И это при условии, что он попадет в океан! Ударная волна обрушит все летающие объекты в радиусе тысячи миль, потопит острова, снесет здания на половине планеты.

За такой просчет его подвергнут смерти после года пыток. Пытки в телепатическом обществе с развитой наукой — нечто ужасное. Студенты-биологи будут наблюдать и лихорадочно записывать, в то время как члены Коллегии наказаний будут тщательно обрабатывать его нервную систему стимуляторами…

Постепенно ему стала ясна общая ситуация. Он не может попасть на цивилизованную планету. Хорошо. Но он не может попасть и на планету рабов, поскольку наверняка обрушит несколько дворцов надсмотрщиков и убьет невольников, сто́ящих миллиарды коммерциалов.

А если лететь сквозь систему в надежде, что увеличенная масса его корабля будет замечена? Нет, он не осмелится. О том, чтобы оставаться в космосе, не может быть и речи, ведь запросто выскочишь из Галактики. Он представил себя навсегда затерянным между островными вселенными: корабль постепенно рассыпается, спасательная кнопка истаивает в блестящее пятнышко под воздействием межзвездной пыли…

Нет!

Он осторожно потер закрытые глаза пищевым усиком. Можно ли совершить посадку на луне? Если удар будет довольно мощным, вспышку могут заметить. Но мозг недостаточно точен, чтобы на таком расстоянии нацелить этот удар. Орбиты лун меняются, а надо будет удариться о луну цивилизованной планеты. Автпрун был из них ближайшей, но тоже слишком далеко.

И в довершение всего Кзанол понял, что дожевывает последний гнал. Он сидел, ощущая жалость к себе, пока гнал не закончился. Но потом встал и начал мерить шагами пол.

Ну конечно!

Он застыл в центре кабины, обдумывая свое озарение, отыскивая в нем недостатки. Найти их не смог. Поспешно напечатал на панели мозга: «Рассчитай курс на пищевую планету, минимизируя время полета. По прибытии кораблю не нужно замедляться. Сообщи все подробности».

Его усики обвисли, расслабившись. Все будет хорошо, подумал он, нисколько в этом не сомневаясь.

В Галактике не так много планет, пригодных для протоплазменных форм жизни. Природа ставит необоснованно много условий. Чтобы гарантированно иметь нужный состав атмосферы, планета должна находиться на определенном расстоянии от солнца типа G[6], соответствовать определенному размеру и иметь огромную до уродливости луну в своем небе. Назначение луны заключается в том, чтобы смести прочь бо́льшую часть планетной атмосферы, обычно около девяноста девяти процентов. Без луны подходящий для обитания мир становится совершенно необитаемым: у его воздуха сокрушающая плотность, а температура — как в раскаленной печи.

Из двухсот девятнадцати подходящих для обитания миров, найденных тринтами, жизнь присутствовала на шестидесяти четырех. Семнадцать имели разумную жизнь; при широком взгляде на проблему, что считать разумом, — восемнадцать. Сто пятьдесят пять пустынных планет оказались бы пригодными для жизни тринтов только после длительного периода засевания. Но они уже приносили пользу.

Их засеивали пищевыми дрожжами, созданными тнуктипами. Спустя несколько веков дрожжи обычно мутировали, но до того мир оставался кормовой планетой, все его океаны были забиты самой дешевой пищей в Галактике. Конечно, есть такое могли только рабы; но рабов было очень много.

Пищевые планеты для прокорма рабских миров были разбросаны по всей Галактике. Дворец надсмотрщика всегда находился на луне. Кто же согласится жить на планете с пустынной сушей и вспененными морями? Не говоря уже о постоянной опасности бактериологического заражения дрожжей. Вот поэтому тщательное наблюдение за пищевыми планетами велось с их естественных спутников.

После того как дрожжи мутировали настолько, что становились несъедобными даже для рабов, мир населяли стадами беломясов. Беломясы пожирали и дрожжи, и все остальное и сами были источником хорошего мяса. Присмотр за планетой продолжался.

При его теперешней скорости Кзанол врежется в планету с такой силой, что образуется ослепительный газовый выброс. Пылая, каменное крошево поднимется в космос — яркое, необычное и недвусмысленно трактуемое событие даже для наблюдателя на спутнике. Оранжевое сияние над кратером не померкнет несколько дней.

Не исключено, что Кзанол застрянет под землей, но не очень глубоко. Воздух и камни, летящие впереди метеорита, обычно вспыхивают и отбрасывают его назад, и его осколки рассеиваются на большой площади. Кзанол, окутанный своим стазисным полем, вынырнет из созданной им ямы и при повторном падении слишком глубоко не зароется. Надсмотрщик сразу же его найдет с помощью любого просвечивающего прибора. Стазисное поле является единственным идеальным отражателем.

Мозг прервал его раздумья: «Ближайшая доступная пищевая планета — F124. Оценочное время полета — 202 года и 91,4 дня».

Кзанол напечатал: «Покажи мне F124 и ее систему».

На экране появились огоньки. Одна за другой увеличивались большие планеты со своими спутниками. F124, быстро крутящийся шар, была окутана паром: типичная пищевая планета, даже ее луна почти не вращалась. Луна выглядела чрезмерно большой, но и находилась довольно далеко.

Одна из внешних планет заставила Кзанола ахнуть от восхищения. Она была окружена кольцом! Роскошным кольцом! Кзанол подождал, когда мозг покажет все крупные миры. Как только, в порядке увеличения размеров, начали появляться астероиды, он напечатал: «Достаточно. Курс на F124».

Он еще не надел шлем, в остальном же был полностью облачен для долгого сна. Корабль уже разгонялся; Кзанол ощутил пульсацию металла в моторах. Но поле кабины подавляло ускорение. Он установил шлем на шейное кольцо, но передумал и снял. Подойдя к стене, сорвал звездную карту, скатал ее и затолкал за пазуху скафандра. Он уже был готов надеть шлем, но опять спохватился.

Его освободитель может затребовать немалую сумму за альтруистический акт спасения. А вдруг награда его не удовлетворит? Если он окажется тринтом, то наверняка постарается присвоить карту. В конце концов, это не запрещено законом. Кзанолу следовало бы накрепко запечатлеть ее в памяти.

Но есть вариант и получше!

Кзанол поспешил к шкафу и вытащил второй скафандр. Карту просунул в рукав — и пришел в восторг от своей затеи. В пустом скафандре полно места. Он метался по кабине, собирая свои сокровища. Шлем-усилитель — повсеместно признанный символ власти и богатства, некогда принадлежавший его деду. Это был легкий, хотя немалого размера инструмент, который мог увеличить природную Силу тринта, позволявшую контролировать двадцать-тридцать не-тринтов, вплоть до возможности управлять целой планетой. Прощальный подарок брата — дезинтегратор с резной рукоятью. (Однако новая мысль заставила Кзанола отложить дезинтегратор в сторону.) Статуэтки его самок Птул и Миксиломат. Вряд ли суждено с ними встретиться, к возвращению Кзанола обе уже будут мертвы, если только кто-нибудь из друзей не поместит их в стазис. А часы с алмазным механизмом, со сверхпрочным корпусом, с криогенными шестеренками, всегда отстающие, сколько бы их ни чинили! На F124 он не мог бы их носить, они предназначались только для официальных церемоний.

Прежде чем разместить все ценности, Кзанол завернул их в свои запасные костюмы.

Оставалось еще место.

По какой-то странной прихоти он вызвал маленького раба-ракарлива из кладовки и велел ему забраться в скафандр. Потом привинтил шлем и нажал аварийную кнопку.

Скафандр теперь выглядел как кривое зеркало. Все складки были на месте, но он стал тверже алмаза или материала для корабельной обшивки. Кзанол перенес его в угол, нежно погладил по голове и оставил там.

«Отменить текущий курс на F124, — напечатал он. — Рассчитай и следуй самым быстрым курсом на F124, используя только половину имеющейся энергии, завершив все необходимые маневры к завтрашнему дню».

День спустя Кзанол заметил первые признаки абстинентного синдрома. Он занимался всякой всячиной, чтобы отвлечься и не думать о том, как сильно ему хочется гнала.

Эксперимент был почти закончен. Кзанол выключил поле второго скафандра, поместил дезинтегратор в его перчатку и включил поле снова. Оно окутало все металлические поверхности. Копательный инструмент попал в стазис вместе со скафандром.

Двигатели отключились. Порядком успокоившись, Кзанол подошел к панели и напечатал: «Рассчитай кратчайший курс на восьмую планету в системе F124. Подожди полсуток, затем следуй этим курсом».

Он надел скафандр и, взяв дезинтегратор и катушку троса, выбрался через воздушный шлюз. Используя трос, тормозил свой дрейф, пока не пришел в неподвижность относительно корабля.

Какие-либо мысли напоследок?

Он сделал для себя все, что мог. Он падает на F124. За несколько лет до того, как Кзанол врежется в третью планету, его корабль достигнет необитаемой и никого не интересующей восьмой планеты. Там появится большой красивый кратер, который легко будет найти. Не то чтобы Кзанола это слишком интересовало.

Существовал риск, что спасательный выключатель сработает от жара при входе в атмосферу. Если такое произойдет, Кзанол пробудится под землей, потому что поле затухает не сразу. Но он сможет пробить себе путь наружу дезинтегратором.

Кзанол приблизил толстый неуклюжий палец к аварийной кнопке.

Последняя мысль?

Увы, она не появилась.

Что ж, аварийная кнопка.

Ларри Гринберг выбрался из контактного поля и выпрямился. Его шаги гулко отдавались в большом зале дельфинария. На этот раз эффекта дезориентации не было, как и затруднений с дыханием или желания помахать несуществующими плавниками или хвостом. Что вполне естественно, поскольку «сообщение» было направлено в другую сторону.

Дельфин по имени Чарли лежал на дне резервуара, выплыв из-под своего контактного шлема специальной конструкции. Ларри встал так, чтобы Чарли мог видеть его через стекло, но глаза дельфина смотрели в никуда, и весь он подергивался. Ларри с беспокойством заметил, что два морских биолога подошли к нему и тоже озабоченно наблюдают. Наконец Чарли перестал вздрагивать и вынырнул на поверхность.

— Этто былло дикко, — проговорил Чарли с акцентом Дональда Дака.

— Ты в порядке? — спросил один из докторов.

— Конешшно, Биллл, я в ппоррядке. Но этто было дико. Я чувсствовал, ссловно у меня должжны былли бытть рруки и ноги и дллинный носс, виссящий над ззубами, вмессто дыррочки в голове. — С каким бы акцентом Чарли ни разговаривал, словарь у него был в порядке. — И у мення былло этто ужжассное жжелание заниматься ллюбовью с жженой Ларрри.

— У меня тоже, — пробормотал доктор Билл Слейтер под нос.

— Ах ты, распутная рыба! — засмеялся Ларри. — Только посмей! Я уведу всех твоих дельфинок!

— Поменяемся жженами?

Чарли зажужжал, как спорткар на старте, и скачками пронесся по резервуару. Дельфиний смех. Закончил представление тем, что выскочил из воды и упал на брюхо.

— Мое произношение улучшилось?

Ларри решил, что воду стряхивать нет смысла, одежда промокла насквозь.

— Если подумать, то да. Намного лучше.

Чарли перешел на дельфиний язык — точнее, на пиджин-дельфиний, то есть урезанный до слышимости человеческого уха. Завершение разговора походило на какофонию писков, похрюкиваний, раздирающих уши свистов и других исключительно резких звуков.

— Когда следующее занятие, приятель по разуму?

Ларри выжимал волосы.

— Я не знаю точно, Чарли. Вероятно, через несколько недель. Меня попросили заняться другим делом. У тебя будет время поговорить с коллегами, сообщить то, что ты узнал о нас, ходячих, читая мои мысли.

— Ты точно хочешь, чтобы я это сделал? Но серьезно, Ларри, мне бы с тобой обсудить кое-что.

— Ну пропищи.

Чарли специально ускорил свою речь. Никто, кроме Ларри Гринберга, не смог уследить за потоком звуков, словно доносящихся со скотного двора.

— Есть ли шансы у дельфина попасть на борт «Ленивой восьмерки-три»?

— Что? На Джинкс? Океан Джинкса покрыт пеной глубиной в фут!

— Да, верно. Ну, тогда на какую-нибудь другую планету.

— Почему дельфина должны интересовать космические путешествия?

— А почему они интересуют ходячих? Нет, Ларри, это нечестный вопрос. Думаю, правда в том, что ты заразил меня космической болезнью.

По мальчишескому лицу Ларри медленно расплылась улыбка. Он удивился тому, что затрудняется с ответом.

— Это очень заразная болезнь, от нее трудно избавиться.

— Похоже на то.

— Я подумаю об этом. Тебе, Чарли, в конце концов надо будет обратиться в ООН, но дай мне время. Как тебе известно, нам придется взять с собой много воды, а она куда тяжелее воздуха.

— Мне об этом говорили.

— Дай срок. А сейчас я должен идти.

— Но…

— Извини, Чарли. Долг зовет. Как выразился доктор Янски, это шанс, выпадающий раз в десять лет. Теперь перевернись.

— Тирран, — прошипел Чарли, что было непросто.

Но он перевернулся на спину, и три человека несколько минут почесывали ему живот. Потом Ларри ушел. В последний миг он подумал, не возникнут ли у Чарли трудности с восприятием его воспоминаний. Но опасности не было: при малой контактной мощности, которую они использовали, Чарли сможет забыть весь эксперимент, если пожелает. Включая освоение космоса.

Что было бы позорным провалом.

Этим вечером Ларри и Джуди ужинали с супружеской четой Янски. Доктор Доркас Янски был огромным западноберлинцем с русой бородой. Его яркая экстравертная индивидуальность всегда несколько смущала Ларри, который вряд ли подозревал, что обладает очень схожим душевным складом. Этому складу досталось куда менее объемистое тело, из-за чего все воспринималось иначе. Миссис Янски была ростом с Джуди и почти такая же хорошенькая. Выглядела тихоней, по крайней мере пока беседа велась на английском.

Разговор по ходу ужина получился весьма бурным. Как Ларри сказал позже: «Приятно встретить собеседника, любящего обсуждать то же, что и ты». Они сравнивали растущий вширь Лос-Анджелес с устремленными ввысь небоскребами Западного Берлина.

— Мечта достичь звезд, — сказал Янски.

— Вы окружены Восточной Германией, — утверждал Ларри. — Вам некуда расти, кроме как вверх.

Они потратили немало времени на обсуждение, какая из одиннадцати форм коммунизма наиболее близка к марксизму, и наконец решили подождать и посмотреть, чье правительство быстрее развалится. Поговорили о смоге: откуда он берется теперь, когда на равнине Большого Лос-Анджелеса нет ни промышленных концернов, ни работающих на углеводородах машин? В основном от приготовления пищи, подумала Джуди. От сигарет, сказал Янски, а Ларри предположил, что к росту загрязнения окружающего воздуха может приводить электростатическое кондиционирование помещений. Они обменялись мнениями о дельфинах. Янски имел смелость усомниться в разумности дельфинов — просто потому, что они ничего не построили за всю историю своего существования. Задетый за живое Ларри вскочил и прочитал экспромтом самую волнующую лекцию в своей жизни. О деле заговорили только за кофе.

— Мистер Гринберг, вы не были первым человеком, научившимся читать мысли дельфинов, — сказал Янски, держа огромную сигару, как профессорскую указку. — Правильно ли я думаю, что контакты с дельфинами послужили лишь своего рода тренировкой?

— Правильно, — с энтузиазмом кивнул Ларри. — Мы с Джуди пытались получить место на «Ленивой восьмерке-три», которая направится к Джинксу. Уже из стандартных тестов я знал, что обладаю некоторой склонностью к телепатии, и, когда услышал первые сообщения о брандашмыгах, стало ясно, что мы полетим. До сих пор никому не удалось понять язык брандашмыгов, и на Джинксе нет ни одного контактера. Я поэтому вызвался работать с дельфинами, а Джуди начала изучать лингвистику, и мы записались в полет как команда супругов. Я еще подумал, что наш маленький рост будет решающим доводом. Работа с дельфинами была лишь практикой для общения с брандашмыгами, — он вздохнул, — но эта дурацкая экономическая война с Поясом рушит все космические исследования. Негодяи!

Джуди взяла его за руку.

— Мы все равно туда попадем, — пообещала она.

— Ну разумеется, — произнес Ларри.

— А может, вам это и не понадобится, — заметил доктор, подчеркивая свои слова жестикуляцией с сигарой. — Если гора не идет к Магомету… — Он сделал выжидательную паузу.

— Не хотите же вы сказать, что у вас здесь есть брандашмыг? — поддразнила его Джуди, у которой было основание для иронии: брандашмыги весили тонн по тридцать.

— Я что, волшебник? Не брандашмыги, но кое-что другое. Я упоминал, что занимаюсь физикой?

— Нет. — Ларри был удивлен: что физику могло понадобиться от контактера?

— Да, я физик. Мы с коллегами уже лет двенадцать работаем над полем, замедляющим время. Мы знали, что такое возможно, математика этого дела хорошо известна, но инженерные методы оказались крайне сложными. Потрачены годы.

— Но вы его получили.

— Да. Мы разработали поле, которое превращает шесть часов наружного времени в одну секунду времени внутри поля. Отношение наружного и внутреннего времени меняется большими… э-э… квантовыми скачками. Отношение двадцать одна тысяча к одному — это все, чего нам удалось добиться, и мы не знаем, каким окажется следующий квант.

Джуди вдруг предложила:

— Так постройте две машины и поместите одну в поле другой.

Физик громогласно расхохотался, так что комната, казалось, сотряслась.

— Простите меня, — сказал он, успокоившись, — но очень забавно, что вы столь быстро пришли к такой идее. Разумеется, это одна из первых вещей, нами испробованных.

Джуди явно подумала что-то нехорошее, и Ларри предостерегающе сжал ее руку. Янски ничего не заметил.

— Дело в том, что поле, замедляющее время, не может существовать внутри другого подобного поля. Я даже доказал это математически.

— Очень жаль, — сказал Ларри.

— А может, и нет. Мистер Гринберг, вы что-нибудь слышали о Морской статуе?

Пока Ларри копался в памяти, ответила Джуди:

— Я слышала! В «Лайфтаймсе» были ее снимки. Эту штуку нашли за пределами бразильского континентального шельфа.

— Да, правильно, — вспомнил Ларри, — ее обнаружили дельфины и продали ООН за разное подводное оборудование. Некоторые антропологи решили, что удалось отыскать Атлантиду.

Он вспомнил фотографии бесформенной фигуры четырех футов в высоту, со странно вытесанными руками и ногами, горбатой спиной и шарообразной головой, отполированной до зеркального блеска.

— Эта статуя похожа на раннее изображение гоблина.

— Да, действительно похоже. Она у меня здесь.

— Здесь?

— Здесь. Выставка сравнительных культур Объединенных Наций одолжила ее нам после объяснения наших целей. — Янски раздавил свою истончившуюся сигару в клочки. — Как вы знаете, ни один социолог не смог связать статую с какой-либо известной культурой. Но я, доктор физических наук, решил загадку. Надеюсь, что решил. Завтра покажу вам, почему я считаю, что статуя является инопланетным существом в поле, замедляющем время. Вы, наверное, догадались, чего я от вас хочу? Я хочу поместить вас вместе со статуей в замедляющее поле, чтобы подавить собственное поле нашего… э-э… гостя и позволить вам прочитать его мысли.

На следующий день к десяти утра они вместе дошли до угла, и Джуди подождала, пока Ларри нажатием кнопки вызвал такси. Через две минуты авиамобиль с черно-желтыми шашечками опустился рядом.

Ларри уже забирался внутрь, когда Джуди задержала его, ухватив за плечо.

— Что случилось? — спросил он, полуобернувшись.

— Я боюсь, — сказала она, да и выглядела испуганной. — Ты уверен, что все будет в порядке? Ты же ничего о нем не знаешь!

— О ком, о Янски? Послушай…

— Об экспонате.

— Уф! — Ларри что-то прикинул в уме. — Давай я сейчас быстро объясню пару моментов. Хорошо?

Джуди кивнула.

— Первое. Контактное устройство не опасно. Я использую его годами. Получаю лишь воспоминания другого человека, небольшое представление о его образе мыслей. И даже они несколько смягчены, так что мне потом приходится усиленно думать, чтобы вспомнить нечто, не происходившее лично со мной. И второе. Моя работа с дельфинами дала мне опыт общения с нечеловеческим сознанием. Так?

— Так. И после сеансов с Чарли ты вечно устраиваешь розыгрыши. Помнишь, как загипнотизировал миссис Графтон и заставил ее…

— Чушь. Я всегда любил розыгрыши. А третий момент заключается в том, что временно́е поле не играет никакой роли. Оно лишь уничтожит поле вокруг статуи. Об этом вообще можешь забыть. Четвертое. Янски ни за что не станет рисковать моей жизнью. Ты же это понимаешь?

— А все эти погружения с аквалангом прошлым летом…

— Так это была твоя идея.

— Да? Может быть. — Джуди заставила себя улыбнуться. — Ну хорошо. Я думала, что дальше ты будешь практиковаться на брандашмыгах, но это, видимо, решающее испытание. И я по-прежнему беспокоюсь. Ты же знаешь, у меня есть дар предвидения.

— Гм… Ну ладно. Я перезвоню тебе, как только смогу.

Он сел в такси и набрал адрес уровня физфака Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе[7].

— Марк вернется через минуту и принесет кофе, — сказал Доркас Янски. — Давайте я покажу вам, как работает замедляющее поле.

Они находились в огромном зале, на потолке которого были установлены два гигантских разрядника из тех, что создают оглушительно трещащие искусственные молнии, изумляя группы студентов. Но генератор молний не интересовал Янски.

— Мы заняли эту часть здания, потому что здесь хороший источник электропитания, да и по размерам она подходит. Видите проволочную конструкцию?

— Конечно.

Это был куб из очень тонкой проволочной сетки, с откидной створкой на одной стороне. Сетка закрывала не только боковые грани, но и верх, и дно. Рабочие деловито проверяли и размещали громоздкое и сложное на вид оборудование, которое, однако, еще не было подключено к проволочной клетке.

— Поле распространяется вдоль поверхности куба. Сетка служит границей между замедленным временем внутри и быстрым снаружи. Скажу вам, сооружать эту штуковину было очень занятно. — Янски огладил бороду, как будто задумавшись о непростой работе, в которую был погружен. — Мы считаем, что поле вокруг инопланетянина должно быть на несколько квантовых чисел выше нашего. Как долго он там пробыл — определить невозможно, разве что с помощью метода, который мы намерены использовать.

— Но он тоже может не знать.

— Да, вполне. Ларри, вы пробудете в поле шесть часов по наружному времени. Для вас это составит секунду. Как я понимаю, передача мыслей мгновенна?

— Не мгновенна, но займет меньше секунды. Подготовьте все и включите контактное приспособление перед тем, как запустите поле, и я получу его мысли, едва он начнет оживать. До этого я ничего не смогу воспринять.

«Словно вступаешь в контакт с турсиопс трункатус»[8], — подумал Ларри.

— Хорошо. Я не был уверен. — Янски отошел показать Марку, куда поставить кофе.

Ларри был рад передышке — он вдруг занервничал. Это было вовсе не так плохо, как в ночь перед первым сеансом с дельфином, но все же неприятно. Он вспомнил, что его жена иногда действительно проявляла пугающую способность к предвидению. Кофе взял с благодарностью.

— Итак, — сказал Янски, осушив свою чашку в несколько глотков и отдышавшись, — Ларри, когда вы в первый раз заподозрили у себя телепатию?

— Когда учился в Уошбернском университете[9], — ответил Гринберг. — Это в Канзасе. Однажды гость высокого ранга устроил всем тест на пси-возможности. Мы занимались этим целый день. Телепатия, экстрасенсорика, телекинез, предвидение, даже малопонятный тест на телепортацию, который все завалили. Джуди показала хорошие, хотя и случайно проявляющиеся способности к предвидению, а я обошел всех по телепатии. Там мы с ней и познакомились. А когда выяснилось, что обоих тянет к звездам…

— Но ведь вы не поэтому поженились?

— Пожалуй. И уж абсолютно точно не из-за этого до сих пор не развелись. — Ларри скорчил хищную усмешку, потом взял себя в руки. — Знаете, телепатия способствует крепким бракам.

— Да откуда мне знать? — улыбнулся Янски.

— Я бы мог стать хорошим психологом, — сказал Ларри, не выказывая сожаления. — Но начинать уже поздно. Надеюсь, что «Ленивую восьмерку-три» все-таки отправят, — проворчал он. — В любом случае нельзя бросить колонии. Так они не поступят.

Янски опять наполнил чашки. Рабочие вкатили через широкий проем нечто покрытое тканью. Ларри, вполне успокоившись, следил за ними и прихлебывал кофе. Янски осушил вторую чашку так же быстро, как первую. Либо обожает кофе, решил Ларри, либо ненавидит его.

Неожиданно Янски спросил:

— Любите дельфинов?

— Конечно. И еще как.

— Почему?

— Они такие веселые, — ответил Ларри невпопад.

— Вы довольны своей профессией?

— О, весьма. Хотя это удивило бы моего отца. Он считал, что я собираюсь стать биржевиком. Понимаете, я родился с… — Ларри вдруг замолк. — Ого! Это она?

— Гм? — Янски повернул голову вслед за ним. — Да, это Морская статуя. Пойдем посмотрим?

— Давайте.

Трое мужчин, несших статую, не обратили на них внимания. Ее втащили внутрь кубической конструкции и установили под одним из колпаков контактной машины, сделанным из кристаллического железа. Пришлось подпереть ее снизу колобашками. Колпак на другом конце контактной цепи, предназначенный для Ларри, был закреплен в изголовье старомодной кушетки психоаналитика. Рабочие гуськом вышли из клетки, и Ларри, стоя у откидной двери, вгляделся в статую.

Ее поверхность была безупречно зеркальной. Кривое зеркало. Это затрудняло рассматривание статуи, поскольку в глаз попадали только искаженные отражения других частей помещения.

Статуя была менее четырех футов в высоту и очень смахивала на безликого гоблина. Треугольный горб на спине выглядел скорее стилизованным, чем натуральным, а шаровидная гладкая голова была совершенно жуткой. Диковинные ноги были полусогнуты, пятки далеко выдавались за щиколотки. Статуя наводила бы на мысль о попытке изобразить гнома, если бы не чужеродного вида ноги, непонятное строение туловища и короткие толстые руки с массивными кистями, как у Микки-Мауса.

— Я заметил, что он вооружен, — сказал наконец Ларри с неуверенностью. — И как будто приседает.

— Приседает? Приглядитесь хорошенько, — предложил Янски добродушно. — И обратите внимание на ноги.

Ларри так и сделал и получил еще менее приятное впечатление. Пригнувшаяся поза была хищной, угрожающей, словно предполагаемый инопланетянин хотел броситься на врага или на добычу. Оружие, похожее на просунутую в массивное кольцо двустволку, было готово убивать. Но…

— Я все еще не понял, к чему вы клоните, но вижу: ноги не прямые и не опираются на пол всей подошвой.

— Вот именно! — Янски излучал энтузиазм, его акцент стал намного заметнее. — Как только я увидел изображение статуи в обсерватории Гриффит-парка[10], сразу подумал: эта штука сделана не для того, чтобы стоять прямо. Но почему? И тут я понял: он в свободном полете!

— О да!

Удивительно, насколько все стало теперь очевидным. Статуя пребывала в позе астронавта в невесомости, полусогнувшегося на манер утробного плода. Разумеется, так оно и было!

— Тогда археологи все еще спорили, как художник добился этого зеркального блеска. Некоторые из них уже было решили, что статую оставили визитеры из космоса. Но я к тому времени закончил работу над замедляющим полем и подумал: допустим, он находился в космосе и что-то пошло не так. В ожидании спасения он мог поместить себя в замедленное время. А помощь не пришла. Я поехал в Бразилиа и убедил Выставку сравнительных культур разрешить проверку моей теории. Направил тонкий луч лазера на палец… Лазер даже не оставил следа на поверхности. Это их убедило. Я привез ее с собой. — Янски сиял от счастья.

Прежде статуя казалась грозной, хищной, вооруженной. Теперь она сделалась просто жалкой.

— И вы не смогли его оттуда вытащить? — спросил Ларри.

— Нет, — затряс головой Янски. — Видите матовый бугорок на спине?

Ларри разглядел что-то ниже вершины треугольного горба. Бугорок был более тусклым, чем окружающая зеркальная поверхность, и слегка красноватым.

— Чуть-чуть выдается из поля. Всего на несколько молекул. Я думаю, это был выключатель поля. Возможно, он сгорел, когда наш друг летел через атмосферу, или же коррозировал на океанском дне. Так что сейчас заставить его сработать невозможно. Плохая конструкция, — добавил Янски с пренебрежением и заметил: — Так, по-моему, мы готовы.

Но Ларри опять испытывал неуверенность. Это они готовы, не он. Вокруг клетки гудела и мигала огнями аппаратура. Стрелки циферблатов на контактной машине застыли неподвижно. От нее к колпакам тянулись два многожильных разноцветных кабеля. Четверо сотрудников в лабораторных халатах стояли рядом, они не работали, но и не бездельничали. Ждали.

Ларри быстро отошел к столу, налил и залпом выпил полчашки кофе, потом вернулся в клетку.

— Я тоже готов, — объявил он.

— Отлично, — улыбнулся Янски и шагнул наружу.

Двое сотрудников немедленно закрыли за ним откидной полог с застежкой-молнией двадцати футов в длину.

— Дайте мне минуты две расслабиться, — крикнул Ларри из клетки.

— Хорошо, — сказал Янски.

Ларри вытянулся на кушетке, погрузив голову и плечи в металлический кокон, который был его контактным колпаком, и закрыл глаза. Попытался ли Янски понять, зачем понадобилось дополнительное время? Пусть гадает. Контакт работал лучше, когда Ларри отдыхал.

Какие чудеса вспомнит он через две минуты без одной секунды?

Джуди Гринберг закончила программировать квартиру и вышла. Ларри вернется только поздним вечером; куча людей будет расспрашивать, как прошел контакт. А пока она может заняться другими делами.

Уличное движение изумляло. Как и в любом большом городе, каждому такси назначалась своя высота полета. Они взмывали и опускались вертикально; если два авто получали один и тот же пункт назначения, за ними следил координатор. Но здесь уровни для такси были разнесены не более чем на десять футов.

За три года, проведенных в Лос-Анджелесе, Джуди так и не привыкла к машинам, пролетающим над самой головой. В Канзасе движение шло быстрее, но и дистанции были побольше.

Такси высадило ее на самой верхней полосе, на прозрачной пешеходной дорожке тридцатью этажами выше транспортного потока, в районе торговых центров.

Она двинулась пешком и по ходу заметила следы широко разрекламированного проекта по расчистке зданий. У многих домов почерневшие бока; там, где грязь, копившаяся десятилетиями, а то и веками, была смыта, камень сиял белизной. Ее удивило, что обработке подвергались только угловые здания.

«Я должна была сказать: что ты имеешь в виду, говоря об опыте чтения чужих разумов? Дельфины еще до твоего рождения были приравнены законом к людям! Вот что я должна была сказать». Такими были мысли Джуди.

Она тихо засмеялась. Это произвело бы на него впечатление! Уж точно.

У входа в магазин женской кожгалантереи с ней кое-что случилось. Где-то в глубине ее сознания что-то зашевелилось, потом исчезло. Джуди невольно остановилась. Движение вокруг нее, казалось, достигло головокружительной скорости. Одни пешеходы мчались, стремительно перебирая ногами, другие — самоубийственно быстро проносились на движущихся тротуарах.

Она осознала: приближается неизбежное. Но даже представить себе не могла, что это будет ощущаться так, словно из нее что-то выдернули.

Джуди вошла в магазин и начала выбирать подарки, твердо решив не поддаваться предчувствию. Через несколько часов они встретятся.

— Zwei minuten[11], — пробормотал доктор Янски и нажал переключатель.

Аппаратура недовольно взвыла. Звук все повышался по частоте и амплитуде, пока не стал таким громким и пронзительным, что даже Янски недовольно поморщился. Внезапно вой оборвался. Каждая грань клетки превратилась в безупречное зеркало.

Таймер находился внутри клетки. Через «одну секунду» он выключит питание.

— Сейчас тринадцать двадцать, — сказал Янски. — Думаю, к девятнадцати часам Гринберг вернется. — И покинул помещение, даже не обернувшись.

Кзанол отпустил трос и нажал кнопку на груди. Поле, должно быть, образовалось почти сразу, потому что Вселенная внезапно ощетинилась летящими полосами света.

Его схватила гравитация. Других изменений в своей личной вселенной Кзанол не заметил. Он ощутил под собой пол, какие-то куски твердого вещества под пятко-шпорами и валящий с ног вес. Времени напрячь ноги или восстановить равновесие не осталось. Он замычал и выбросил вперед руки, чтобы прекратить падение.

Янски пришел последним, точно в девятнадцать часов, толкая тележку с кегом пива. Кто-то забрал у него тележку и покатил к столу. Когда Доркас проходил мимо куба, его отражение подрагивало: проволочные стенки не были абсолютно плоскими.

В здании появился новый посетитель — коренастый человек лет сорока, со светлыми волосами, стриженными на индейский манер.

После того как Янски разобрался с кегом, мужчина подошел и представился:

— Доктор Дэйл Снайдер — психолог-экспериментатор мистера Гринберга. Хочу поговорить с ним, когда он выберется оттуда, убедиться, что все в порядке.

Янски пожал ему руку и предложил пива. По настоянию Снайдера он некоторое время затратил на объяснения, чего именно предполагал добиться.

В девятнадцать часов двадцать минут клетка все еще оставалась зеркальной.

— Может иметь место небольшая задержка, — сказал Янски. — Поле исчезает за несколько минут. Иногда и дольше.

В девятнадцать тридцать он заметил:

— Надеюсь, временно́е поле инопланетянина не усилило мое.

Это он произнес тихо, по-немецки.

В девятнадцать пятьдесят пиво кончилось. Дэйл Снайдер издавал угрожающие звуки; один из техников его успокаивал. Янски, не будучи дипломатом, просто сидел, уставившись на серебряный куб. Через довольно большие промежутки времени он вспоминал о пиве в своем бумажном стакане и делал изрядный глоток. Выражение его лица не внушало особых надежд.

В двадцать часов куб замерцал и сделался прозрачным. Янски и Снайдер с радостными воплями устремились к нему. Вблизи Янски увидел, что статуя лежит лицом вниз, выпав из-под контактного колпака.

Снайдер нахмурился. Янски постарался описать ему эксперимент в деталях. Теперь психолог вдруг засомневался: действительно ли мозг пришельца находился в этой сфере? Если нет, то эксперимент провалился. Даже с дельфинами все было непросто. Их мозг помещался не под выпирающим лбом, а за дыхалом; лоб же представлял собой оружие, прочный таран.

Ларри Гринберг сидел. Даже отсюда он выглядел плохо. Его остекленевшие глаза ни на что не смотрели; он даже не попытался встать.

«Как помешанный», — подумал доктор Янски, надеясь, что Снайдеру не пришла та же мысль.

В любом случае Снайдер был обеспокоен.

Каким-то странным, перекатывающимся движением Ларри наконец поднялся на ноги. Он споткнулся, потом выпрямился и мелкими шажками направился к проволочному занавесу. Он словно шагал по уложенным яйцам, стараясь не раздавить их. Ссутулившись, как штангист, сгибая колени, но не спину, он подобрал что-то с пола около лежащей статуи. В тот миг, когда Янски подбежал к проволочной сетке, Ларри повернулся к нему с этой штукой в руках.

Янски закричал. Он ослеп! И кожа на лице расползалась! Он приложил руки к лицу, ощутил в них ту же боль и побежал обратно. Боль хлестнула в спину. Он бежал, пока не ударился о стену.

За секунду до того она спала глубоким сном. Теперь же, полностью проснувшись, сидела в кровати, глаза искали в темноте — искали что? Она пошарила вокруг, нащупывая выключатель, но его не оказалось; ее метавшаяся рука даже не могла найти пульт кровати. Наконец Джуди поняла, что находится на месте Ларри, обнаружила его пульт справа от себя и включила лампу.

Где он? Она заснула около семнадцати часов, совершенно измочаленная. Должно быть, он все еще в университете. Что-то пошло неправильно, она чувствовала это.

Или просто привиделся кошмар?

Если это и был страшный сон, она не могла вспомнить ни единой подробности. Но давящее ощущение не уходило, преследовало ее. Она попыталась снова заснуть, но безуспешно. Комната казалась чужой, пугающей. В тенях прятались невидимые ползучие чудовища.

Кзанол замычал и выбросил вперед руки, чтобы остановить падение.

И сошел с ума. Впечатления буйным потоком хлынули через все органы чувств. С отчаянием утопающего, на вдохе глотающего воду, он старался разобраться в них до того, как они его прикончат.

Главным и самым зловещим были воспоминания раба незнакомой породы, называвшего себя Ларри Гринберг. Они были куда мощнее, чем все, дотоле поступавшие к нему через чувство Силы. Не имей Кзанол многолетнего опыта по контролю иных форм жизни, привычки ощущать чужие мысли, вся его личность оказалась бы сметена.

Невероятным усилием он смог выбросить бо́льшую часть мыслей Гринберга из своего сознания. Но головокружение не прошло. Его тело ощущалось непривычно: горячее, бесформенное. Он попытался открыть глаз, но мускулы не действовали. Наконец Кзанол наткнулся на правильную комбинацию, и глаз открылся. Два глаза! Он застонал и зажмурился, потом попробовал снова. Глаз открылся дважды — двумя четкими отдельными движениями, — и Кзанол вытаращился на свое тело.

На тело, принадлежавшее Ларри Гринбергу.

Он уже был к этому подготовлен. Шок его не убил.

Кзанол начал осторожно зондировать сознание Гринберга. Чтобы не утонуть в нем, надо было брать информацию небольшими порциями. Это резко отличалось от обычного применения Силы, но немного походило на тренировку со шлемом-усилителем. Кзанол понял достаточно, чтобы не сомневаться: он в самом деле был телепортирован, или телепатирован, или птавв-знает-как перемещен в тело инопланетного раба.

Он сел медленно и осторожно, используя, как мог, рефлексы Гринберга, поскольку не привык к незнакомой мускулатуре. Бинокулярное зрение запутывало его, но он все же смог увидеть, что находится внутри помещения из металлической сетки. Снаружи… Кзанола ждало чудовищной мощи потрясение, и он снова помутился разумом.

Снаружи ограждения находились рабы той же незнакомой породы, что и его нынешнее тело. Двое подходили к нему. Он их вовсе не ощущал — как ни старался.

Бессилен!

Тринт не рождается с Силой. Обычно для развития чувства Силы требуются два тринтских года, и еще год пройдет, прежде чем юный тринт сможет отдавать внятные приказы рабу. Но иногда Сила так и не приходит. Если тринт становится взрослым, не обладая Силой, он называется птаввом. Ему нанесут постоянную розовую татуировку и продадут, как раба, если только собственное семейство не убьет его раньше. Убивают в полной тайне — нет лучшего повода для шантажа, чем факт рождения птавва в богатом семействе.

Судьба взрослого тринта, потерявшего Силу, менее предсказуема. Если он не впадет в кататонию, то может совершить самоубийство; или же им овладеет жажда убийств, и он начнет уничтожать каждого раба и каждого тринта, оказавшегося на пути; или же он заставит себя вообще забыть о существовании Силы. Потеря Силы — это увечье большее, чем слепота или глухота, унижение большее, чем кастрация. Если бы человек утратил разум, но сохранил воспоминания о своей потере, он мог бы понять ощущения Кзанола, ибо Сила есть то, что отличает тринта от животного.

Все еще смея надеяться, Кзанол посмотрел прямо на приближающихся чужаков и приказал им СТОЯТЬ! Чувство не работает, но вдруг?.. Рабы продолжали идти.

Они смотрели на Кзанола! Он беспомощно искал какой-нибудь способ заставить их не смотреть. Они наблюдают позор тринта, эти малорослые мохнатые беломясы, считающие его равным себе! И он увидел дезинтегратор, лежащий около вытянутой руки покинутого тела Кзанола.

Наконец он встал, но, попытавшись прыгнуть, едва не растянулся пластом. Он мог делать шаги подобно перепуганному новичку при пониженной гравитации. Ближайший из рабов подошел к клетке. Кзанол сгибал свои смешные колени, пока не смог поднять дезинтегратор, используя обе руки, поскольку его новые пальцы выглядели хрупкими, вялыми, бессильными. С рычанием, вырвавшимся из глотки, он обратил копательный инструмент против чужаков. Когда они все повалились на пол или прижались к стенам, он развернулся и побежал, налетел на проволочную сеть, подался назад, прорезал дезинтегратором дыру, выскочил и помчался к двери. Ему пришлось использовать Гринберга, чтобы тот открыл для него дверь.

Долгое время он думал только о бегстве.

Внизу горели зеленые огоньки, редко раскиданные по пространству между городами. Чтобы увидеть хотя бы два сразу, надо было подняться высоко. Между городами машины обычно летают как раз высоко, особенно если водитель осторожен. Огоньки были станциями обслуживания. Машина нуждается в обслуживании не более двух раз в год, но, находясь далеко за городом, приятно знать, что ты и здесь можешь получить экстренную помощь. Вынужденное одиночество — очень суровое испытание для горожанина, а большинство людей жили в городах.

Также приятно знать, что можно приземлиться около зеленого огонька, не оказавшись на верхушке дерева или на краю обрыва.

Кзанол обходил города стороной, избегал и зеленых огоньков. Улизнув с физического факультета, он помчался сразу к парковке на крыше, к убежищу своего «фольксвагена»[12], и поднял его прямо вверх. Но тут возникла проблема направления. В сущности, ему было все равно, куда лететь. Достигнув нужной высоты, он устремил машину в Нью-Йорк, зная, что в любой момент сможет развернуться и двинуть обратно в Калифорнию. И он предоставил автомобилю передвигаться самостоятельно, за исключением тех случаев, когда надо было облетать города.

А это приходилось делать часто. Зеленые равнины были скорее островами в море городов, чем наоборот. То и дело он натыкался на узкие перешейки между городами — ряды зданий в полмили каждый, вытянувшиеся вдоль старых автомагистралей, — пересекал их на максимальной скорости и продолжал полет.

К часу ночи пришлось опустить машину. Управление утомило его. Им двигало вперед только безумное желание бегства; и он уже понимал, что бежать некуда. Он ощущал мучительную ломоту, хотя Гринберг и не обращал на нее внимания. Судороги и спазмы сводили его пальцы, которые казались еще более нежными, чем раньше. Впрочем, так оно и было! Из воспоминаний Гринберга он узнал, что мизинец на левой руке постоянно болит: травма при игре в бейсбол. И Гринбергу было все равно! Кзанолу страшно было пользоваться руками. Имелись и другие причины для физических страданий. Его мышцы болели после пяти часов пребывания в неизменном положении. Правая нога затекла от постоянного давления на акселератор. Он испытывал зуд везде, где одежда слишком плотно прилегала к телу.

Кзанол посадил машину посреди низкорослого леса в Аризоне, поспешно вышел и стащил с себя одежду. Намного лучше! Он швырнул ее на правое сиденье — может еще понадобиться, — залез обратно и включил подогрев. Теперь зудело там, где он касался сиденья, но это можно перетерпеть.

Он позволил рефлексам Гринберга вести машину и по ходу привык к присутствию Гринберга в своем сознании. Он мог черпать из его памяти без страха и дискомфорта. Но он не привык к чужому телу, которое носил сейчас, и не имел ни малейшего намерения приспособиться к потере Силы. Кзанол хотел получить свое тело обратно.

Он знал, где оно находится: увидел его, поднимая дезинтегратор. Память Гринберга добавила ему подробностей. Видимо, он уронил дезинтегратор, когда пытался защититься обеими руками. Тело так и будет лежать, пока Кзанол не найдет способ вернуться в него.

Для этого потребуется взять под контроль людей, которые управляли машиной для контакта. Ему понадобится немалая техническая помощь, чтобы вывести тело Кзанола из стазиса; глазами Гринберга он увидел ржавое пятно на своей спине. Для получения всей этой помощи нужна Сила. Но как ее добыть? Его человеческий мозг не содержал в себе Силы.

Оставался один шанс. Людям знакомы космические полеты, вспомнил Кзанол-Гринберг. Весьма жалкие полеты: кораблям требуются десятилетия для перелетов между населенными планетами и многие сутки даже для посещения планет Солнечной системы. Но все же это космические полеты. Вот бы найти систему F124, и вот бы она оказалась достаточно близко, тогда бы он раздобыл шлем-усилитель. А Гринберг обладает зачатками телепатии.

Шлем усилит его небольшой дар до подобия тринтской Силы.

Но где сейчас находится Кзанол? Должно быть, промахнулся мимо F124, решил он, и случайно столкнулся с этой планетой по имени Земля. Сможет ли он добраться до потерянной планеты за время жизни Гринберга?

Тело Гринберга хотело есть (было двадцать минут второго), пить и курить. Кзанол без труда мог игнорировать голод и жажду, потому что тринт убьет себя, если наестся досыта, и разорвет мешок-резервуар, если напьется до утоления жажды. Слабые умом предки тринтов вели жестокие битвы за пищу. Но сигареты у него были. Он закурил и решил, что ему это нравится, хотя и пришлось побороть желание сжевать фильтр.

Где он?

Он позволил воспоминаниям Ларри Гринберга всплыть на поверхность. Средняя школа. Уроки истории, оценки так себе. Космическая гонка; базы на Луне; базы на Марсе. Пояс астероидов. Колонизация Пояса. Экономика Пояса. Родильный астероид. Перенаселение на Земле. Законы о рождаемости; Комиссия по рождаемости; восстание сверхчеловеков. Санкции против Пояса по ходу дискуссии об использовании юпитерианских лун. Просачивалось много лишнего материала, но Кзанол получил хорошее представление о Солнечной системе. Он на третьей планете, и она двойная. Ему чрезвычайно повезло врезаться в нее.

Передатчик энергии ООН на Меркурии. Провал экономических санкций. Пределы автономности Пояса. Промышленная война. Почему Пояс считают врагом? Забыть. Пояс разрабатывает Кольца Сатурна, добывает там воду. Кольца!

— Уй! — Кзанол отшвырнул окурок и засунул в рот обожженные пальцы.

«F124. Это все же F124», — подумал он.

Но эта планета не походила на F124. Его обуяла дрожь, и он включил подогрев.

В час тридцать Джуди встала и вышла наружу. Одной в темноте переносить этот кошмар становилось невозможно. Ларри не позвонил.

На ее вызов прибыло такси, опустилось на углу. Она не знала адрес физфака университета, но в машине был телефон, и, связавшись с информаторием, Джуди напечатала адрес на панели. Такси зажужжало и поднялось.

Джуди откинулась в мягком кресле. Несмотря на усталость, она никак не могла заснуть.

Громадной колонной высилось здание университета, сверкавшее огнями; это было ночное освещение для защиты от летательных аппаратов. Но все же… уровень примерно на половинной высоте здания был втрое ярче. Еще до того, как такси начало снижение, Джуди догадалась, какой это уровень. Когда они проносились над посадочным балконом, она заметила и другие подробности.

Крупный квадратный аппарат был машиной «скорой помощи» большой вместимости, а те маленькие машины с вытянутыми капотами — полицейскими. Вокруг мельтешили крошечные фигурки.

Кзанол машинально зажег последнюю сигарету. Ротовая полость и гортань горели; это нормально? Он вспомнил, что нет, разве что когда он курил слишком много.

…И вот приходит Время созревания. Все вдруг начинают суетиться; отец и дед возвращаются домой очень поздно, совершенно измученные, а рабы вообще никогда не отдыхают. Днем и ночью доносится шум падающих деревьев и басовитое гудение лесопилки.

Будучи слишком юным, чтобы помогать, он обычно сидел под охранными подсолнечниками и наблюдал, как деревья загружают в лесопилку. На входе они выглядели как самые обычные деревья мпул: идеально прямые, с огромным зеленым цветком на вершине и темно-синим стволом, который сужался, переходя в стержневой корень. В лесопилке цветок, мягкая кора и корень удалялись. Бревна выходили наружу, сверкая на солнце; от дерева оставались только твердотопливное ракетное ядро и тонкая оболочка из кристаллического металла, скрытая под корой. Затем стволы отправляли на все ближние цивилизованные миры на кораблях, которые взлетали с помощью других бревен.

Но сначала проводились испытания. Случайным образом выбранное бревно помещалось на стенд. Дед и отец стояли неподалеку с такими лицами, словно насосались кислого гнала. Они напряженно следили, как горит бревно, при малейших признаках сбоя готовые забраковать весь урожай. Кзанол привык копировать их выражения. Маленькие техники-тнуктипы бегали вокруг, устанавливая инструменты. Они выглядели изнуренными и важными, при этом казались слишком маленькими для разумных животных, какими были в действительности. Их изощренная биологическая наука при помощи мутаций сделала из бесполезных деревьев мпул ракетные стволы. Они создали подсолнечники, охранявшие дом: изгородь из двенадцатифутовых столбов, на каждом гибкое серебристое зеркало, чтобы фокусировать свет на фотосинтезирующем наросте — или же сместить этот фокус на атакующего врага. Тнуктипы вывели огромных, безмозглых, питающихся дрожжами беломясов, которые служили кормом как семейству Кзанола, так и самим плотоядным тнуктипам. Доказав ценность своих независимо мыслящих умов, тнуктипы получили больше свободы по сравнению с прочими расами рабов.

И вот тнуктип запускал ствол. Пламя проносилось над долиной — бело-голубое и очень прямое, к концу переходящее в красный дым, а приборы между тем точно измеряли тягу бревна, и дед удовлетворенно улыбался. Пламя сотрясало мир своим ревом, а маленький Кзанол боялся, что тяга деревьев увеличивает скорость вращения планеты…

Кзанол-Гринберг стряхнул пепел с последней сигареты и обнаружил, что предыдущая догорает в пепельнице, выкуренная только на две трети. С ним такого не случалось после окончания школы! Он выругался по-тринтски и чуть не подавился; его гортань явно не была приспособлена для сверхречи.

Сидя тут со своими воспоминаниями, он тоже ничего не выиграет.

Где бы во Вселенной он ни находился, надо добраться до космопорта. Ему нужен шлем-усилитель. Потом он разберется, откуда на F124 взялись чужие и почему они считают, что находятся тут дольше, чем это возможно.

Он завел двигатель и набрал адрес: «Топика[13], Канзас».

Ему так или иначе придется захватить корабль. Лучше всего вооруженный (в этой части космоса по определению царит беззаконие, раз тут нет тринтов), а около Топики есть военный космопорт.

«Погоди-ка, — подумал он. — Это не может быть F124. Слишком много планет! У F124 было восемь планет, а здесь их девять».

Эта мысль навела его и на другие различия. Пояс астероидов у F124 куда более плотный, а луна слегка вращается, вспомнил он. Он не в той системе!

Просто совпадение. Кзанол ухмыльнулся. И какое совпадение! Обитаемая планета, планета с кольцами, миры в похожем порядке… Подумать только, он — единственный тринт, обнаруживший две планеты рабов. Он будет самым богатым существом в Галактике! Его даже перестал беспокоить вопрос, удастся ли найти карту. Но шлем-усилитель нужен ему в любом случае.

Джуди была на грани истерики.

— Они что, вообще не могут ничего сказать? — повторяла она, зная, что ведет себя неразумно.

Терпение шефа полиции Лос-Анджелеса Ллойда Мэсни явно истощалось.

— Миссис Гринберг, — произнес он веско, — вы знаете, что прямо сейчас доктору Янски проводят замену глаз и лица. И широкого куска кожи на спине, ободранной почти до позвоночника. Состояние других немногим лучше. У доктора Снайдера глаза не пострадали, но пришлось заменять ту часть лица, которую он не прикрыл руками, и на ладонях, и на спине. Кнудсен получил открытые раны, доходящие до спинного мозга и нескольких ребер. За исключением мистера Тримонти, автоврач не позволит нам пробудить никого из них, даже по требованию полиции. Его допросили, пока шла замена участков черепа и скальпа на затылке. Он был в глубоком шоке, а сейчас лежит под местным наркозом, его беспокоить нельзя. Вы послушаете запись допроса, когда мы ее получим. Могу я пока предложить кофе?

— Да, спасибо, — сказала Джуди.

Она подумала, что Мэсни предоставляет ей шанс собраться с мыслями, и была за это благодарна. Вскоре он вернулся и протянул чашку. Она несколько секунд прихлебывала напиток, незаметно изучая шефа полиции.

Это был коренастый человек с короткими руками и ногами, прямыми седыми волосами и смуглым лицом; пушистые усы тоже были седыми. Казалось, его снедало такое же нетерпение, как и саму Джуди. В данный момент его ноги были перекинуты через одну ручку вращающегося кресла, а плечи покоились на другой.

— Есть ли у вас представление, где он может сейчас находиться? — не выдержала Джуди.

— Разумеется, — неожиданно ответил Мэсни. — Он только что пересек границу Канзаса и Колорадо на высоте девять тысяч футов. Подозреваю, он не знает, как закоротить опознаватель водительских прав. Может, это его и не беспокоит.

— А может, он просто не любит города, — сказал старик в углу.

Джуди думала, что тот спит. Его представили как Лукаса Гарнера, сотрудника АРМ[14] при ООН. Джуди ждала продолжения, но Гарнер, видимо, решил, что сказал все.

Пояснения за него дал Мэсни:

— Мы не афишируем тот факт, что все наши системы аварийного управления находятся в больших городах. Знай он достаточно, чтобы избегать городов — а он это и делает, — то должен был бы знать и способ закоротить опознаватель, чтобы мы не могли его засечь. Люк, у вас есть основания думать, что ему просто не нравятся города?

Лукас кивнул. По мнению Джуди, он выглядел старейшим человеком в мире. Его лицо — невероятно морщинистым. Он перемещался на кресле с воздушной подушкой, мощном, словно танк.

— Чего-то такого я ждал много лет, — изрек он. — Помнишь ли, Ллойд, когда Законы о рождаемости вступили в силу, я сказал тебе: теперь психи-социопаты начнут убивать холостяков, получивших права на детей? Это и произошло. Сейчас тут нечто схожее. Я думал, подобное может стрястись на Джинксе, но нет, это случилось здесь. Ларри Гринберг думает, что он — инопланетянин.

Джуди оцепенела.

— Но он проводил такие эксперименты раньше, — запротестовала она.

— Нет. — Гарнер вытащил зажженную сигарету из подлокотника своего кресла. — Не проводил. Он работал с людьми и дельфинами. Теперь же нарвался на нечто такое, чего не смог выдержать. У меня есть догадки, что произошло, и я отдал бы свою коляску, — (Джуди не заметила у кресла никаких колес), — чтобы узнать, прав ли я. Миссис Гринберг, вашего мужа когда-нибудь просили прочитать мысли телепата?

Джуди безмолвно замотала головой.

— Вот, — сказал Гарнер.

Было похоже, что он опять собирается заснуть, на этот раз с зажженной сигаретой между пальцами. Его руки были огромны, с мускулами, выпирающими под дряблой пятнистой кожей, с плечами, как у кузнеца. Контраст между массивным торсом Гарнера и его беспомощными, почти лишенными плоти ногами делал его несколько похожим на лысую обезьяну.

Он оживился, как следует затянулся и продолжил разговор:

— Люди Ллойда явились сюда через пятнадцать минут после бегства Ларри Гринберга. Полицию вызвал, конечно, Тримонти; никто другой не мог двигаться. Через десять минут появился и сам Ллойд. Когда увидел раны у людей, в которых выстрелил Гринберг, он позвонил мне в Брюссель. Я состою в АРМ, Технологической полиции ООН. Был повод думать, что раны нанесены каким-то новым оружием, существование которого следует скрыть. В любом случае оно нуждается в изучении. Именно оружие заинтересовало меня в первую очередь. Подозреваю, никто из вас не слышал о Баке Роджерсе?[15] Нет? Очень жаль. Тогда я просто скажу, что никакая из нынешних технологий не могла привести к созданию подобного оружия. Оно не уничтожает материю, что немного успокаивает. Переписать хоть один закон физики — это вам не земляной орех съесть. Оружие это материю рассеивает. Люди Ллойда обнаружили, что следы крови, плоти и костей образовали один жирный слой, повсюду покрывший комнату. Не просто микроскопические следы, а комочки, слишком малые, чтобы различить их взглядом. Свидетельство Тримонти было просто божественным даром. Очевидно, Морская статуя выронила оружие, и Гринберг его использовал. Почему?

— Ближе к делу, Люк, — проворчал Мэсни.

— К делу так к делу. Контактный шлем — сложное псионное устройство. Один из вопросов, которым задавались психологи, таков. Почему контактеры не оказываются полностью сбитыми с толку, когда в их мозг проникают лишние мысли? Обычно после нескольких минут растерянности все выправляется. Говорят, это происходит потому, что поступающие воспоминания слабы и размыты, но это лишь половина ответа. Это даже может быть результатом, а не причиной. Вот представьте себе. Два человека сидят под колпаками из кристаллического железа, и когда один из них встанет, он окажется с двумя полными наборами памяти. Который из них принадлежит ему? Так вот, один из наборов помнит иное тело, чем то, в котором он оказался. Еще важнее, что один из наборов помнит, что он телепат. А другой — нет! Один из них, таким образом, помнит, что садился под контактный колпак, зная заранее, что после сеанса у него будут два набора воспоминаний. Естественно, контактер будет вести себя так, словно именно этот набор — его собственный. Даже с восемью или десятью разными наборами памяти контактер автоматически будет использовать свой собственный. Что ж, а теперь допустим, что Морская статуя — телепат. Не подверженное телепатии существо, как Ларри Гринберг, а полный телепат, способный прочесть любое сознание по своему выбору. Внезапно все запутывается. Гринберг просыпается с двумя наборами памяти, и один из них хранит память о чтении сотен или тысяч других сознаний! Поняли?

— О да, — сказала Джуди. — Я предупреждала его, что могут быть сюрпризы. Но что нам делать?

— Если он в ближайшее время не пролетит над городом, придется выслать перехватчиков. Однако лучше дождемся, когда Снайдер выйдет из автоврача.

Полчаса спустя Кзанол снова посадил машину. Смущала необычная резь в глазах, а когда показалось, что теряет сознание, он испугался. Потом память Гринберга объяснила, в чем проблема. Его клонило в сон.

Он не стал терять время на раздумья. Кзанол уже привык к унижениям, доставляемым телом Гринберга. Приземлившись на вспаханном поле, он заснул.

Проснувшись с первыми лучами солнца, снова поднял машину. И как это ни было невероятно, начал получать удовольствие. Перед мчащимся авиамобилем то и дело возникали городки и мегаполисы, и он осторожно огибал их; но теперь его заинтересовала сельская местность. Поля пшеницы и люцерны выглядели необычно из-за своих небольших размеров и шахматного расположения. Имелась и другая растительность, и он опустился пониже, чтобы рассмотреть деревья. Вместо цветков у них были бесформенные пушистые зеленые кроны. Иногда деревья приникали к земле, словно опасаясь неба. Возможно, на этой планете случались сильные ветры. Деревья почти никогда не вырастали совершенно прямо — причудливые, асимметричные и прекрасные. Но память Гринберга мало что могла подсказать: Ларри был горожанином. Кзанол даже отклонился от своего пути, чтобы разглядеть их. Он низко нырял над старинными домиками с островерхими крышами, восхищенный необычной архитектурой, и снова размышлял о земной погоде. Получив толчок, Гринберг припомнил канзасские торнадо. Эти ураганы произвели на него сильное впечатление.

Он был счастлив, словно турист. Правда, ему все сильнее хотелось есть, пить, курить или жевать гнал. Но он мог не обращать внимания на эти мелкие неудобства. Будучи тринтом, он знал, что гнал окажется смертельным ядом; Гринберг же был твердо уверен, что бросит курить, как только пожелает. Кзанол верил этому и игнорировал позывы. Собственно, он доверял всему, что находил в памяти Гринберга.

И глазел на пейзажи, как любой турист, встретивший нечто новое и необычное.

Часа через два это ему приелось. Снова стала беспокоить проблема собственного местонахождения. Но он уже придумал решение. Надо отправиться в Публичную библиотеку Топики. Если неподалеку была обнаружена солнечная система, почти идентичная этой, он найдет нужную информацию. Телескопы Пояса, не ограничиваемые атмосферными искажениями, могли различать планеты, обращающиеся вокруг иных солнц; межзвездные роботы с прямоточными двигателями почти целый век разыскивали Вселенные, пригодные для обитания. Если система F124 еще не найдена, значит она лежит за пределами досягаемости земных кораблей и он может с чистой совестью покончить с собой.

Но удивительно, насколько схожи системы F124 и Солнечная. Две обитаемые, притом двойные, третьи планеты, гигантские пятые планеты, пояса астероидов, сходные по расположению, если не по плотности; и там и там первые восемь планет имели близкие размеры и компоновку, а у шестых планет были кольца… Почти невероятно!

О потеря Силы! Кзанол-Гринберг вздохнул и хрустнул пальцами, изрядно напугав себя. Слишком трудно поверить! Он и не поверил.

Внезапно навалилась страшная усталость. Тринтун очень далеко, неизвестно где. Шлем-усилитель и вся остальная собственность Кзанола, вероятно, тоже недосягаемы. Его Сила исчезла, и даже его тело похищено с помощью какого-то ужасного рабского колдовства. Но что хуже всего, он не представляет, как действовать дальше!

Вдали показался город. Машина мчалась прямо туда. Кзанол хотел было пролететь мимо, как вдруг сообразил, что это и есть Топика. Он опустил голову на руки, мечтая вновь потерять сознание. Все силы словно вытекли из него.

Это должна быть F124.

Должна — но не может. Эта система имеет лишнюю планету и недостаточное количество астероидов.

Но, вспомнил Кзанол, считалось, что Плутон случайно попал в Солнечную систему — из-за его необычной орбиты и расхождений в математических оценках размеров. Возможно, он был захвачен Солнцем до пробуждения Кзанола.

Всего за триста лет? Совершенно неправдоподобно.

Кзанол поднял лицо, на котором был написан страх. Он ведь отлично знал, что триста лет — нижний предел; бортовой мозг корабля указал, что триста лет будет длиться путь на половинной мощности. Кзанол мог пролежать захороненным намного дольше.

Примем Плутон за данность. А как насчет расы рабов, процветающей там, где могут жить только дрожжи, на фут покрывающие океаны, или в лучшем случае беломясы, большие, как бронтозавры, и ненамного более привлекательные? Те, что бродят по береговой линии, питаясь мутировавшей накипью.

Он не мог найти объяснений и потому оставил эту тему.

Но Пояс астероидов был определенно более разрежен, чем раньше. Правда, со временем он бы действительно истончился, поскольку под давлением света и солнечного ветра пыль и мелкие частицы выбросило бы в далекий космос, а столкновения с большими планетами убрали бы некоторое количество скал, и даже астероиды с наиболее вытянутыми орбитами были бы заторможены и уничтожены трением внутри солнечной атмосферы — которая должна простираться куда дальше орбиты Земли. Только это дело не нескольких сотен лет. Или даже тысяч. Или даже сотен тысяч.

И он понял.

Не сотни лет. Не сотни тысяч. Он был на дне моря, когда Солнечная система захватила новую планету и потеряла почти треть астероидного пояса, пока океаны пищевых дрожжей мутировали, и портились, и мутировали снова и снова… Лежа на дне моря, он ждал, пока дрожжи не превратились в траву и рыбу, пока не стали ходить на двух ногах подобно тринтам.

И миллиарда лет не хватило бы. За два миллиарда — может быть.

Он обвил колени руками, словно хотел спрятать между ними голову. Тринт бы так сделать не смог. Кзанола напугал не просто промежуток времени, а потеря всего, что он знал и любил, даже своей собственной расы. Не только планета Тринтун, но и весь род тринтов должны были исчезнуть в прошлом. Живи сейчас тринты в Галактике, они много веков назад колонизировали бы Землю.

Он последний тринт.

Кзанол медленно поднял голову и без всякого выражения уставился вниз, на обширный город.

Все равно он может вести себя как заправский тринт.

Автомобиль остановился. Должно быть, над центром Топики. Но в какой стороне космопорт? И как туда попасть? Гринберг, увы, не имел опыта в угоне космолетов. Хорошо, для начала найдем, где находится космопорт, а затем…

Машина завибрировала. Он ощутил это смехотворно нежными пальцами. Пришел и звук, слишком высокий, чтобы его услышать, но отдающийся в нервах. Что происходит?

Кзанол заснул. Машина повисела еще секунду, потом стала опускаться.

— Меня вечно запихивают в конец самолета, — проворчал Гарнер.

Ллойд Мэсни не проявил сочувствия:

— Тебе еще везет, что не заставляют кататься в багажном отсеке из-за отказа оставить там твой суперкар.

— А что такого? Я же инвалид!

— Угу. А процедуры Чьена не помогают?

— Ну, в некотором смысле помогают. Мой позвоночник снова восприимчив для кое-каких сигналов. Но десять шагов по комнате дважды в день — это для меня почти убийственно. Еще только через год я смогу выйти в город и вернуться. А пока мое кресло путешествует со мной, а не в багаже. Я к нему привык.

— Этот год ты не забудешь, — пообещал Мэсни. — Сколько тебе сейчас лет, Люк?

— В следующем апреле будет сто семьдесят. Но годы не становятся короче, Ллойд, что бы там ни говорили. Почему меня засовывают в хвост? Я нервничаю, когда вижу раскаленные докрасна крылья, — поежился Гарнер.

Джуди Гринберг вернулась из туалета и села рядом с Ллойдом. Люк находился рядом через проход; два кресла перед вылетом убрали, чтобы создать для него место. Джуди, казалось, вполне пришла в себя; она выглядела и разговаривала так, словно только что явилась из салона красоты. С расстояния ее лицо казалось спокойным. Гарнер отметил некоторое напряжение мышц вокруг глаз, в щеках, вдоль шеи. Но Гарнер был очень стар. Он мог читать мысли своим собственным методом, не связанным с психическими способностями.

— Мы приземлимся через полчаса, — сказал он в пустоту. — Пока не доберемся туда, Гринберг будет спокойно спать.

— Хорошо, — ответила Джуди.

Она наклонилась вперед и включила трехмерный экран на спинке переднего кресла.

Сквозь сон Кзанол почуял нечто совершенно новое и крайне неприятное — и очнулся, отплевываясь. В ноздри бил запах аммиака. Он проснулся, брызгая слюной, задыхаясь, готовый к массовому убийству. Первому же увиденному рабу приказал покончить с собой страшным образом.

Раб неуверенно улыбнулся ему:

— Дорогой, ты в порядке?

Голос был крайне напряженным, а улыбка — лживой.

Все тотчас вернулось. Это Джуди…

— Конечно, любимая, я в полном порядке. Не побудешь ли за дверью, пока эти добрые люди зададут мне несколько вопросов?

— Да, Ларри.

Она встала и поспешно вышла. Кзанол подождал, пока дверь за ней затворится, и обернулся к остальным.

— Ты, — обратился он к человеку в инвалидном кресле.

Увечный раб явно был самым старшим, значит он тут и командует.

— Зачем ты впутал Джуди в это дело?

— Я надеялся, что это подстегнет твою память. Сработало?

— Моя память идеальна. Я даже помню, что Джуди — разумная самка, и новость, что я не Ларри Гринберг, будет для нее серьезным ударом. Вот почему я ее отослал.

— Хороший поступок. Ваши самки не разумны?

— Нет. Иметь разумного партнера — что за нелепость? — Кзанол зарылся на миг в воспоминания Гринберга, мерзко ухмыльнулся и вернулся к насущным делам. — Как вам удалось спустить меня на землю?

— Ничего сложного, — пожал плечами старик. — Мы усыпили тебя звукоизлучателем, потом перехватили управление автопилотом. Единственный риск заключался в том, что машина могла быть на ручном управлении. Кстати, я Гарнер. А он — Мэсни.

Кзанол на это ничего не сказал. Он отметил, что Мэсни — человек коренастый и очень широкий, поэтому кажется куда ниже своих шести футов и двух дюймов, а его волосы и пищевые усики, или что там у него росло, снежно-белые. Мэсни смотрел на Кзанола задумчиво. Так свежеиспеченный студент-биолог разглядывает овечье сердце, перед тем как взяться за скальпель.

— Гринберг, — спросил он, — почему ты это сделал?

Кзанол не ответил.

— Янски потерял оба глаза и бо́льшую часть лица. Кнудсен почти год будет калекой: ты рассек ему позвоночник. Вот этим. — Он вытащил дезинтегратор из ящика стола. — Почему? Ты думал, это поможет тебе стать властителем мира? Глупо. Это всего лишь ручное оружие.

— Это даже не оружие, — сказал Кзанол, обнаружив, что ему несложно говорить по-английски, нужно только расслабиться, — это копательно-режущий или формопридающий инструмент. Всего-навсего.

Мэсни уставился на него.

— Гринберг, — прошептал он, словно боясь ответа, — кем ты себя считаешь?

Кзанол попытался заговорить и едва не подавился. Сверхречь не подходила для человеческих голосовых связок.

— Не Гринбергом, — выдавил он. — Не… э-э-э… рабом. Не человеком.

— Тогда кем?

Он затряс головой, потирая шею.

— Хорошо. Как работает этот безобидный инструмент? — спросил Мэсни.

— Нажимаешь кнопку, и луч срезает вещество с поверхности.

— Я не это имел в виду.

— Ну… он подавляет заряд электронов. Наверное, можно так сказать. Тогда то, что попадает под луч, самораспадается. Большие устройства мы используем для резки гор. — Голос упал до шепота. — Использовали.

Кзанол справился с удушьем. Мэсни нахмурился.

— Как долго ты пробыл под водой? — спросил Гарнер.

— Думаю, от одного до двух миллиардов лет. Ваших или наших, они не слишком различаются.

— Тогда твоя раса, вероятно, вымерла.

— Да. — Кзанол смотрел на свои руки, словно не веря глазам. — Как… — В горле у него булькнуло. — Как, ради Силы, я попал в это тело? Гринберг считал, что это просто машина для телепатии!

— Правильно, — кивнул Гарнер. — И ты все время, если так можно выразиться, пребывал в этом теле. Гринберг, память инопланетянина наложилась на твой мозг. Ты делал годами то же самое с дельфинами, но это никогда на тебя так не влияло. В чем же дело, Гринберг? Выскочи наружу!

Раб в инвалидном кресле не предпринял никаких попыток убить себя.

— Ты… — Кзанол-Гринберг сделал паузу, чтобы перевести слово, — беломяс. Ты презренный, гниющий, искалеченный беломяс с дефектными гениталиями. Перестань говорить мне, кто я! Я знаю, кто я!

Он поглядел на свои руки. Слезинки, появившиеся в уголках глаз, сбежали, раздражая кожу щек, но лицо оставалось невыразительным, как у дебила.

Гарнер смотрел на него с прищуром.

— Ты считаешь себя этим, как его там, инопланетным чудовищем из открытого космоса? Чушь. Инопланетное чудовище валяется на первом этаже этого здания, и оно совершенно безобидно. Если сможем вытащить его обратно в нормальное время, оно назовет тебя самозванцем. Попозже я свожу тебя поглядеть на него. Часть сказанного тобою — правда. Я в самом деле старик. Но что такое… э-э… беломяс? — Он подчеркнул последнее слово.

Кзанол успокоился.

— Это я для вас перевел. Беломяс — искусственно созданное тнуктипами животное, служащее источником мяса. Беломяс огромный, как динозавр, гладкий и белый, как шму. Он весьма похож на шму. Мы используем все части тела, кроме скелета, а беломяс ест легкодоступную пищу, дешевую, почти как воздух. Формой напоминает гусеницу, тянущуюся к листку. Рот находится перед лапой на животе.

— Легкодоступную пищу?

Кзанол-Гринберг его не услышал.

— Это забавно, — сказал он. — Гарнер, помнишь ли ты изображения брандашмыгов, присланные второй экспедицией с Джинкса? Гринберг надеялся когда-нибудь прочитать их мысли.

— Надо же, и в самом деле!

— Брандашмыги — это беломясы, — сказал Кзанол-Гринберг. — У них нет разума.

— Я это подозревал. Однако, сынок, тебе стоит вспомнить, что у них было два миллиарда лет на развитие ума.

— Это им не помогло. Они не могут мутировать. Такими созданы. Беломяс — это одна большая клетка, с хромосомой длиной в твою руку и толщиной в твой мизинец. Радиация никак не может повлиять на них, а при любом вредном воздействии прежде всего страдает аппарат для почкования.

Кзанол-Гринберг растерялся. Что означает это очередное совпадение?

— С чего вообще решили, что они разумны? — спросил он.

— Ну, например, с того, — сказал Гарнер мягко, — что, согласно отчету экспедиции, их мозг огромен. Весом с трехлетнего ребенка.

Кзанол-Гринберг расхохотался:

— Это тоже было задумано! У мозга беломяса чудесный вкус, поэтому тнуктипские инженеры увеличили его размер. И что?

— А то, что он имеет извилины, как человеческий мозг.

Ну да. Как человеческий, и тнуктипский, и тринтский, кстати. Но почему…

Кзанол-Гринберг похрустел суставами пальцев и поспешил раздвинуть руки, чтобы не повторить этого снова. Загадка разумных брандашмыгов беспокоила его, но другие вещи волновали больше. Почему, например, его не спасли через триста лет после нажатия аварийной кнопки? Он должен был врезаться в Землю подобно всеуничтожающему гневу Подателя Силы. Кто-нибудь на Луне непременно увидел бы это.

Неужели наблюдательный пост на луне брошен?

Почему?

— Возможно, — вломился в его мысли Гарнер, — мутации были вызваны чем-то покрупнее космических лучей. Чем-то вроде пулеметной очереди или метеорного потока.

Кзанол-Гринберг покачал головой и уточнил:

— Есть другие свидетельства?

— Да чертова куча. Гринберг, что ты знаешь о Джинксе?

— Немало, — сказал Кзанол-Гринберг.

Познания Ларри о Джинксе были столь же глубоки, как и у любого колониста. Едва прозвучало это слово, явились непрошеные воспоминания. Джинкс…

Естественный спутник Байнари, третьей планеты Сириуса А. Байнари — гигант с оранжевыми полосами, крупнее и намного горячее Юпитера. Джинкс же в шесть раз больше Земли, сила тяжести там превосходит земную в 1,78 раза, период обращения вокруг оси — свыше четырех суток. Из всех факторов, сформировавших Джинкс, важнейший — отсутствие радиоактивных элементов. Джинкс тверд на всей глубине литосферы, доходящей до половины расстояния от железоникелевого ядра.

Очень давно — еще до рождения Кзанола — Джинкс был намного ближе к Байнари. Настолько близко, что приливы остановили вращение спутника и придали ему яйцеобразную форму. Позднее эти же приливы оттолкнули его от Байнари. Вполне обычное дело. Но атмосфера и океаны приобрели более или менее сферическую форму, а сам Джинкс — нет. Он так и остался вытянутым.

Джинкс превратился в пасхальное яйцо, раскрашенное в разные цвета в зависимости от давления на поверхности.

Океан представлял собой широкое кольцо из чрезвычайно соленой воды, проходящее через полюса вращения. Области, названные колонистами Концами, были на шестьсот миль «выше» океана, то есть на шестьсот миль дальше от центра масс луны, завершаясь самой близкой и самой далекой от Байнари точками. Они буквально выпирали из атмосферы. На снимках, переданных первой экспедицией, Концы выглядели белыми, как кости, с пятнами резких черных теней. Дальше от Концов тени скрывались под атмосферой и появлялись облака. Эти облака все уплотнялись, коричнево-серая земля показывалась из-под них все реже, пока не исчезала целиком. Океан был вечно скрыт полосой перистых облаков в тысячи миль шириной. На уровне моря воздух был чрезвычайно плотным, с неизменной температурой в двести семь градусов по Фаренгейту[16].

Колония Сириус Матер находилась на Восточном континенте, в трех тысячах миль к востоку от океана, и представляла собой треугольник обрабатываемой земли с надувными домами у слияния двух рек. Первые колонисты выбрали для посадки место с высоким атмосферным давлением, зная, что плотная атмосфера защитит их и от температурных колебаний в долгие дни и ночи, и от ультрафиолетового жара бело-голубого Сириуса А. Сириус Матер теперь мог похвастаться изрядным населением: почти двести шутников всех возрастов…

— Хорошо, — произнес Гарнер. — Тогда я не буду ничего объяснять. Ллойд, можно воспользоваться телефоном?

— Само собой. — Ллойд ткнул пальцем в стену.

Экран телефона был велик, занимал полстены. Люк набрал номер тринадцатью быстрыми движениями указательного пальца. Экран сразу же осветился; появилась изящная молодая брюнетка с вьющимися волосами.

— Технологическая полиция, архивный отдел.

— Говорит Лукас Гарнер, выездной оперативник. Вот мой код. — Он показал камере пластиковую карту. — Я хочу получить раздел о брандашмыгах из сообщений с Джинкса за две тысячи сто шестой год.

— Да, сэр. — Девушка встала и вышла из поля зрения.

Кзанол-Гринберг наклонился к экрану. Последнее сообщение с Джинкса прибыло только два месяца назад, бо́льшая часть его еще не была обнародована. Он помнил, что видел отдельные кадры с брандашмыгами, но и только. Теперь, обладая новым взглядом на мир, он узнает, действительно ли брандашмыги — это беломясы.

Вообще-то, какая разница? По сути, он должен чувствовать себя как в тот момент, когда прекратилось действие звукового снотворного Мэсни. Лишенным друзей, дома, тела, потерявшим всякую надежду. Но первый долг пленника — бежать. С помощью обмана, измены, воровства или убийства, любым способом. Если удастся убедить этих наглых рабов в том, что он будет сотрудничать, что готов предоставить информацию…

Но сначала надо получить ответ. Позже он решит, почему этот вопрос кажется таким важным. Предположение о том, что беломясы могут быть разумными, поразило его, как смертельное оскорбление. Почему? Не важно почему.

Девушка вернулась, улыбаясь.

— Мистер Гарнер, передаю вас мэру Херкимеру, — сообщила она и коснулась чего-то под краем стола.

Изображение рассеялось и собралось снова, но теперь оно было рваным, усыпанным цветными точками. Луч мазера, перенесший картинку за девять световых лет, на пути пострадал от воздействия пыли, гравитационных полей и накладывающихся световых волн.

У мэра Херкимера было широкое лицо, каштановые волосы и густая борода. Голос прорывался сквозь помехи, но произношение было ясным и аккуратным, хотя и с акцентом.

— …Поскольку все, что не было приварено, давно уже вытащили из «Ленивой восьмерки-два», и поскольку термоядерный реактор «Ленивой восьмерки-один» при посадке не пострадал и будет снабжать нас энергией весь чертов век, и поскольку до весны работы в любом случае мало, начальство проголосовало за то, чтобы рискнуть и послать «Ленивую восьмерку-два» для изучения океанических областей Джинкса. В силу этого решения шестеро наших пылких исследователей, а именно… — Херкимер перечислил фамилии, — взяли корабль и отправились на запад. Кольцевидное летающее крыло — это вам не чертов аэроплан, но корабль был легче, чем при первой посадке, и у нас было достаточно энергии, чтобы летать вечно или сесть вертикально на любую равнину. Проблема заключалась в том, что чертова видимость все снижалась…

— Их жаргон, похоже, несколько изменился с тех пор, как они отправились на Джинкс, — шепнул Гарнер.

— Так ты это заметил?

Кзанол-Гринберг поморщился. Посторонние разговоры его злят, и эта злость легко выдаст в нем инопланетянина, где бы он ни оказался. В 2106 году научись не слышать лишние шумы, иначе спятишь.

— …Вообще ничего не было видно. Даже в свете термоядерного двигателя мы различили землю только на высоте двухсот футов. Мы опустились на твердотопливных двигателях около береговой линии и включили камеры. И немедленно были окружены… вот этими.

Мэр Херкимер умел нагнетать драматизм. После того как он замолк, на экране появился покатый песчаный пляж. На ближнем плане почерневший песок был сметен в дугообразный вал. Далее тянулся океан — без единой волны. Вода выглядела… густой. Густой, серой и живой.

В поле зрения появилось нечто. Нечто белое, похожее на гигантского слизня, но с гладкой поблескивающей кожей. Спереди из туловища выдавалась шея, как у бронтозавра, но без признаков головы. У основания шея была такой же широкой, как и туловище, потом поднималась конусом. Конец был толстым и закругленным, гладким, не считая двух пучков черной щетины.

Камера наблюдала за приближением твари, показав, как та остановилась у обожженного песка. Из тумана появились другие, похожие. Камера описала полный круг: повсюду — огромные белые туши, словно кашалоты-альбиносы, плывущие по песку.

Их круглые верхушки покачивались туда-сюда; щетинистые пучки шевелились без ветра. Разумеется, щетинки — органы чувств; разумеется, рты не видны, потому что закрыты. Необычно для беломясов. Но это самые настоящие беломясы.

Заговорил мэр Херкимер:

— Эта запись сделана в видимом свете, но с большой экспозицией, отчего изображение чертовски размыто. Для наших глаз была почти ночь. Биолог Уинстон Дохени при первом же взгляде на этих чудовищ окрестил их злопастными брандашмыгами[17]. Это видовое название теперь занесено в чертов журнал. Харлоу вышел наружу в бронированном скафандре и застрелил одного брандашмыга для изучения, остальные сбежали. К счастью, скафандр выдержал температуру и давление.

На экране трассирующие пули прочертили шесть линий откуда-то с края до массивной передней части брандашмыга. Беззвучная смерть, о которой свидетельствовала только упавшая шея. Белые фигуры, подобно призракам исчезающие в тумане.

Херкимер продолжал:

— Они двигаются при помощи волнообразных колебаний брюха, и, как вы сами можете видеть, двигаются чертовски быстро. Согласно Дохени, это животное представляет собой одну большую клетку. Нервы по структуре напоминают человеческие, однако нет ни клеточного тела, ни ядер, ничего, что выделило бы их среди прочей специализированной протоплазмы. Мозг — длинный и узкий, упакован в костяную оболочку внутри приподнятой конусообразной верхушки. Этот череп является одним концом цельной, гибкой и очень прочной внутренней костяной клетки. Видимо, в намерения Господа не входила эволюция этой твари. — Гарнер поморщился, поймав себя на богохульстве. — Рот, которого в этом фильме не видно, находится у основания живота и годится только для того, чтобы вычерпывать планктон из океана.

Запись демонстрировала подробности вскрытия брандашмыга. Два копа у двери явно решили не смотреть; но Мэсни и Гарнер, для которых вскрытие было делом привычным, наблюдали с большим интересом. Животное положили на бок, чтобы показать ножки на брюхе; челюсти открыли лебедкой. На слайдах были представлены разрезы тканей. Имелась система кровообращения с шестью сердцами, каждое по одиннадцать фунтов весом; с левой стороны были диковинного вида органы, в которых лишь Кзанол-Гринберг узнал аппарат для почкования. С болезненным вниманием он наблюдал, как вскрывали черепную коробку, чтобы продемонстрировать узкий и длинный мозг, серый и весь в глубоких извилинах, покоящийся в черепной лодочке. Форма была хорошо знакома, хотя он ни разу и не видел сырой мозг. Потом все закончилось, и на экране снова появился мэр Херкимер.

— Океан футовой глубины равномерно покрыт какой-то неизвестной разновидностью дрожжей. Стада брандашмыгов движутся по береговой линии, непрерывно питаясь. Берег чертовски непривлекателен для туризма. Всегда темно, волны сглажены гравитацией и дрожжами, по краю бродят брандашмыги, словно потерянные души разрушенных гор. Мы хотели сразу же улететь, но Дохени не нашел органов размножения и решил провести новое вскрытие. И мы выслали вертолеты на поиски другого экземпляра. Но ни один брандашмыг не приблизился на выстрел. Поначалу они были любопытны и не боялись, зато теперь брандашмыги разбегались при виде вертолета, все без исключения. Они не могли всем скопом узнать о нашем появлении, разве что обладают телепатией или языком. Но по крайней мере один чертов брандашмыг всегда оставался в зоне видимости каждого вертолета. Вероятно, они знали, насколько далеко достает наше оружие. На третий день охоты у Дохени кончилось терпение. Он решил, что брандашмыги боятся техники, и, посадив свой чертов вертолет, пошел охотиться пешком. Как только он оказался за пределами выстрела, брандашмыг набросился и раздавил вертолет, как чертов грузовик давит пешехода. Дохени пришлось тащиться обратно на своих двоих. В нескольких сотнях миль к востоку от берега мы нашли другие формы местной…

Речь мэра Херкимера оборвалась на полуслове.

С пустого экрана донесся голос изящной брюнетки:

— Мистер Гарнер, имеется другая часть сообщения с меткой «Брандашмыги». Хотите посмотреть?

— Да, но подождите минутку. — Гарнер повернулся к Кзанолу-Гринбергу. — Гринберг, это были беломясы?

— Да.

— Они телепаты?

— Нет. И я никогда не слышал, чтобы они убегали от кораблей мясозаготовителей. Они продолжали спокойно есть, пока не умирали.

— Хорошо, мисс, мы готовы.

Снова появилось квадратное бородатое лицо мэра.

— Через пять джинксовских дней после отлета мы вернулись на Сириус Матер и обнаружили, что злопастный брандашмыг опередил нас. Единственная особь. Ему пришлось пройти три тысячи миль без дрожжей и других источников пищи только для того, чтобы навестить наш поселок. Чтобы накопить достаточно жира для такого путешествия, он должен был отъедаться месяцами, если не годами. Колонисты его не тронули, что было чертовски разумно с их стороны, а брандашмыг не подходил слишком близко. К этому времени его кожа или клеточная оболочка приобрела светло-голубой цвет, возможно для защиты от солнечного излучения. Он направился в северо-западную сельскохозяйственную зону, провел там два часа, выписывая по ней борозды движениями, которые вице-мэр Тэйс назвал самым диким танцем на свете, и пополз обратно к океану. Поскольку вертолеты были у нас, мы первыми посмотрели на борозды сверху. Вот их изображения. Я убежден, что это некая форма письма. Дохени утверждает, что такое невозможно. Он считает, разум брандашмыгам не нужен, значит он и не мог развиться. Должен признать, аргументы сукина сына весомы. По сравнению с брандашмыгом дельфин, выброшенный на берег, демонстрирует чудеса проворства. Пожалуйста, проанализируйте все это и сообщите нам, действительно ли мы делим этот мир с разумной расой.

— Машины из этого ничего не выжали, — вставил Гарнер. — Возможно, понятийная база слишком чужда.

На экране появился калейдоскоп помех, затем размытое изображение: кривые линии, словно следы улитки, на коричневой земле. Земля была прежде изрезана математически правильными бороздами, но эти линии были глубже и шире. Их искажали бугры и пни деревьев. Среди волнистых линий приземлился вертолет; он напоминал муху на печатной странице.

Кзанол-Гринберг подавился, откашлялся и произнес:

— «Покиньте нашу планету немедленно, или же будете уничтожены в соответствии с договором…» Остальное я прочесть не могу. Но это научный язык тнуктипов. Можно мне воды?

— Разумеется, — вежливо ответил Мэсни и ткнул пальцем в сторону кулера.

Помедлив, Кзанол-Гринберг поднялся и налил себе воды.

Ллойд подошел к креслу Гарнера и тихо произнес:

— Люк, как все это понимать? Что ты делаешь?

— Удовлетворяю свое любопытство. Расслабься, Ллойд. Через час здесь будет доктор Снайдер, дальнейшее он возьмет на себя. А пока Гринберг расскажет нам еще много интересного. Это, Ллойд, не просто человек с галлюцинациями. Почему инопланетяне считали брандашмыга всего лишь тупым животным? С чего бы такая бурная реакция на наше допущение, что твари эти могут быть разумны? Гринберг думает, что находится в плену у чужих, он считает, что его раса мертва уже миллиарды лет, родина потеряна навсегда, и все же, что его волнует в первую очередь? Злопастный брандашмыг! Ты обратил внимание, как он смотрел, пока шло вскрытие?

— Нет. Мне и самому было интересно.

— Меня пугает мысль о том, что творится в голове Гринберга, какую информацию он хранит. Ты соображаешь, что доктору Снайдеру, возможно, придется навсегда подавить эти воспоминания, чтобы излечить его? Почему столь изощренная раса, как тнуктипы, — он плохо выговорил это слово, как и Кзанол-Гринберг, — трудилась на ту расу, к которой отнес себя Гринберг? Из-за телепатии? Я просто…

— Я могу вам это пояснить, — с горечью сказал Кзанол-Гринберг.

Он единым духом выпил пять чашек воды и теперь старался отдышаться.

— У тебя хороший слух, — заметил Мэсни.

— Нет. У меня есть небольшой дар телепатии; так, едва-едва. Собственно, этот дар принадлежит Гринбергу, но Гринберг в него не верил всерьез, потому и не мог использовать. Я же могу, хотя мне от него мало пользы.

— Так почему тнуктипы работали на вас? — Мэсни исказил слово еще сильнее, чем Гарнер.

Вопрос сам породил ответ.

Все в помещении дернулись, словно рыбы, угодившие на крючок.

Падения не было. Едва выставив руки перед собой, Кзанол оказался опершимся на шесть пальцев, словно ему предстояло отжаться от пола. Секунду он находился в этом положении, потом встал на ноги. Сила тяготения была великовата.

Где все? Где тринт или раб, освободивший его?

Он был в пустом, отвратительно чужом здании, какие встречаются только в свободных рабских мирах до прибытия надсмотрщиков. Но… как же он попал сюда, направляясь на пустынную пищевую планету? Он ожидал увидеть себя где-нибудь во дворце надсмотрщика. И где все? Ему очень нужен кто-нибудь, способный прояснить ситуацию.

Он прислушался.

По какой-то причине ни у людей, ни у тринтов нет заслонок на ушах, подобных тем, что имеются на глазах. Но орган Силы тринтов защищен лучше. Кзанола ничто не заставляло сразу снять свою ментальную защиту. Однако он решил это сделать — и поплатился. Это как смотреть на электросварку с близкого расстояния. Нигде в тринтской вселенной уровень телепатического шума не достигал такой интенсивности. Рабские миры никогда не бывали так перенаселены, а толпы на тринтских мирах теперь принародно держали свои щиты поднятыми.

Кзанол закачался от боли. Его автоматическая реакция была мгновенной.

— ХВАТИТ ДУМАТЬ ВОЗЛЕ МЕНЯ! — проревел он в оголтелых умах города Топика, штат Канзас.

В комплексе психиатрических больниц, все еще именуемом институтом Меннинджера, команду услышали тысячи врачей, медсестер и пациентов. Сотни пациентов охотно восприняли ее буквально, как руководство к действию. Одни отупели и исцелились, другие впали в ступор. Несколько тихих сумасшедших стали буйными. Кое-кто из медперсонала превратился в пациентов — совсем немногие, но эта убыль усугубила ситуацию, когда из центра города потоком хлынули пострадавшие. А институт Меннинджера был в нескольких милях от полицейского управления Топики.

В небольшом помещении все дернулись, словно рыбы, подцепленные рыбаком. Затем они, кроме Кзанола-Гринберга, перестали двигаться. Их лица были пусты. Они превратились в идиотов.

В первое же мгновение ментальной атаки умственный щит Кзанола-Гринберга включился с почти слышимым щелчком. Ревущий шум еще несколько минут отдавался в сознании Кзанола. Даже начав думать снова, он не осмелился сбросить ментальный щит.

На Земле появился тринт.

Охранники у двери опустились на корточки или повалились, как тряпичные куклы. Кзанол-Гринберг вытащил сигареты из кармана темно-голубой рубашки и зажег одну от окурка, тлевшего в губах Мэсни, которого таким образом заодно спас от серьезного ожога. Он сел и, закурив, стал размышлять о другом тринте.

Пункт первый: этот тринт посчитает его рабом.

Пункт второй: он, Кзанол, обладает работающим ментальным щитом. Это может убедить тринта, кем бы он ни был, что Кзанол является тринтом в человеческом теле. Но может и не убедить. А если и так, придет ли другой тринт ему на выручку? Или он посчитает Кзанола-Гринберга просто птаввом, тринтом без Силы?

Ужасный факт заключался в том, что Кзанол-Гринберг и был птаввом. Он должен получить свое тело обратно до того, как второй тринт обнаружит его.

Придя к этой мысли, он, как ни странно, перестал размышлять о втором тринте. Хотя было полно причин как следует поразмыслить. Что делает тринт на Земле? Объявит ли ее своей собственностью? Поможет ли Кзанолу-Гринбергу добраться до Тринтуна (или до какой-то новой планеты, которую теперь считают Тринтуном)? Выглядит ли он все еще по-тринтски, или два миллиарда лет эволюции превратили тринтов в чудовищ?

Кзанол-Гринберг оставил эту тему и начал соображать, как бы добраться до Нептуна. Возможно, он уже догадался, кто этот второй тринт, но не был готов принять сей факт.

Осторожно прислушавшись, он понял, что тринт покинул здание. Больше ничего не удалось обнаружить, поскольку ментальный щит второго тринта был поднят. Кзанол перенес внимание на людей в комнате.

Они приходили в себя, хотя и очень медленно. Из-за ограничений, свойственных мозгу Гринберга, ему пришлось слушать с мучительной концентрацией, но он чувствовал, что их личности восстанавливаются. Лучше всех дела шли у Гарнера, следующим был Мэсни.

Вот-вот должна была пригодиться еще одна часть памяти Гринберга. Ларри не солгал о том, что знает толк в розыгрышах — почти как дельфин. Для их реализации он неделями изучал метод, который великодушно именуют веселой шалостью.

Кзанол-Гринберг склонился над Ллойдом Мэсни.

— Ллойд, — заговорил он четко, спокойно, властно, — сосредоточься на моем голосе. Ты будешь слышать только мой голос. Твои веки тяжелеют. Они очень тяжелые. Твои пальцы устали. Сильно устали. Не напрягай их. Твои глаза хотят закрыться; ты еле удерживаешь их открытыми…

Он чувствовал, что личность Мэсни прекрасно реагирует и не оказывает никакого сопротивления.

Повышенная сила тяготения раздражала. Вначале она едва ощущалась, однако через несколько минут стала изнуряющей. Пройдя менее квартала, Кзанол отказался от мысли идти пешком, хотя идея ехать в рабской телеге ему тоже не нравилась.

Я не гордый, сказал он себе. После чего уселся в припаркованный «кадиллак» и приказал вислогубому водителю везти его в ближайший космопорт. Пошла вибрация, от которой застучали зубы, и машина совершенно ненужным рывком поднялась в воздух.

Эти рабы были куда крупнее, чем типичные разумные обитатели суши. Для Кзанола места хватало с избытком. Спустя секунду он осторожно снял шлем. Воздух был немного разрежен, что казалось странным, учитывая большую гравитацию. В остальном же вполне годился. Кзанол бросил шлем на сиденье и вытянул ноги; кресло было слишком широким и неудобным.

Город изумлял. Огромный, причудливый! Взгляду представали лишь прямоугольные призмы, местами перемежавшиеся желтым прямоугольным полем или низким зданием со странно искривленной крышей. Улицы никак не могли решить, быть ли им прямыми или кривыми. Мимо пролетали машины, жужжа точно гнус. Гудение лопастей его собственной машины пилило нервы, пока он не научился его не замечать.

Но где он? Должно быть, каким-то образом промахнулся мимо F124 и врезался сюда. Водителю известно, что эта планета — Земля? — обладает технологиями космических полетов, и, следовательно, тут могут знать, как найти F124. И восьмую планету в этой системе.

Ибо уже очевидно, что Кзанолу понадобится второй скафандр. Эти рабы превосходят его в соотношении семнадцать миллиардов к одному. Они могут уничтожить его в любой момент. Так и поступят, когда узнают, кем он является. Чтобы обеспечить себе безопасность, нужно раздобыть управляющий шлем. Затем придется найти планету тринтов; и может понадобиться звездолет эффективнее тех, что создали люди. Их надо заставить делать корабли получше.

Здания становились ниже, между ними даже появлялись просветы. Не из-за плохой ли транспортной системы эти рабы собираются в такие кучи? Однажды он не пожалеет времени и разузнает о них побольше. В конце концов, они теперь принадлежат ему.

Какое получится повествование! Как будут слушать и восхищаться внуки! Когда придет время, надо будет приобрести балладопевцев. Прунтакилунских балладопевцев, потому что лишь у них есть настоящий дар красноречия…

Космопорт приближался.

Не было никакой необходимости придумывать что-то сложное. Получив полный контроль над Мэсни, Кзанол-Гринберг приказал тому отвезти его в космопорт. Через пятнадцать минут они уже были у ворот.

Сначала он не мог сообразить, почему Мэсни идет на посадку. Почему просто не перелететь через ограду? Но Мэсни информацией не делился. К этому времени его разум должен был стать почти нормальным, а для загипнотизированного человека — вполне нормальным. Мэсни «знал», что он не загипнотизирован на самом деле, что он ведет себя так шутки ради. В любое время он мог выйти из этого состояния, захватив Гринберга врасплох. Пока что он был спокоен, счастлив и свободен от необходимости принимать решения. Ему сказали отправиться в космопорт. Вот он в космопорту. Его пассажир позволил ему взять инициативу на себя.

Только когда они опустились, Кзанол-Гринберг сообразил: Мэсни ожидает, что их пропустит охрана.

— А нам позволят пройти? — спросил он.

— Нет, — сказал Мэсни.

Кусф! Еще одно препятствие.

— А пропустили бы они меня с… — Кзанол подумал, — с Гарнером?

— Да. Гарнер — из АРМ.

— Так поворачивай, возвращайся за ним.

Машина заурчала.

— Погоди-ка, — сказал Кзанол-Гринберг. — Засни.

Где же охранники?

На громадном плоском бетонном пространстве, разделенном большими красными метками на шестиугольники, он увидел космолеты. Там было двадцать-тридцать прямоточно-ракетных[18] орбитальных кораблей, некоторые с приспособлениями для подъема на орбиту других космических аппаратов. По всей южной стороне поля тянулся линейный ускоритель: четверть мили поставленных в ряд широких металлических обручей. Военные корабли с термоядерными двигателями лежали на боку в ангарах, готовые для установки на плоские треугольные прямоточные ракеты. Но по сравнению с двумя поистине гигантскими кораблями все это смотрелось не круче мотороллеров.

Один из них, смахивающий на чудовищную банку рыбных консервов, представлял собой кольцевидное летающее крыло, покоящееся на нижнем, тупом конце, и был посадочной ступенью, грузовым блоком и системой жизнеобеспечения «Ленивой восьмерки-3». Его бы узнал любой, даже без голубого человеческого знака бесконечности на боку. Он был триста двадцать футов в диаметре и триста шестьдесят в высоту. Другой, далеко справа, являлся пассажирским кораблем, таким же большим, как старинная «Куин Мэри», одним из двух одинаковых роскошных перевозчиков, обслуживающих отель на Титане. Даже на таком расстоянии было очевидно, что все, буквально все сгрудились у его посадочного люка.

Старательно прислушиваясь, Кзанол-Гринберг так и не мог выяснить, что они там делают; но он узнал оттенок слишком спокойных мыслей. Это были укрощенные рабы — рабы, выполняющие приказы.

Второй тринт был недалеко. Но почему он не летит на собственном корабле? А приземлялся ли он здесь? А не проводит ли этот птаввский негодяй неторопливую инспекцию своих новых владений?

Кзанол приказал Мэсни:

— Охрана велела нам двигаться вперед. Едем к этому кораблю для новобрачных.

И они заскользили над бетоном.

Гарнер потряс головой и дал ей снова упасть. Сознание у него было как у спящего ребенка. Сквозь него пролетали мысли, эфемерные, словно сновидения. Они не смели задерживаться. Гарнеру приказали не думать.

«Я выгляжу ужасно дряхлым», — вдруг заключил он.

Мысль ускользнула… и вернулась.

«Дряхлым? Я стар, но не дряхл. Нет? У меня на подбородке слюна».

Он еще раз тряхнул головой, со всей силой. Потом шлепнул по лицу ладонью. Гарнер уже снова думал, но не так быстро, как хотелось. Он повозился с управлением кресла и подкатился к кофейному автомату. Когда он наполнял чашку, рука затряслась, и горячий кофе пролился на кисть и запястье. В ярости Гарнер швырнул чашку в стену.

Его разум снова ушел в белую пустоту.

Несколько минут спустя через дверь, пошатываясь, вошла Джуди Гринберг. Она казалась потрясенной, но ее сознание снова функционировало. Она увидела Гарнера, поникшего в своем кресле, с лицом слабоумного старика, и стала лить ему на голову холодную воду.

— Где он? — ожив, поинтересовался Гарнер.

— Не знаю, — ответила Джуди. — Видела, как он выходил, но тогда меня это не заинтересовало. Шеф Мэсни был с ним. Что с нами произошло?

— Что-то, чего мне следовало ожидать. — Гарнер выглядел теперь не как дряхлый старец, а как разъяренный Саваоф. — Это означает, что дела даже не плохи, а ужасны. Эта инопланетная статуя… Едва увидев ее, я понял, с ней что-то не так, но не сообразил, что именно. К чертям! У пришельца обе руки были вытянуты, словно он собирался прыгнуть ласточкой в воду и в последний момент струсил. И еще я заметил небольшой выступ у него на груди. Смотри. Пришелец поместил себя в замораживающее поле, чтобы избежать какой-то катастрофы. После этого кнопка, включающая поле, оказалась внутри его, и палец, нажавший ее, — тоже. Кнопка не нуждается в фиксаторе для удержания ее в нажатом состоянии; наверное, фиксатора и не было. Но обе руки вытянуты. Когда Янски поместил пришельца в свое собственное поле, тот уронил копательный инструмент Гринберга и отпустил кнопку. Она, должно быть, отжалась. Почему он тогда же не пробудился к жизни, я не знаю; разве что замораживающее поле имеет инерцию наподобие гистерезиса в электрическом токе. Но сейчас он жив, и это его мы услышали.

— Значит, он — сущее чудовище, — сказала Джуди. — И Ларри мнит себя им?

— Именно.

Кресло Гарнера поднялось и описало дугу по комнате, затем выскользнуло за дверь, набирая скорость. Джуди проводила его взглядом.

— И если Ларри поймет, что он не тот, кем себя считает… — начала она с надеждой и осеклась.

Один из полицейских, двигаясь как лунатик, встал на ноги.

Осматривая космопорт, Кзанол взял с собой охранников. Он также забрал всех ремонтников, диспетчеров, астронавтов и даже пассажиров, которые повстречались ему на пути. Владельцу «кадиллака» даже вояж на Марс казался опасным путешествием! Если состояние земных космических технологий таково, лучше иметь под рукой как можно больше специалистов.

Пару диспетчеров он отослал обратно на рабочие места, чтобы поискать на звездных картах F124. Прочая обслуга пошла с Кзанолом, все увеличиваясь в числе. Только у двоих хватило здравого смысла спрятаться при виде приближающейся толпы. К тому моменту, когда Кзанол добрался до пассажирского лайнера, он увлек за собой всех, находившихся в космопорту, кроме Мэсни, Кзанола-Гринберга и этих двоих, проявивших осторожность.

Он уже выбрал «Ленивую восьмерку-3», единственный межзвездный корабль на поле. Пока спасательный выключатель на его спине будут чинить, рабы смогут закончить монтаж двигателя и топливных баков и вывести их на орбиту. По крайней мере через год он будет готов покинуть Землю. Тогда он возьмет с собой большой экипаж и проведет путешествие в стазисе, поручив рабам будить его каждый раз, когда новый ребенок достигнет возраста, при котором можно воспринимать приказы. Их потомки и разбудят его в конце путешествия.

Стоя перед обтекаемым кольцом, представлявшим собой хвостовую часть корабля, Кзанол смотрел в зияющую пасть твердотопливного посадочного двигателя. Сознание одного из инженеров пояснило ему, как вращение корабля заменит искусственную гравитацию. Он прошелся вдоль задней стены центрального коридора и через двери над головой и под ногами рассмотрел Сад, где вместо системы воздухообмена вроде той, что вырастили тнуктипы на его корабле, тянулись рады гидропонных баков. Посетил и огромный пост управления — там три стены были покрыты кошмарной мозаикой из циферблатов, экранов и пультов. Его собственный корабль нуждался только в экране и панели управления бортовым мозгом. Повсюду он видел изобретательность, заменявшую подлинное знание, и сложные импровизации вместо компактных и простых машин, известных ему. Осмелится ли Кзанол доверить свою жизнь этому наспех собранному монстру?

У него не было выбора. Примечательно, что и люди поступили бы так же; они интриговали и боролись, чтобы попасть сюда. Зов космоса был их манией — психической болезнью, требующей быстрого исцеления, пока они не истощили ресурсы этого мира.

«Этот разведывательный полет, — подумал Кзанол, — длится куда дольше, чем я рассчитывал». А потом, вовсе не походя: «Увижу ли я Тринтун снова?»

Что ж, по крайней мере, ему надо убить время. Пока он здесь, можно узнать, что люди считают роскошным лайнером.

Несмотря на свой скепсис, Кзанол был поражен.

Тринтские лайнеры бывали и покрупнее, чем «Золотое кольцо», а некоторые — и гораздо крупнее; но очень немногие несли в себе подобную роскошь; преимущественно те, что перевозили владельцев планет. Прямоточные двигатели под треугольным крылом были почти таких же габаритов, как у нескольких военных кораблей, стоявших на летном поле. Углы «Золотого кольца» конструкторы сделали только там, где их не было заметно. Отделанный золотыми и темно-синими панелями салон казался огромным, намного просторнее, чем был в реальности. Противоперегрузочные кушетки убирались в стену, освобождая место для бара, уютного танцзала, компактного казино. Обеденные столы сами изящно поднимались из покрытого ковром пола и, переворачиваясь, демонстрировали столешницы из темно-зернистого пласто-дуба. Передняя стена представляла собой гигантский трехмерный экран. Когда уровень воды в топливном баке достаточно понизится, бак превратится в плавательный бассейн и туда можно будет войти из салона.

Кзанол не мог понять общей системы, пока не сообразил, что термоядерный двигатель расположен внизу. Прямоточные моторы поднимут корабль на безопасную высоту, а там уже термоядерная тяга будет направлена вверх, а не вперед. Вода вместо жидкого водорода использовалась не потому, что пассажиры нуждались в бассейне, а потому, что вода была безопаснее в транспортировке и давала дополнительный запас кислорода. Каюты представляли собой чудеса миниатюризации.

Здесь воплощены идеи, подумалось Кзанолу, которые он сможет применить, вернувшись к цивилизации. Он присел в противоперегрузочное кресло и достал из кармана на спинке соседнего брошюру. Первым делом наткнулся на изумительное красочное изображение Сатурна, наблюдаемого через купол танцзала отеля «Титан».

Разумеется, он узнал планету. И начал поспешно расспрашивать людей вокруг.

Правда обрушилась на него мгновенно.

Кзанол-Гринберг ахнул — и его ментальный щит с лязгом поднялся. Мэсни не так повезло. Он закричал, обхватил голову и снова закричал. В Топике, в тридцати милях отсюда, все люди с повышенной чувствительностью услышали вопль гнева и отчаяния.

В институте Меннинджера девушка, уже четыре года парализованная, заставила размякшие мышцы ног держать ее вертикально, пока она оглядывалась вокруг. Чей-то голос звал на помощь, кому-то она была необходима.

У Лукаса Гарнера перехватило дыхание, и он рывком остановил свое кресло. Единственный среди окружавших его пешеходов, словно пораженных сильнейшей головной болью, Гарнер прислушивался. В этих эмоциях должна была крыться информация! Но он ничего не смог услышать. Чувство потери стало его собственным, оно высасывало волю к жизни, и казалось, он тонет в черном приливе.

— Это не повредит, — сказал Кзанол-Гринберг спокойным, убедительным и очень громким голосом. Сила голоса, надеялся он, пробьется через вопли Мэсни. — Ты способен это ощущать, но оно не повредит. В любом случае ты храбр, как никогда прежде.

Мэсни перестал кричать, но страдание было написано на его лице.

— Все в порядке, — сказал Кзанол-Гринберг. — Спи.

Он провел пальцами по лицу Мэсни. Тот обмяк. Машина продолжала скользить по бетону на воздушной подушке, нацелившись на цилиндрический корпус «Ленивой восьмерки-3». Кзанол-Гринберг не вмешивался. Он не мог достать до пульта с заднего сиденья, а Мэсни был не в том состоянии, чтобы помочь. Вытянувшись, Кзанол-Гринберг мог бы выключить воздушную подушку. Но это в том случае, если бы он хотел разбиться.

Ментальный крик прервался. Кзанол-Гринберг положил руку на плечо Мэсни и сказал:

— Ллойд, останови машину.

Мэсни принял управление. Его паника исчезла без следа. Машина плавно опустилась на землю в двух метрах от внешнего корпуса огромного транспортного корабля.

— Спи, — сказал Кзанол-Гринберг, и Мэсни заснул.

Вероятно, это пойдет ему на пользу. Он все еще под гипнозом; проснувшись, окажется под еще более глубоким. Сам же Кзанол-Гринберг не знал, чего хочет. Возможно, отдохнуть и подумать. Поесть тоже не помешает, решил он. Он узнал разум, оглушивший своей болью половину Канзаса, и ему нужно было время, чтобы осознать, что сам он — не Кзанол, тринт, повелитель всего сущего.

Раздался нарастающий рев, вдали взорвался фузор. Кзанол-Гринберг увидел, как по бетону расплескалась и постепенно исчезла волна огненного дыма. Он не мог понять, что произошло. Осторожно опустил ментальный экран — и сообразил.

Это ракетные ускорители. Кзанол отправился за вторым скафандром.

Корабли, телескопы и Родильный астероид — вот отличительные черты Пояса.

Столетие назад, когда Пояс начал заселяться, корабли имели ионный двигатель, атомные батареи и вспомогательные химические двигатели ориентации. Теперь же применялись термоядерные трубки, основанные на методе специальной закалки внутренней поверхности кристаллическо-цинковых трубок; они отражали большинство форм энергии и вещества. Компактные конверторы воздуха заменили баллоны и гидропонику, по крайней мере для перелетов месячной длительности, хотя в межзвездных колонизационных кораблях все еще приходилось выращивать съедобные растения. Корабли стали меньше, надежнее, разнообразнее, дешевле, гораздо быстроходнее. Они неудержимо размножались. В Поясе летали десятки тысяч кораблей.

Телескопов же там были миллионы. На каждом корабле имелся хотя бы один. Телескопы на троянских астероидах следили за звездами, а Земля приобретала эти данные в обмен на семена, воду и промышленные изделия, потому что земные телескопы расположены слишком близко к Солнцу, они не защищены от искажений, обусловленных гравитационным искривлением света и солнечным ветром. Телескопы следят за Землей и Луной, но эти записи засекречены. Телескопы наблюдают друг за другом, пересчитывая элементы орбит всех важных астероидов, по мере того как планеты сбивают их с курса.

А Родильный астероид уникален.

Первые исследователи наткнулись на почти цилиндрический кусок твердого железоникеля в две мили длиной и милю толщиной, обращающийся неподалеку от Цереры[19]. Они рассчитали его орбиту и назвали S-2376.

Шестьдесят лет спустя прилетели рабочие с планом действий. Они пробурили отверстие вдоль оси астероида, заполнили его пластиковыми мешками с водой и закрыли оба конца. Твердотопливные ракеты раскрутили S-2376 вокруг оси. Пока он вращался, солнечные зеркала заливали его светом, постепенно расплавляя от поверхности к центру. Когда вода перестала взрываться, а камень остыл, рабочие получили цилиндрический железоникелевый пузырь двенадцати миль в длину и шести в диаметре.

Даже этот простой этап обошелся недешево. А потом пошли еще более дорогие работы. Пузырь раскрутили, чтобы обеспечить половину земной гравитации, заполнили его воздухом и тоннами драгоценной воды, покрыли внутреннюю поверхность смесью размельченных каменных метеоритов и мусора, засеянного специально отобранными бактериями. Вдоль оси была протянута термоядерная трубка, отстоявшая повсюду на три мили от поверхности; эта штуковина обеспечивала пропускание определенного светового диапазона. Плавный выступ в середине астероида создал озеро в форме обручального кольца, которое теперь опоясывает вывернутый наизнанку маленький мир. Были установлены шторы размером в милю для защиты полюсов от света, чтобы снег мог там конденсироваться, падать под воздействием собственной тяжести, таять и речками бежать к озеру.

На этот проект была потрачена четверть века.

Тридцать пять лет назад Родильный астероид избавил Пояс от его наиболее важной связи с Землей. Женщины не могут вынашивать и рожать детей в невесомости. Родильный астероид, со своими двумястами квадратными милями пригодной земли, мог с комфортом приютить сто тысяч человек; однажды его население достигнет этой цифры. Но все население Пояса — восемьсот тысяч. Число жителей Родильного колеблется вокруг двадцати тысяч. В основном это женщины, в основном временно проживающие, в основном беременные.

Ларс держал в одной руке сырую морковку, а в другой — пульт фильмосканера. Он прогонял через машину шестичасовой фильм с такой скоростью, что просмотр мог уложиться в пятнадцать минут. Фильм был снят одной из камер Эроса[20], а все тамошние камеры сейчас были направлены на Землю.

Бо́льшую часть следующей недели Эрос будет самым близким к Земле астероидом. Фильмы пойдут сплошным потоком.

Внезапно Ларс перестал жевать. Его рука дернулась. Фильм вернулся немного назад. Остановился.

Вот оно! Один кадр засвечен почти до краев.

Ларс переместил пленку в более мощный сканер и начал медленно прокручивать ее, отступив еще на несколько кадров. Дважды использовал увеличение.

— Идиоты, — наконец пробормотал он, после чего перешел на другую сторону комнаты и навел мазер на Цереру.

Там дежурный надел наушники, сохраняя обычное устало-терпеливое выражение лица. Он слушал молча, помня, что источник находится в нескольких световых минутах.

Когда пошел повтор сообщения, дежурный нажал кнопку и сказал:

— Джерри, наведись на Эрос и передай следующее. Запись начать. Спасибо, Эрос, ваше сообщение получено полностью, мы с этим разберемся. Теперь, Ларс, я должен передать новости для тебя. — Голос приобрел чуточку эмоций. — От Тани. Док обещает, что через семь месяцев ты станешь отцом здоровых девочек-близняшек. Повторяю, девочек-близняшек…

Осторожно, не снимая пальцев с кнопок управления двигателями ориентации, Лит Шеффер подвел свой корабль к причалу у полюса Родильного астероида. Он видел в тридцати милях под собой Цереру — испещренную кратерами скалу с поблескивающими куполами из гибкого прозрачного пластика. Лит немного отдохнул — стыковка дело непростое, а вращение Родильного даже у оси заставляет нервничать, — потом выбрался из люка и прыгнул. Он оказался на сетке, натянутой над ближайшим из десяти воздушных шлюзов для персонала. Словно паук на паутине, спустился к стальной двери и пробрался внутрь. Через десять минут, пройдя еще через двенадцать дверей, оказался в раздевалке.

За монетку в одну марку он абонировал шкафчик и сложил туда свой скафандр и реактивный ранец, превратившись в сухопарого гиганта с темными вьющимися волосами и коричневым загаром на лице и руках. В автомате купил бумажный комбинезон. Лит и Марда были среди тех нескольких сот поясников, которые в домашней обстановке не обращались к нудизму. Это делало их чудаками, что, однако, в Поясе не осуждалось.

Последняя дверь пропустила Лита за тепловой экран, все еще в зоне невесомости. Пружинный лифт отвез его вниз на четыре мили, где он взял трехколесный мотороллер. Из-за кренящей силы Кориолиса на Родильном даже поясники не могут удерживать прямо двухколесный экипаж. Мотороллер понес Шеффера дальше вниз по крутому склону, постепенно перешедшему в леса, ручьи, вспаханные поля и теплицы, где работали сельскохозяйственные машины и были разбросаны коттеджи. Через десять минут он оказался дома.

Ну, не совсем дома. Коттедж был арендован, скажем так, у правительства Пояса. Дом поясника — внутри его скафандра. Но в доме ожидала Марда, смуглая, крупная и с только что проявившимися признаками беременности, — и это ощущалось как возвращение домой.

Тут Лит вспомнил о предстоящем серьезном разговоре. Немного помедлив и заставив себя расслабиться, он позвонил.

Вжик — и дверь исчезла. Они стояли лицом к лицу.

— Лит, — произнесла Марда невыразительно, — тебя вызывали.

— Тогда я вначале разберусь с этим.

В Поясе, как и на Земле, приватность — вещь редкая и ценная. Телефонная кабина представляла собой прозрачную звукоизолированную призму. Перед тем как ответить на вызов, Лит украдкой взглянул на Марду еще раз. Она казалась обеспокоенной и решительной.

— Привет, Каттер. Что нового?

— Привет, Лит. Я звоню вот почему, — сказал дежурный на Церере.

Голос Каттера, как всегда, звучал тускло. И вид у него был под стать. С таким видом выдают билеты или талоны через зарешеченное окошко.

— Только что пришло сообщение от Ларса Стиллера. Один из тех лайнеров для новобрачных, что летают на Титан, стартовал, не предупредив нас. Какие будут комментарии?

— Комментарии? Эти тупые, пустоголовые…

Проблема управления движением в космосе была куда серьезнее, чем просто недопущение столкновений космолетов. Таких столкновений и не происходило, но смертельные случаи, когда один корабль попадал в выхлоп термоядерного двигателя другого, бывали. Телескопическое слежение за полетами, радиопередачи, спасательные миссии, наблюдение за звездами и астероидами — все могло пойти насмарку из-за какого-нибудь неосторожного гуляки.

— Вот и я так говорю, Лит. Но что будем делать, повернем их назад?

— Ох, Каттер, почему бы тебе не отправиться на Землю и не создать там собственное правительство? — Лит с силой потер виски, чтобы снять напряжение. — Извини. Мне не стоило этого говорить. У Марды проблемы, и я нервничаю. Как мы можем развернуть обратно тридцать плоскоземельцев-мультимиллионеров[21], отправившихся в свадебное путешествие? И так ситуация напряженная. Хочешь начать Последнюю войну?

— Пожалуй, нет. Сожалею насчет Марды. А что не так?

— Она поздновато прибыла сюда. Ребенок развивается слишком быстро.

— Чертовски обидно.

— Да уж.

— Так что насчет свадебной кареты?

Лит снова заставил себя не думать о предстоящем разговоре.

— Поручи кому-нибудь следить за ней и оповещать о ее курсе. Потом составь хороший счет за обслуживание и отошли его на Землю в «Титан энтерпрайзис». Если он не будет оплачен за две недели, мы отправим копию в ООН и потребуем отреагировать.

— Сойдет. Пока, Лит.

Зачатый в невесомости, почти три месяца вынашиваемый в невесомости, ребенок рос слишком быстро.

Сделать аборт сейчас или замедлить развитие ребенка инъекциями гормонов и ждать в надежде, что он не родится монстром? Этот вопрос мог разрушить брак. А надежды не было.

Лит ощущал себя тонущим. Страшным усилием он заставил свой голос звучать спокойно.

— Марда, будут другие дети.

— Будут ли? Это ведь такой риск — надеяться, что я попаду на Родильный до того, как станет слишком поздно. О, Лит, давай подождем, пока не будем уверены.

Она сама три месяца не проходила обследование! Но Лит не мог так ей ответить — ни тогда, ни сейчас. Вместо этого он сказал:

— Марда, автоврач уверен, и доктор Сиропопулос не сомневается. Я скажу тебе, что надумал. Мы можем снимать дом прямо здесь, на Родильном, пока ты опять не забеременеешь. Такое делалось и раньше. Разумеется, это недешево…

Зазвонил телефон.

— Да?! — рявкнул он. — Каттер, теперь что не так?

— Две вещи. Держи себя в руках.

— Ну говори.

— Первое. Свадебный корабль летит не на Титан. Он, похоже, взял направление к Нептуну.

— Но… Лучше договаривай.

— С базы в Топике только что стартовал военный корабль. Он гонится за новобрачными, и нас опять не предупредили!

— Это более чем странно. Сколько времени свадебный корабль находится на курсе?

— Полтора часа. Он еще не прошел точку разворота[22], но, разумеется, может направляться к любому из астероидов.

— Да это просто замечательно. — Лит на секунду закрыл глаза. — Похоже, у свадебного корабля какая-то проблема, а второй корабль пытается помочь. Может, что-то взорвалось в системе жизнеобеспечения?

— Полагаю, нет. На таких кораблях, как «Золотое кольцо», многократно дублированная защита. Но ты еще главного не услышал.

— Валяй.

— Военный корабль стартовал на термоядерном двигателе прямо с космодрома.

— Тогда… — Был только один возможный ответ, и Лит расхохотался. — Его угнали!

— Именно, — улыбнулся Каттер. — И опять: должны ли мы развернуть кого-нибудь из них?

— Конечно нет. Во-первых, если пригрозим открыть огонь, нам, возможно, придется это сделать. Во-вторых, земляне очень чувствительно относятся к своим правам в космосе. В-третьих, это их корабли и их проблема. В-четвертых, я хочу посмотреть, что произойдет. У тебя есть идеи?

— Я так думаю, что похищены оба корабля. — Каттер все еще улыбался.

— Нет-нет. Слишком маловероятно. Военный корабль был угнан, а свадебный, наверное, захвачен. Мы увидим первый случай космического пиратства!

— Ох-ох. Пятнадцать парочек и все их драгоценности, да еще выкуп, — знаешь, мне кажется, ты прав!

И Лит Шеффер оказался первым человеком за много лет, услышавшим смех Каттера.

На исходе августа сельская местность Канзаса напоминала солярий с паровой ванной. Под температурным зонтом города царила прохладная, несколько ветреная осень, но как только Гарнер пересек неощутимый барьер между холодом и жарой, на него обрушилось дыхание ада. Он перевел кресло на полную скорость, стремясь побыстрее попасть в госпиталь с кондиционерами и не думая о возможной аварии.

У пропускного пункта космопорта он сделал остановку и был немедленно пропущен внутрь, где помчался над бетоном, как камень, вылетевший из катапульты. Госпиталь, возвышавшийся на краю обширного посадочного поля, походил на клиновидный кусок швейцарского сыра, острым углом обращенный внутрь. Гарнер успел добраться туда раньше, чем его настиг тепловой удар.

Очередь перед лифтом была обескураживающе длинной, а внушительных размеров кресло заняло бы почти всю кабину. Между тем люди уже не проявляли особого уважения к почтенному возрасту. Слишком много стало престарелых. Гарнер хорошенько вдохнул холодный воздух и выехал наружу.

За дверью он пошарил пальцами около пепельницы, вделанной в левый подлокотник кресла. Урчание мотора перешло в вой, и кресло внезапно полетело вовсе не на воздушной подушке. Видел бы его сейчас Мэсни! Шесть лет назад Мэсни кощунственно приказал ему избавиться от незаконного форсажного блока под страхом ареста по обвинению в использовании летательного аппарата с ручным управлением. Для друга — все, что угодно, рассудил Люк и спрятал панель управления в пепельнице.

Земля уходила вниз. Край шестидесятиэтажного здания пронесся рядом. Отсюда Гарнер смог увидеть отметины, оставленные Гринбергом и Мэсни. Волны термоядерного пламени разбрызгали плавящийся бетон во все стороны, образовав немалые воронки и запутанную сеть канав, похожую на следы земляных червей, и задели вход в тоннель для пассажиров, залив лестницы растопленным металлом. Теперь люди и машины убирали весь этот хаос.

Под Гарнером оказался солярий. Люк опустил свое кресло на крышу и промчался к лифту мимо принимавших солнечные ванны изумленных пациентов.

Спускающийся лифт был совершенно пуст. Гарнер вышел на пятьдесят втором этаже и предъявил сестре документы.

Все они находились в одной палате: Мидэй, Сэндлер, Бузин, Катц — двадцать восемь человек, оказавшихся ближе всего к Кзанолу, выплеснувшему свое отчаяние. Семеро были запакованы в пластиковые коконы. Пришелец забыл приказать им укрыться, и, когда стартовало «Золотое кольцо», они оказались на пути пламени. Прочие были погружены в искусственный сон. Неистовые видения время от времени искажали их лица.

— Джим Скарволд, — представился светловолосый круглолицый человек в форме врача-интерна. — Я слышал о вас, мистер Гарнер. Могу быть чем-то полезен?

— Хорошо бы. — Гарнер глянул на ряд медицинских капсул. — Кто-нибудь из них выдержит дозу скополамина? Они могут обладать информацией, в которой я нуждаюсь.

— Скополамин? Думаю, нет. Мистер Гарнер, что с ними случилось? Я проходил психиатрию в колледже, но не слышал ни о чем подобном. Это не бегство от реальности, не страх — простой или искаженный… Они находятся в отчаянии, не свойственном прочим людям. Мне сказали, что они пришли в такое состояние после контакта с инопланетянином. Если бы вы объяснили подробнее, выросли бы шансы помочь им.

— Вы правы. Вот что мне известно. — И Гарнер изложил доктору все, что произошло после того, как статую извлекли из океана.

Тот молча выслушал рассказ и заключил:

— Значит, он не просто телепат, а может управлять умами. Но что он мог приказать, чтобы получилось вот это? — Врач указал на ряд спящих пациентов.

— Ничего, — ответил Гарнер. — Вряд ли он в тот момент отдавал приказы. Он как раз испытал адский шок и переживал его вслух. — Люк положил огромную руку на плечо доктора. Скарволд удивленно дернулся от тяжести. — Если бы я собирался их лечить, то в первую очередь выяснил бы, кем они себя считают. Самими собой? Или инопланетянами? Пришелец мог наложить на них свою матрицу эмоций, а то и памяти. Но у меня другая задача. И как частное лицо, и как представитель АРМ я хочу выяснить, зачем Гринберг и инопланетянин захватили по космолету и рванули отсюда. Они должны были понимать, что это межпланетные корабли, а не колонизационные. Может ли где-то в Солнечной системе находиться база инопланетян? Что они разыскивают? Возможно, доктор Скарволд, нам удастся вытянуть ответы на обе загадки одновременно.

— Скорее всего, вы правы, — медленно произнес Скарволд. — Дайте мне час, чтобы определить, у кого тут самое здоровое сердце.

Вот почему Люк всегда держал в перчаточном отделении кресла книжку карманного формата. При его профессии ждать приходилось часто.

Артур Т. Катц, опытный пилот прямоточных ракетных ускорителей (типы C, D и H-1), неистово дергался. Руки бесцельно молотили воздух. Он начал издавать какие-то звуки.

— Еще несколько минут, — сказал Скарволд. — Он выведен из искусственного сна, но проснуться должен сам.

Гарнер кивнул. Прищурившись и слегка поджав губы, он изучал пациента. С тем же видом мог бы наблюдать за незнакомой собакой, раздумывая, хочет ли она лизнуть ему лицо или перегрызть глотку.

Катц сначала вытаращил глаза, потом отчаянно зажмурился — и осторожно открыл их снова. Закричал, замахал руками. Он задыхался. Жуткое зрелище. На несколько секунд ему удавалось восстановить дыхание, но он тут же начинал хватать воздух ртом. Он был перепуган и, как подумал Гарнер, боялся не только удушья.

Скарволд нажал кнопку, и автоврач впрыснул успокоительное в легкие Катца. Тот откинулся на спину и стал глубоко дышать. Скарволд снова включил его индуктор сна.

— Есть ли среди этих людей хоть один с какими-либо парапсихическими способностями? — вдруг спросил Гарнер.

Арнольд Диллер, инспектор по термоядерным двигателям (всех моделей), сделал глубокий вдох и начал крутить головой. Не так чтоб осторожно. Казалось, он старается сломать шею.

— Жаль, мы не нашли никого с большей способностью к телепатии, — сказал Гарнер, прокатывая между ладонями размолотую в труху сигарету. — У него было бы больше шансов. Поглядите на этого беднягу!

— Думаю, у него был хороший шанс, — возразил Скарволд.

Гарнер покачал головой:

— У него дар предвидения, что называется, для бедных. Будь он прозорливее, сбежал бы, а не прятался, когда пришельца взорвало. И как это могло защитить его от телепатии? Он…

Скарволд помахал рукой, призывая к молчанию, и властно произнес:

— Диллер!

Тот перестал мотать головой и посмотрел вверх.

— Вы понимаете меня, Диллер?

Инспектор раскрыл рот и стал задыхаться. Потом закрыл и кивнул, дыша через нос.

— Меня зовут Скарволд, я ваш врач. — Интерн сделал паузу, словно засомневавшись. — Вы в самом деле Арнольд Диллер?

— Да.

Голос был скрежещущий, неуверенный, как после долгого молчания. Гарнер несколько расслабился. Он заметил, что держит в руке бумажное и табачное крошево, и выбросил.

— Как вы себя чувствуете?

— Ужасно. Мне все время хочется неправильно дышать, неправильно говорить. Можно сигарету?

Гарнер дал уже зажженную. Голос Диллера зазвучал тверже, уверенней:

— Странно. Я старался заставить вас дать мне сигарету. От того, что вы сидели и не реагировали, я начал сходить с ума. — Он нахмурился. — Кстати, как это я удостоился доктора-человека?

— Произошедшее с вами в автоврачах не запрограммировано, — беспечно произнес Скарволд. — Хорошо, что у вас хватило здравого смысла спрятаться. Остальные оказались ближе. Им пришлось куда хуже. Ваше чувство предвидения действует?

— Оно мне ничего не говорит. Я никогда на него и не рассчитывал. А что?

— Ну, именно поэтому я выбрал вас. Подумал, что если вы его лишились, то, может, свыклись с идеей, что вы — некий пришелец.

— Некий…

Диллера схватил спазм. На несколько секунд он вообще перестал дышать, потом стал медленно втягивать воздух раздутыми ноздрями.

— Я помню, — сказал он. — Увидел эту тварь, идущую по полю, с кучей людей позади, и подумал: что это? Потом с моими мозгами что-то сделалось не так. Я больше не ждал, а побежал как ненормальный и спрятался за зданием. Что-то, творившееся в моей голове, продолжало меня подталкивать, и хотелось подойти поближе, но я понимал, что это неправильно, и еще подумал, не схожу ли с ума, а потом… Кха…

Диллер остановился и сглотнул слюну; его глаза были полны ужаса, пока он не смог снова дышать ровнее.

— Все в порядке, Диллер, все в порядке, — повторял Скарволд.

Дыхание Диллера восстановилось, но он молчал.

Скарволд произнес:

— Позвольте представить вам мистера Гарнера из Технологической полиции Объединенных Наций.

Диллер вежливо кивнул. Было видно, что он заинтригован.

— Мы хотели бы поймать этого пришельца до того, как он нанесет больший ущерб, — сказал Гарнер. — Мне кажется, у вас есть информация, которой мы не располагаем.

Диллер кивнул.

— Через пять минут после того, как этот телепатический взрыв обрушился на вас, пришелец улетел в открытый космос. Час спустя за ним последовал человек, который по ряду причин полагал, что пришелец — это он. У него ложные воспоминания. Оба отправились примерно в одном направлении. Они что-то ищут. Можете ли вы сказать, что именно?

— Нет, — отрезал Диллер.

— Вы что-то могли понять при этом ментальном взрыве. Пожалуйста, постарайтесь вспомнить.

— Нет, Гарнер, я ничего не помню.

— Но…

— Вы старый дурак! По-вашему, я хочу задохнуться? Каждый раз, как я начинаю думать о произошедшем, меня душит! И в голову лезут дикие мысли; все выглядит незнакомым. Я чувствую себя окруженным врагами. Но что хуже всего, накатывает такая депрессия! Нет. Я ничего не помню. Убирайтесь!

Гарнер вздохнул и демонстративно положил руки на панель управления креслом:

— Если передумаете…

— Вовсе нет. Так что возвращаться нет необходимости.

— Я и не смогу. Я отправляюсь за ними.

— В космическом корабле? Вы?

— Мне придется, — сказал Гарнер, все же невольно глянув на свои скрещенные ноги — скрещенные утром, руками. — Придется, — повторил он. — Не имею представления, чего они хотят, но это должно быть что-то очень важное. Они готовы здорово рискнуть, чтобы заполучить его. Это может быть оружие или сигнальное устройство для связи с их планетой.

Кресло зажужжало.

— Полминуты, — сказал Диллер.

Гарнер выключил мотор и стал ждать. Диллер откинулся на спину и уставился в потолок. Его лицо менялось; оно больше не отражало его личность, а превратилось в калейдоскоп произвольно подергивающихся мускулов. Дыхание стало неровным.

Наконец он перевел взгляд на собеседников. Заговорил и осекся. Откашлялся и попробовал снова:

— Усилитель. У… этого гада есть усилитель, захороненный на восьмой планете.

— Замечательно! А что он усиливает?

Диллер стал задыхаться.

— Не важно, — произнес Гарнер. — Кажется, я знаю.

И кресло вынесло его из комнаты — пожалуй, слишком быстро.

— Они оба бежали как угорелые, — сказал Люк. — Рванули к Нептуну на одном «же»[23], причем ваш муж на полтора часа позже.

— А вы никого за ним не пошлете? — взмолилась Джуди. — Он не несет ответственности! Он не соображает, что делает!

— Разумеется. Мы посылаем меня. Он же забрал моего партнера.

Увидев реакцию миссис Гринберг, Люк добавил:

— Они оба на одном корабле. Мы не можем защитить Ллойда, не защитив и вашего мужа.

Они сидели в номере Джуди, потягивая «Том Коллинз»[24]. Полыхало августовское утро, было ровно одиннадцать часов.

— А вы знаете, как ему удалось сбежать? — спросила Джуди.

— Угу. Пришелец всех буквально нокаутировал, выплеснув в порту свое отчаяние. Всех, кроме Гринберга. Ваш муж попросту занял дежурный корабль и велел Ллойду поднять его. К несчастью, Ллойд умеет пилотировать военный корабль.

— А почему мистер Мэсни выполняет приказы Ларри?

— Потому что Ларри его загипнотизировал. Я все это отлично помню.

Джуди уставилась на свои колени. Уголки ее рта стали подергиваться. Она захихикала, потом засмеялась в голос. Не позволив смеху перейти в рыдания, стиснула зубы, замерла на миг — и осела в кресле.

— Я уже в порядке, — сказала она.

На ее лице не было улыбки, только изнеможение.

— Что все это означало? — спросил Гарнер.

— Не важно. А почему они отправились к Нептуну?

— Я не знаю. Мы даже не уверены, что они летят именно туда. Нет ли у вас какой-нибудь телепатической связи с мужем?

— Больше нет. С тех пор как он попал во временно́е поле доктора Янски, я ничего не чувствую.

— Ну, в любом случае сейчас вы бы ощутили кого-то другого. Помните ли, что испытали в восемь часов вечера позавчера?

— В восемь? Погодите. — Она закрыла глаза. — Разве я не спала?.. О! Что-то меня разбудило, и я не могла больше заснуть. Было ощущение, что произошло нечто ужасное. Чудища затаились в тени. Я ведь была права?

— Да. Особенно если вы ощущали сознание Ларри.

Гарнер немного подождал, дав ей свыкнуться с этой мыслью, и спросил:

— А с тех пор?

— Ничего, — ответила Джуди; ее маленькая рука ритмично постукивала по подлокотнику. — Ничего! Кроме того, что я хочу его найти. Найти его! Вот все, что я хочу, — с тех пор как он угнал корабль! Найдите его, прежде чем он…

Найти его! «Нет, не просто найти его, — сказал Гарнер себе в сотый раз. — Я должен найти его первым! Я должен найти его раньше, чем это сделает Кзанол, настоящий Кзанол». И в сотый раз засомневался, удастся ли.

Земли не было видно уже несколько часов. Кзанол-Гринберг и Мэсни молча сидели в рубке управления, молча и неподвижно. Рубка занимала три четверти всего жилого пространства корабля. Выпрямиться можно было только в воздушном шлюзе.

Развлечений у Кзанола-Гринберга было мало.

Правда, ему надо было приглядывать за Мэсни. И даже более того — следить, когда Мэсни почувствует неудобство, и понять это заранее. Если Мэсни выйдет из-под гипноза, его будет непросто снова взять под контроль. Вот поэтому Кзанол-Гринберг должен был посылать Мэсни в туалет; давать ему воды еще до того, как он почувствует жажду; заставлять его делать разминку, пока мышцы не затекли от сидения. Мэсни не был обычным рабом, который, когда в нем не нуждались, мог бы сам о себе позаботиться.

Не считая этого, самозваный птавв бездельничал.

Он часами просто сидел и размышлял. Не занимаясь планированием, поскольку планировать было нечего. Либо он доберется до восьмой планеты первым, либо нет. Шлем-усилитель наденет либо он, либо настоящий Кзанол, и тогда вообще никогда ничего не надо будет планировать. Ни одно сознание не способно противостоять усиливающему шлему. Если же повезет, шлем сделает его хозяином Кзанола. Применять усилитель к тринту было незаконно, но он мог не опасаться тринтских законов.

«Увеличит ли усилитель Силу рабского мозга?»

Эту мысль он снова отбросил.

Отдаленное будущее в лучшем случае туманно. Он последний тринт; он даже не сможет размножить Кзанола, чтобы их стало больше. Да, он будет владыкой Пояса астероидов и перенаселенной рабской планеты; да, он будет богаче, чем даже дед Ракарлив. Но у деда были сотни жен, тысяча детей!

Сотни жен Кзанола-Гринберга станут человеческими рабами, как и его тысяча детей. Каждый из них будет по статусу меньше даже птавва.

Найдет ли он «женщин» красивыми? Сможет ли спариться с ними? Вероятно. Ему придется попробовать; но его железы явно не железы Кзанола. В любом случае он будет выбирать своих женщин по стандартам красоты Ларри Гринберга — да, Гринберга, независимо от собственных чувств, ибо бо́льшая часть славы и богатства заключается в том, чтобы его демонстрировать, а ему не на кого производить впечатление, кроме как на рабов.

Мрачная перспектива.

Он бы и хотел полностью затеряться в воспоминаниях, но что-то его удерживало. Одним из препятствий было осознание того, что он никогда больше не посетит ни родной Тринтун, ни Кзатит, где родился, ни Ракарливун — мир, который он нашел и которому дал название. Он никогда не будет видеть окружающее глазом, полученным при рождении; он будет видеть себя только со стороны, если вообще увидит. Это тело стало его собственным, его могилой из плоти.

Было и другое препятствие, казалось бы вполне тривиальное. Несколько раз Кзанол-Гринберг закрывал глаза и старался представить счастливое прошлое; и всегда на ум приходили только беломясы.

Он поверил Гарнеру, поверил безоговорочно. Эти фильмы не могли быть подделаны. Для такого обмана недостаточно скопировать древнюю тнуктипскую надпись. Гарнеру пришлось бы самому сочинить текст по-тнуктипски!

Отсюда следует, что брандашмыги разумны; а брандашмыги — это беломясы, тут не может быть никаких сомнений. Беломясы разумны. И всегда такими были.

Словно некая основа веры разбилась вдребезги. Беломясы присутствовали во всех его воспоминаниях. Беломясы, проносящиеся шестидесятитонными облаками по плантации «Ракетных стволов Кзатита» и по зеленым с серебром полям других имений, куда, нанося визиты, взрослые брали маленького Кзанола. Мясо, приготовленное дюжиной разных способов, на семейном столе и в меню любого ресторана. Скелет беломяса над гостевыми воротами каждой усадьбы, огромная арка из дочиста отполированных белых костей. Да не родился еще тринт, который бы не мечтал о собственном стаде беломясов! Беломяс у ворот означает «землевладелец» — так же неоспоримо, как частокол из подсолнухов.

Кзанол-Гринберг задрал голову, слегка поджал губы, между бровями появились морщинки. Джуди узнала бы эту мимику. Он вдруг понял, что делает разумных беломясов столь ужасными.

Тринт — хозяин над любыми разумными тварями. Таково изначальное повеление Подателя Силы, объявленное еще до того, как он создал звезды. Так утверждали все двенадцать тринтских религий, хотя они нещадно спорили по другим вопросам. Но если беломяс разумен, значит он не подчинялся Силе. Тнуктипы сделали то, что запретил Податель Силы!

Но если тнуктипы были сильнее Подателя Силы, а тринты были сильнее тнуктипов, а Податель Силы был могущественнее тринтов…

Тогда все священнослужители — шарлатаны, а Податель Силы — миф.

Разумный беломяс — это богохульство.

И все это очень странно.

Зачем тнуктипам создавать разумное пищевое животное? Это звучит безобидно, наподобие таких выражений, как «избыточное применение силы» или «эвтаназия», но если задуматься…

Тринты не были щепетильной расой. О Сила, нет! Но…

Разумное пищевое животное! От такого и Гитлера бы стошнило.

Тнуктипы тоже не были особо щепетильны. Восхитительная простота бегового виприна-мутанта — вот пример их деятельности. Животное от природы было быстрейшим; тнуктипы мало что могли изменить в его анатомии. Они сузили его голову, заострили нос, превратив ноздрю в своего рода воздухозаборник реактивного двигателя; они сделали кожу гладкой почти на микроскопическом уровне, чтобы уменьшить сопротивление воздуха. Но все это их не удовлетворило. Тогда они убрали несколько фунтов лишнего веса, заменив его дополнительными мускулами и легочной тканью. Удаленная масса пришлась на пищеварительную систему, от которой ничего не осталось. Мутировавший беговой виприн имел вместо рта обтекаемый хобот, который открывался прямо в кровяной поток, чтобы принимать заранее переваренную кашицу.

Тнуктипы всегда были эффективны, но никогда не бывали жестоки.

Зачем же делать беломясов разумными? Чтобы увеличить согласно заданию размеры мозга? Но зачем делать их невосприимчивыми к Силе?

И он ел их мясо.

Кзанол-Гринберг затряс головой. Мэсни требует внимания, а надо заняться планированием. Разве нет?

Что толку сидеть и тревожиться?

Будет ли усилитель работать с человеческим мозгом?

Удастся ли найти второй скафандр вовремя?

— «Найти его», — процитировал Гарнер. — Подходящая идея. Он ищет что-то, в чем, как полагает, страшно нуждается.

— Но вам это уже известно.

— Миссис Гринберг, я пришел с надеждой узнать все, что вы можете рассказать о вашем муже.

— Вам лучше поговорить с Дэйлом Снайдером. Нынче утром он приехал сюда. Дать его номер?

— Спасибо, у меня уже есть. Он и мне звонил. Вы его хорошо знаете?

— Очень.

— Я также хочу побеседовать с Чарли, дельфином-антропологом. Но давайте сначала с вами.

Джуди выглядела несчастной.

— Я не знаю, с чего начать.

— С чего угодно.

— Хорошо. У него три яичка.

— Чтоб меня разорвало. Это ведь большая редкость?

— И к тому же беспокоящая медиков, но у Ларри никогда не было проблем. Мы привыкли называть это его «лишней деталькой». Вас что, интересуют такие вещи?

— Разумеется.

На самом деле Люк не представлял, что конкретно его интересует. Но он помнил: чем лучше знаешь преследуемого, тем больше шансов его поймать. Это работало, когда он много десятилетий тому назад служил полицейским. Это должно было сработать и сейчас. Он позволил Джуди говорить, прерывая очень редко.

— Я никогда не замечала, как любил розыгрыши Ларри, пока он не начал работать с дельфинами. Но он рассказал мне о некоторых своих студенческих проделках. Должно быть, в колледже он был просто несносен. Ларри не годился для атлетики, но он хорош в сквоше и великолепен в теннисе…

Джуди больше не требовалось подсказок. Ее жизнь летела в потоке слов. Ее жизнь с Ларри Гринбергом.

— …У него, вероятно, было много женщин до меня. И наоборот, могу добавить. Но мы не изменяли друг другу. Понимаете, мы договорились, что можем это делать, но никогда так не поступали.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Люк видел ее уверенность. Ее насмешило, что он переспросил.

— …Его шокирует, когда у меня получаются столь точные предсказания. Думаю, он не особо верит в дар предвидения, поэтому, когда у меня бывает озарение, это его пугает. Он считает это своего рода магией. Помню, однажды — мы тогда были женаты меньше года — я вернулась из магазина. Он увидел, как я вхожу с кучей пакетов, кладу их и иду за оставшимися, и сказал: «Красотка, ты швыряешься деньгами, словно завтра начнется Последняя война!» Я ничего не ответила и только загадочно улыбнулась. Он аж побледнел…

Все выплескивалось наружу — имеющее отношение к делу и не имеющее. Джуди делала именно то, о чем Гарнер просил ее, но со странной поспешностью.

— …Большинство знакомых нам пар оформляло брак не раньше наступления беременности. Пройдя Комиссию по рождаемости, ты ведь не захочешь выбросить на ветер свои права, женившись на стерильном партнере? Это дело слишком серьезное. Но мы решили рискнуть. — Джуди прочистила горло и продолжала хрипловатым голосом: — Кроме того, доктор одобрил нашу идею стать родителями. И еще был Джинкс. Мы хотели твердо знать, что никого из нас не оставят…

— По мне, это было правильное решение. Миссис Гринберг, сейчас я закончу, пока вы еще в состоянии разговаривать. Спасибо, что помогли.

— Надеюсь, что помогла.

Скорость, с какой она выложила все подробности…

Люк отправил лифт на самый верх. Он понял, почему женщина нарисовала столь полный портрет Ларри Гринберга. Сознавала ли Джуди это или нет, но она не надеялась увидеть его снова. Она старалась обессмертить его в своих воспоминаниях.

Отель «Джейхок»[25] был третьим по высоте зданием в Топике, а из бара на крыше открывался потрясающий вид. На выходе из лифта Люка встретил обычный монотонный гул. Гарнер выждал десять секунд, пока уши не привыкли игнорировать шум — важный защитный механизм, которым большинство детей овладевает, еще не достигнув трехлетнего возраста. Распорядительница бара была рослой, рыжей и совершенно голой, не считая туфель на шпильках. С парящей над головой конструкцией из закрученных волос ее рост доходил до восьми футов. Она проводила Люка к крошечному столику около окна.

Сидящий там человек поднялся для приветствия:

— Мистер Гарнер?

— Доктор Снайдер, благодарю вас за помощь.

— Зовите меня Дэйл.

Перед Гарнером предстал коренастый мужчина с полоской вьющихся светлых волос в виде гребня в дюйм шириной. Временная кожа покрывала его лоб, щеки и подбородок, оставляя косой крест неповрежденных участков, проходивший через глаза, нос и уголки рта. Руки тоже были перевязаны.

— Тогда я — Люк. Когда вы последний раз слышали о Морской статуе?

— Вчера вечером, когда люди из АРМ разбудили меня и сказали, что Ларри превратился в инопланетянина. Как он?

Избегая лишних подробностей, Гарнер проинформировал психолога о событиях последних суток.

— Так что теперь я делаю, что могу, на Земле, пока для меня готовят корабль, который обгонит Гринберга и пришельца на пути к Нептуну.

— Что за кутерьма, друг мой! Я так и не увидел статую, а если бы и увидел, ни за что бы не заметил той кнопки. Что будете пить?

— Возьму молочный коктейль; я так и не пообедал. Дэйл, почему вы предложили нам привезти статую сюда?

— Я думал, что, если Ларри увидит ее, это поможет делу. Был случай задолго до моего рождения, когда две пациентки, считавшие себя Марией, Божьей Матерью, оказались в одной больнице, поэтому доктора поместили их в одну палату.

— Надо же. И что произошло?

— Имел место жутко неприятный спор. Наконец одна из женщин сдалась и решила, что она, должно быть, мать Марии. Она-то в конце концов и выздоровела.

— Вы подумали, Гринберг решит, что он — Гринберг, если вы ему покажете, что он не Морская статуя.

— Именно. Как я понимаю, это не сработало. Говорите, моя помощь может понадобиться в институте Меннинджера?

— Вероятно, но сначала помогите мне. Я объяснил, за чем, по-моему, охотятся Гринберг и Морская статуя. Моя задача — опередить их.

— И как же я могу помочь?

— Расскажите все, что знаете о Ларри Гринберге. Человек, который летит к Нептуну, имеет внеземную память, но его рефлексы принадлежат Гринбергу. Он доказал это, управляя машиной. Я хочу понять, чего можно ожидать от его гринберговской половины.

— Очень мало, пожалуй. Рассчитывая на то, что в нем осталось кое-что от прежнего Гринберга, вы, вероятно, в итоге окажетесь раздетым на Луне. Но я понимаю, к чему вы клоните. Давайте допустим, что, э-э… цивилизация Морской статуи имеет закон против карманников. В большинстве стран были такие законы, пока нас не стало так много, что полицейские оказались не в состоянии проводить их в жизнь.

— Я это помню.

Глаза Снайдера широко открылись.

— Помните? О да, полагаю, вы помните. Ладно, давайте представим, как Ларри в своем нынешнем состоянии замечает, что кто-то очищает его карманы. Он постарается остановить этого человека, но не позовет на помощь полицию. Для такого поступка ему надо принять сознательное решение. А это вряд ли произойдет до того, как закончится драка и у него появится время подумать.

— Захватив его врасплох, я мог бы рассчитывать на его человеческие рефлексы.

— Да, но не путайте рефлексы с мотивами. Вы не знаете, каковы его мотивы сейчас.

— Продолжайте.

Снайдер откинулся в кресле и заложил руки за голову. Подкативший официант достал из своего чрева напитки. Гарнер расплатился и отогнал его.

Снайдер заговорил снова:

— Вы знаете, как он выглядит: пять футов семь дюймов, смуглый и довольно красивый. Его родители были ортодоксальными евреями, но не миллионерами; они не могли себе позволить исключительно кошерную диету. Гринберг очень хорошо адаптировался и мыслит в высшей степени гибко. Вот почему ему удались сеансы контактной телепатии. Он немного переживает из-за небольшого роста, но это не должно нас беспокоить. Это частично компенсируется тем, что он называет своей «лишней деталькой».

— Миссис Гринберг рассказала мне.

— Частично он при этом имеет в виду телепатию. Частично — медицинскую аномалию. Полагаю, Джуди о ней упомянула. Но он абсолютно серьезно мнит себя кем-то особенным. Припомните также, что он уже годами читает сознания как людей, так и дельфинов. Это позволило ему набрать немало полезных сведений. Сомневаюсь, что дельфины так уж важны, но среди тех добровольцев, которые позволяли Ларри заглядывать в свои умы, есть профессора физики, студенты-математики и психологи. Можете считать его блестяще образованным…

Снайдер выпрямился.

— Помните все это, когда отправитесь за ним. Вы не знаете, насколько велик интеллект Морской статуи, но Ларри располагает своим собственным интеллектом, и больше ничьим. Он умен, хорошо приспосабливается и чрезвычайно уверен в себе. Он подозрительно относится к суевериям, но искренне религиозен. Его рефлексы превосходны. Я играл с ним в теннис: мы с Джуди против него одного, и Ларри держал целый корт.

— Тогда мне следует держать ухо востро.

— Именно.

— Предположим, его религиозные воззрения окажутся под угрозой. Как он отреагирует?

— Вы имеете в виду ортодоксальный иудаизм?

— Нет, я имею в виду любую религию, которая могла бы им сейчас овладеть. Подождите, я расширю вопрос. Как он будет реагировать на угрозу тому, во что верил всю свою жизнь?

— Это его разозлит, конечно. Но он не фанатик. Бросьте ему вызов, и он охотно примет спор. Но чтобы заставить его сменить мнение относительно чего-то важного, вам понадобятся очень веские доказательства. Недостаточно лишь заронить сомнения; надеюсь, вы поняли, что я имею в виду.

На большом белом экране Центра управления космическим транспортом почти неподвижно висели два темных пятнышка. Хэлли Джонсон развернул камеру телефона так, чтобы Гарнеру тоже было видно.

— Военный корабль движется чуть быстрее свадебного. В какой-то момент нагонит, если оба так и будут лететь к Нептуну.

— А куда еще они могут направляться?

— К некоторым астероидам. У меня есть список.

— Давайте-ка заслушаем.

Джонсон зачитал имена четырнадцати второстепенных греческих божеств.

— Куда больше возможных целей они уже миновали, — добавил он. — Мы их отбрасываем, когда корабль проходит точку разворота и не тормозит.

— Хорошо. Продолжайте слать мне информацию. Как насчет моего корабля?

— Будьте здесь к двадцати часам — и к двадцати одному уже окажетесь на орбите.

Клуб струльдбругов[26] был не единственным сообществом, установившим нижний возрастной предел для своих членов. (Взять хотя бы Сенат.) Но это был единственный клуб, где нижний предел за каждые два истекших года повышался на год. В 2106 году самому младшему его члену исполнился сто сорок один. Естественно, автоврачи в Клубе струльдбругов были лучшими в мире.

Но капсулы для процедур по-прежнему выглядели как увеличенные гробы.

Люк выбрался из капсулы и прочитал отчет по пунктам. Автоврач индуктивным образом подключился к его позвоночнику и несколько раз согнул колени, чтобы повысить мышечный тонус; перезарядил крошечную батарейку в сердце; добавил гормонов и других веществ в кровоток. Локализованными ультразвуковыми импульсами была проведена терапия Чьена; Люк чувствовал боль на всем протяжении позвоночника, от основания черепа до поясницы, где ощущения практически исчезали. За лечебными процедурами последовали маникюр и педикюр.

Используя свое удостоверение АРМ, Люк заказал шестимесячный запас гормонов, антиаллергенов, набор специальных инсектицидов и препараты общего омоложения, которые поддерживали его жизнь и здоровье. Он получил шприц размером с пивную банку и с мелко напечатанными инструкциями со всех сторон. Люк поджал губы при виде иглы; но для внутривенной инъекции впрыскивающим шприцем не воспользуешься. Он указал автоврачу, куда отправить счет.

Еще одно дело, и можно будет вздремнуть.

Из-за дряхлости многих струльдбругов телефонные кабины клуба были сделаны достаточно большими, чтобы вмещать инвалидные кресла — хотя и с трудом. Воздух в кабине Люка уже стал полупрозрачным от сигаретного дыма.

— Как же мне разговаривать с дельфином? — спросил он, охваченный непонятной робостью.

— Так же, как вы говорили бы с Ларри, — ответил Фред Торренс. — Но Чарли будет отвечать на дельфиньем, а я — переводить. По телефону его английский вы не разберете.

— Хорошо. Чарли, меня зовут Лукас Гарнер. Я работаю в АРМ. Знаешь ли ты, что произошло с Ларри?

Хрюканье, хихиканье, свист, визг, писк. Только один раз Люк слышал нечто подобное. Восемнадцать лет назад он был свидетелем по делу об убийстве. Трое других свидетелей — и жертва, которая, разумеется, не присутствовала, — были дельфинами.

Торренс перевел:

— Он знает, что Ларри потерял свое самоощущение. Доктор Янски позвонил и рассказал нам все об этом.

— Так вот, вчера Ларри сбежал от нас и улетел на похищенном корабле. Я отправляюсь за ним. Хочу услышать все, что Чарли сможет о нем рассказать.

Дельфиний язык.

— Чарли в ответ просит об одном одолжении, — перевел Торренс.

— Да ну? О каком?

Люк внутренне сжался. С тех пор как языковой барьер плавающих был сломан, они показали себя очень умелыми торговцами. К добру или к худу, но жесткий и сложный моральный кодекс дельфинов легко приспособился к принципам торговли ходячих.

— Он хочет обсудить с вами возможность участия дельфинов в заселении звезд.

То, что было сказано далее, из всех присутствующих лучше всего понимал Торренс, специалист по морю. Чарли говорил медленно и ясно, держась куда ниже ультразвукового диапазона, но даже при этом у Торренса появлялись проблемы с переводом. Для него двуязычный диалог прозвучал так.

— Будь я проклят в письменной форме, — сказал Гарнер. — Чарли, это новая идея? Я никогда не слышал о дельфине, желающем скакать по звездам.

— Нет… не совсем новая. Вопрос обсуждался в абстрактном смысле, и многие были за, хотя бы из опасений, что плавающие чего-то лишатся. Но я лично почувствовал этот зов только три дня назад.

— Гринберг… Он ведь был просто помешан на космосе?

— Пожалуйста, используйте настоящее время. Да, он помешан на космосе, причем очень серьезно. У меня была пара дней, чтобы привыкнуть к присутствию Ларри в моей голове. Не скажу, что я полностью понимаю это стремление достичь Джинкса, но кое-что могу объяснить. Я не люблю использовать устаревшие термины, но это, — Чарли употребил английские слова, — прредреченная ссудьба. На Джинксе он сможет иметь детей столько, сколько захочет, даже четверых или пятерых, и никто не станет возражать. Частью это то же самое, что иногда мучает меня в бассейне. Нет места, чтобы плавать. Ларри хочет гулять по улице без малейшего опасения, что наступит кому-то на ногу, что его карманы обчистят, что он попадет в пешеходную пробку и будет унесен на шесть кварталов не в ту сторону. Учтите, я посвятил анализу этого значительно больше времени, чем сам Ларри.

— А как ты ощущаешь это? Ты же дельфин. Вероятно, никогда не смотрел на звезды…

— Миссстерр Гаррнрр, уверяю вас, что мы, плавающие, знаем, как выглядят звезды. В иллюстрированных книгах, которые ваши агенты продали нам, много астрономических и астрофизических сведений. И кроме того, мы иногда поднимаемся глотнуть воздуха!

— Извини. Но вопрос остается: тебе никогда не наступали на ногу в давке, и никто, кроме косатки, не заинтересуется содержимым твоих карманов. Так что же это для тебя?

— Возможно, приключение. Возможно, основание новой цивилизации. Знаете ли вы, что на протяжении многих тысяч лет была только одна цивилизация плавающих? Моря не изолированы, подобно континентам. Если какие-то вещи можно делать лучше, мы это выясним, создав много сообществ на многих мирах. Логично?

— Да! — подчеркнул Гарнер своим тоном. — Но это может оказаться сложнее, чем ты думаешь. Нам придется сконструировать для вас совершенно новый корабль, потому что надо будет везти воду для плавания. А вода тяжела, черт возьми. Готов поспорить, что отправить дельфина будет в десять раз дороже, чем человека.

— Вы используете воду как рабочее тело для посадочных двигателей. Вы можете осветить водохранилища?

— Да, а еще можно заполнить резервуары только на две трети и установить фильтры, чтобы рыба, водоросли и все прочее не попадало в двигатели. Можно даже найти место для маленьких емкостей, в которые вы переберетесь, когда основной запас воды будет потрачен на посадку. Но, Чарли, ты хоть представляешь себе, во сколько все это обойдется?

— Да, немного. Деньги — вопрос сложный.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Вы вряд ли купите себе места́ за те товары, что производят дельфины. Да, вам хватит средств, чтобы отправить супружескую пару на Вундерланд[27], но пара — это же так мало! Как двум дельфинам не спятить от тоски? Чем они будут жить? Заселить океан — это не поле засеять пшеницей. У поля хоть есть пахотный слой, пусть и самодельный, а у вас рыбы просто разбегутся! Заселение океана должно производиться сразу на всем его пространстве! Вы даже не можете заявить, что имеете право находиться на звездолете. Дельфины не платят налоги ООН… Гм… — Люк почесал в затылке. — Чарли, а многих ли дельфинов удастся убедить навсегда покинуть океаны?

— Сколько понадобится, столько и убедим. В крайнем случае они будут выбраны по жребию. Закон дозволяет подобный отбор при острой необходимости. Из сотен плавающих, которые приняли участие в ранних экспериментах ходячих, призванных доказать нашу разумность, и двадцать или тридцать из которых в результате умерли, почти все были выбраны таким образом.

— О… в самом деле? Никто и не догадался, — произнес Люк, и странное выражение его лица изумило Торренса.

Гарнер глядел почти с ужасом. Но речь об очень давнем событии. Почему он так шокирован?

— Что было, то было, — сказал Гарнер. — Много ли найдется настоящих добровольцев?

— Они все будут настоящими. Но вы хотите знать, сколько захотят полететь безо всякого жребия? От пятидесяти до ста, не более, из всех океанов.

— Хорошо. Надо развернуть мощную рекламную кампанию. Дельфинам придется внести свою долю в стоимость дельфиньего звездолета — просто для проформы. По сравнению с конечной ценой это чисто символическая сумма, но для вас она велика. Также надо будет внушить ходячим, что на планете, где нет дельфинов, и жить не стоит. Скажу лишь, что я уже в это верю.

— Благодарю вас. Благодарю от имени всех дельфинов. Примут ли плавающие участие в этой рекламе?

— Не прямо. Но нам понадобятся заявления знаменитых плавающих, вроде того, которого газеты называют Законником. Ты знаешь, кого я имею в виду?

— Да.

— Пойми, я просто фантазирую. Надо будет нанять консультанта по общественному мнению, пиар-агента, и поручить работу ему. И все это может оказаться бесполезным.

— Нельзя ли снизить стоимость отправки плавающих с помощью поля, замедляющего время? Поля доктора Янски?

Гарнер выглядел совершенно потрясенным. Торренс ухмыльнулся, обнаружив знакомую реакцию: «И это говорит дельфин?»

— Да, — сказал Гарнер, кивнув своим мыслям. — Правильно. Нам даже резервуары с водой не понадобятся. Экипаж из людей будет работать, а вы полежите замороженными, пока люди не найдут небольшое море для заселения, вроде Средиземного…

Разговор продолжался еще долго.

— …Итак, решено, — сказал Гарнер немало времени спустя. — Обсуди это с дельфинами, особенно с наделенными властью, но ничего не предпринимайте до моего возвращения. Я должен буду выбрать пиарщика. Хорошего пиарщика.

— Не хочется вам напоминать, но ведь есть вероятность, что вы не вернетесь?

— Проклятие! Я совершенно забыл. — Гарнер глянул на запястье. — Пропал мой отдых. Быстрее, Чарли, начинай о Гринберге. Каково твое мнение о нем?

— Боюсь, я предубежден. Он мне нравится, и я завидую его рукам. Он для меня совсем чужой. И в то же время не совсем, — ответил дельфин и нырнул на дно резервуара.

Торренс использовал паузу, чтобы прочистить горло. Он чувствовал себя так, словно наелся бритвенных лезвий.

— Он не чужой. Неправильно! — всплыв, выпустил пар Чарли. — Он думает очень похоже и несколько раз вступал в контакт со мной до того, как мы попробовали сделать это в обратную сторону. Он любит розыгрыши… Это очень приблизительно сказано, но другого слова мне не подобрать. Ларрри любит розыгрыши в дельфиньем стиле. Когда-то он выбрал несколько наших наиболее известных шуток, старых розыгрышей, которые мы считаем классическими, переделал их во что-то применимое для ходячего, а потом решил от них отказаться, поскольку мог угодить за это в тюрьму. Если он больше не боится тюрьмы, у него может появиться искушение их попробовать.

— Н-да.

— Вроде того, что я с плавающими еще не пробовал. По-английски это называется «гипнотизм».

— Я не понял, — произнес Торренс.

— Определяется как наведенное состояние мономании.

— А-а…

— Ларрри изучал его подробно и даже применял, у него получалось. На плавающего может не подействовать.

— Он это уже попробовал, — сказал Гарнер. — Еще что-нибудь?

— Гаррннрр, вы должны понять, что дельфиний буль-взз-и-и-и — не просто розыгрыш. Это способ взглянуть на мир. Подбрасывание разводного ключа в аппарат — иногда единственный способ добиться, чтобы его починили, заменили или изменили. Особенно если это правовой или социальный аппарат. Укусив дельфина за плавник в нужное время, можно добиться, чтобы этот дельфин изменил свое отношение к жизни, подчас в лучшую сторону. Ларри это понимает.

— И я хотел бы понять. Спасибо, Чарли, что уделили время.

— Неправильно! Неправильно! Это вам спасибо за ваше время!

Час до отлета. У Люка горло пересохло от разговоров. Минут пятнадцать он мог подремать, но вряд ли бы это помогло.

Он сидел в библиотеке Клуба струльдбругов и думал о Гринберге.

Почему Ларри превратился в пришельца? Ну, это просто. Имея два набора воспоминаний, он, естественно, предпочел ту личность, которая максимально выделяла его среди других. Но почему продолжает ее держаться? Он уже должен был уяснить, что Морской статуей не является и что прежде счастливо жил как Ларри Гринберг.

У него завидная жена, и она его любит. Если верить доктору Снайдеру, он был стрессоустойчив и хорошо адаптирован. Любил свою работу. Считал себя особенным.

А Морская статуя одна во всей Вселенной, последняя из своего рода, затерянная среди врагов. Гринберг-статуя также потерял свою способность к… — скажем, к телепатическому гипнозу.

Любой нормальный человек предпочел бы оказаться Гринбергом.

«Я должен признать, — подумал Гарнер, — что Гринберг не в состоянии думать как Гринберг, пока его сознание захвачено памятью Морской статуи. Он должен оставаться Морской статуей, чтобы вообще функционировать. Иначе он хотя бы попробовал перемениться обратно».

А загадочное презрение, проявленное им на допросе? «Не… э-э-э… рабом. Не человеком».

Возле уха звякнул робот. Гарнер повернулся и прочитал на груди официанта бегущую световую строку: «Вас просят немедленно позвонить мистеру Чарльзу Уотсону».

Чик Уотсон был толстяком с вислыми губами и расплющенным мясистым носом. Волосы у него были черные, жесткие, подстриженные ежиком; щеки и подбородок покрыты седеющей вечерней щетиной. Выглядел он совершенно безобидно. На его столе стоял большой экран, с огромной скоростью прокручивающий видеозапись. Даже среди тысячи людей вряд ли нашелся бы способный понять изображение.

Зазвучал зуммер. Чик погасил видео и переключился на телефон. Для толстяка он двигался быстро и точно.

— Слушаю.

— Сэр, звонит Лукас Гарнер. Хотите его увидеть?

— Сгораю от нетерпения.

Голос Чика Уотсона не соответствовал облику. Он был начальственный: низкий звучный бас.

Люк выглядел уставшим.

— Чик, ты искал меня?

— Да, Гарнер. Подумал, ты способен мне помочь в кое-каких вопросах.

— Прекрасно, но время поджимает.

— Я все изложу быстро. Во-первых, вот сообщение с Цереры для «Титан энтерпрайзис». «Золотое кольцо» стартовало вчера с базы в Топике в режиме радиомолчания, и Пояс намерен предоставить счет за его отслеживание. Из компании сообщение переслали сюда. Утверждают, что их корабль похищен.

— Это так. Канзас-Сити располагает всеми подробностями. Очень запутанная история.

— Час спустя военный корабль «Иводзима»…

— Тоже угнан.

— Есть какая-нибудь связь с инцидентом в Лос-Анджелесском университете?

— Самая прямая. Послушай, Чик…

— Знаю-знаю, выясни в Канзас-Сити. И наконец… — Чик покопался в кассетах с записями и сказал подозрительно мягким голосом: — Вот твое извещение: ты покидаешь Топику на реквизированном военном корабле «Хайнлайн»; отбытие — база в Топике, двадцать один ноль-ноль; направление — неизвестно; вероятно, Нептун; цель — официальное задание. Гарнер, я всегда говорил, что такое произойдет, но никогда по-настоящему не верил.

— Чик, я еще не впал в маразм. Это неотложное дело.

— Самый стремительный приступ старческого маразма, о котором я слышал. Какое событие могло произойти, чтобы ты, в твоем-то возрасте, так спешно отправился в космос?

— Это в самом деле срочно.

— Ты не можешь объяснить?

— Нет времени.

— Предположим, я прикажу тебе не лететь.

— Я думаю, это будет стоить человеческих жизней. Многих жизней. Это может также положить конец человеческой цивилизации.

— Мелодраматично.

— Это правда, в самом буквальном смысле.

— Гарнер, ты просишь меня расписаться в собственном невежестве и позволить тебе отправиться самому, поскольку ты единственный эксперт в данной ситуации. Правильно?

— Подозреваю, что так и есть, — согласился Гарнер после небольшого колебания.

— Отлично. Терпеть не могу сам принимать решения. Вот поэтому меня и усадили за стол. Но, Гарнер, ты можешь знать вещи, о которых не имеют представления в Канзас-Сити. Перезвони мне после старта, хорошо? А пока я изучу ситуацию.

— На случай если я откину копыта? Неплохая идея.

— Так вот, не забывай об этом.

— Не забуду.

— И принимай свои витамины.

Словно оперенная стрела, корабль «Золотое кольцо» уходил от Солнца. Сравнение банальное, но точное, поскольку огромное треугольное крыло располагалось точно в кормовой части корабля, а изящное древко фюзеляжа простиралось далеко вперед. Небольшие передние крылья вскоре после старта сложились по бокам. Большой киль представлял собой лабиринт из труб. Пар под давлением, разогретый двигателем, проходил через генератор и радиатор охлаждения, чтобы вернуться и начать путешествие снова. Бо́льшая часть мощности шла на питание экрана термоядерного двигателя; остальное снабжало систему жизнеобеспечения.

И все же уподобление стреле было неточным. Эта «стрела» летела боком, оседлав жаркий, как солнце, факел в своем чреве.

Кзанол взревел от раздражения. Карты опять не сложились! Он сгреб их толстенными пальцами, постучал ими по столу, собрав в колоду, а потом разорвал ее. Затем осторожно поднялся на ноги. Двигатель развивал ускорение, равное земной гравитации, а у Кзанола не было времени привыкнуть к дополнительному весу. Он уселся перед столом в казино и пошарил в ящике. Вытащил и распечатал новую колоду, дал тасующему автомату повозиться с ней, потом забрал и начал раскладывать пасьянс. Пол вокруг него был усеян клочками намагниченных карт из пластика.

Пожалуй, надо придумать подходящее наказание для пилота, научившего его этой игре.

Пилот и его помощница сидели неподвижно в рубке управления. Время от времени пилот вручную корректировал курс. Примерно каждые четырнадцать часов помощница приносила Кзанолу чашку воды и возвращалась на свое место. Актиничный газ струился из чрева корабля, все больше и больше увеличивая его скорость.

Ночь была прекрасна. С тех пор как Гарнер последний раз видел звезды, прошли годы; в городах звездный свет не мог пробиться через смог и сияние неона, а даже американские континенты почти сплошь превратились в города. Вскоре он увидит Галактику куда яснее, чем видел в последние полвека.

Воздух был горячим, как дыхание Сатаны. Гарнер обливался потом, Андерсон и Ноймут — тоже.

— Я опять скажу: мы бы и сами справились, — проворчал Андерсон.

— Ты бы не знал, что искать, — парировал Гарнер. — Я же готовился к такому специально. Десятилетиями читал научную фантастику. Нет, столетиями! Ноймут, куда ты?

Темнокожий коротышка Ноймут уходил вбок.

— Время пристегиваться, — отозвался он. — Бон вояж!

— Он идет вперед, в кабину ракетного ускорителя, — сказал Андерсон. — А мы этим эскалатором поднимемся в корабль.

— О! Жаль, я не успел его рассмотреть получше. Просто одна большая тень.

Тень выглядела горбатой, словно бумажный самолетик, к которому прицепилась громадная ящерица. Бумажным самолетиком был прямоточный ракетоплан, работающий на водородном топливе и использующий жидкий водород для производства жидкого кислорода прямо в полете. Узкий цилиндр, закрепленный на его верхней плоскости, представлял собой катер с термоядерным двигателем, с некоторыми дополнениями для спасательных работ. Он был рассчитан на двух человек.

Включение термоядерного мотора в атмосфере Земли было бы преступлением, караемым смертной казнью. Взлетев прямо с поверхности восемнадцатью часами ранее, Мэсни и Кзанол-Гринберг нарушили двенадцать различных местных законов, пять наднациональных правил и договор с Поясом.

Стартовал другой корабль, его двигатели ревели, как разгневанные боги. Гарнер зажмурился от сияния.

— Этот корабль встретит нас на орбите, — как нечто само собой разумеющееся сказал Андерсон.

Люк устал задавать глупые вопросы. Андерсон нравился ему все больше. Если парень пожелает объяснить, для чего нужен второй корабль, то объяснит.

Они достигли подножия эскалатора.

— Встретимся наверху, — произнес Гарнер и потянулся к пепельнице.

Андерсон потрясенно наблюдал, как инвалидное кресло превращается в летающую тарелку. Представитель АРМ использует незаконный летательный аппарат? АРМ?

Насвистывая, Андерсон ступил на бегущие вверх ступеньки. Этот полет может оказаться очень занятным.

— Кресло оставьте на платформе эскалатора, — сказал он наверху. — Мы договорились, чтобы его отвезли в местный Клуб струльдбругов. Там о нем позаботятся. А я вас внесу, сэр.

— Ты лучше возьми мой медицинский набор, — ответил Гарнер, — а я пойду сам.

И он пошел, покачиваясь и помогая себе руками. До своего противоперегрузочного кресла добрался с трудом. Андерсон нашел медицинский набор и последовал за ним. Он проверил ремни безопасности Гарнера и пристегнулся сам.

— Ноймут? Мы готовы, — произнес Андерсон в пустоту и продолжил объяснение: — Вторая прямоточная ракета несет связку твердотопливных ускорителей размером с этот корабль. Они прицепные. Энерговооруженность нашего корабля не больше «Золотого кольца», и мы отстаем на полтора дня, поэтому для начального разгона используем дополнительные двигатели. Неэффективно, но если сработает…

— То это хорошо, — закончил за него Гарнер.

Тяга линейного ускорителя приглушила его голос. Пять секунд продолжалось беззвучное давление — две единицы ускорения. Потом заработали прямоточные двигатели, и корабль взлетел.

Потребуется два дня малоприятного разгона на двух «же», чтобы успеть первыми, подумал Гарнер, придавленный к своему креслу. Его старым костям придется нелегко. Ему уже не хватало собственного кресла с полезными приспособлениями. Это путешествие веселым не будет.

Когда зазвучал зуммер, Ларс ел очень неаккуратно приготовленный сэндвич с сардинами и яйцом. Он осторожно, двумя руками отложил сэндвич (чтобы при почти нулевой гравитации тот не отлетел куда-нибудь), потом обтер ладони о комбинезон, который часто приходилось стирать, и подошел к передатчику.

Луч мазера пересек бездну одним мгновенным импульсом. Радио превратило его в звук, потом тщательно снизило частоту, компенсируя небольшой доплеровский сдвиг. Раздался бесцветный голос Каттера, дежурного на Церере:

— Благодарим, Эрос, ваше сообщение получено полностью. На этот раз, Ларс, никаких неожиданностей. База Топики вызвала нас восемь часов назад, сообщив время старта и предполагаемый курс. Согласно вашему рапорту старт запоздал на четыре минуты, но это обычное дело. Продолжайте информировать нас. Благодарим, Эрос, ваше…

Ларс отключил приемник и вернулся к сэндвичу. Заметил ли Каттер, что военный корабль следует за теми двумя, которые он отследил восемнадцать часов назад? Наверняка заметил.

— Ты воспринимаешь это слишком тяжело, — сказал Дэйл Снайдер.

Джуди пожала плечами.

Дэйл снова обратил внимание на опухшие веки, которые не мог скрыть макияж, на незнакомые морщинки на красивом двадцативосьмилетнем лице, на мертвую хватку, которой Джуди держала кофейную чашку, на ее напряженную позу во вроде бы удобном кресле.

— Послушай, — сказал он, — на тебя обрушилось слишком много. Не рассматривала ли ты… Я хочу сказать, не вспоминала ли вообще о вашем соглашении с Ларри насчет супружеской измены? По крайней мере, можно снять одно из нервирующих обстоятельств. Сколько бы ты ни беспокоилась, это ему не поможет.

— Знаю. Я думала об этом. Но, — она улыбнулась, — не с другом, Дэйл.

— О, я не это имел в виду, — сказал поспешно Дэйл Снайдер и покраснел.

К счастью, повязки это скрыли.

— Как насчет поездки в Лас-Вегас? Город полон разведенных обоего пола, бо́льшая часть из них пока что страшится даже идеи о новом браке. Отличная ситуация для кратковременной интрижки. И ты всегда сможешь ее оборвать, когда Ларри вернется.

Возможно, он вложил слишком много уверенности в последние слова, потому что Джуди сжала свою чашку еще сильнее. Но сразу же расслабилась.

— Я так не думаю, — сказала она безучастно.

— Поразмысли над этим еще. Ты даже можешь немного поиграть в азартные игры.

Двойная гравитация! Двенадцать часов назад он бы посмеялся над собой. Двойное ускорение, лежа на спине? Люк бы справился с этим, стоя на голове. Но это было двенадцать часов назад — двенадцать часов удвоенного веса, подрагивающего металла, шума, отсутствия сна. Пара дополнительных ядерных двигателей ревела снаружи. Два из них уже были сброшены. Оставались десять, предназначенные для работы по два вместе. Только через полтора дня вес корабля вернется к нормальному.

Никогда небо не было таким черным; никогда звезды не были столь яркими. Люку казалось, что, если пристально разглядывать, они прожгут крошечные дыры в сетчатке глаз. Получатся многоцветные слепые пятнышки, дополнение к его завидной коллекции шрамов. Млечный Путь был туманной рекой света, сквозь которую просвечивали огоньки, резкие, жгучие, словно лазерные лучи.

Вот куда он попал.

Ему было семьдесят два, когда на орбиту запустили первый пассажирский корабль: неуклюжий, аскетичный, излишне громоздкий по нынешним меркам; в сущности, просто планер. Тогда ему сказали, что он слишком стар, чтобы купить билет. А сейчас? Он и хотел бы рассмеяться, но мешало давление на грудь.

Сделав усилие, он повернул голову. Поверх части сложного пульта управления, окружавшего людей со всех сторон, Андерсон крепил полосу прозрачного пластика. Бо́льшая часть пульта уже была скрыта пластиковыми крышками.

Заметив взгляд Люка, он пояснил:

— Теперь делать больше нечего, только смотреть на камни. Я поднял нас над плоскостью Пояса.

— А мы можем позволить себе эту задержку?

— Разумеется. Если они отправились на Нептун.

Голос Андерсона звучал бодро и энергично, хотя и невнятно из-за давящей на щеки перегрузки.

— А если не так, то они нас уже обогнали, куда бы ни направлялись. И мы этого не узнаем, пока они не произведут маневр переворота.

— Нам придется рискнуть.

Лишний вес Андерсона вообще не беспокоил.

Одна единица ускорения для пилотируемого космолета вещь стандартная. Но некоторые спасательные корабли и некоторые экспрессы Пояса имеют точки крепления для связок ядерных двигателей, чтобы сократить время полета. Часто это оказывается важным. Чаще большого значения не имеет: при постоянном ускорении время полета уменьшается пропорционально квадратному корню мощности тяги. Однако и Гринберг, и пришелец ожидали бы, что их преследователи, подозревай они о таковых, будут отставать на полтора дня на протяжении всего пути к Нептуну.

Прицепной двигатель можно использовать один-единственный раз. Гладкая цилиндрическая оболочка содержит только водород под давлением и ядро из уранового сплава. Термоядерный генератор поля находится снаружи; он остается на корабле после отделения двигателя. В тот момент, когда внутри оболочки образуется поле, нейтроны начинают отражаться обратно в урановую массу, и все распадается в цепной реакции. Со временем давление внутри пойманной в ловушку звезды уменьшается, но крошечное выходное отверстие специально спроектировано так, чтобы понемногу изнашиваться, сохраняя ускорение постоянным.

На этот раз добавочные двигатели были жизненно необходимы. «Хайнлайн» обгонит остальных на шесть часов при полете к Нептуну…

Если преследуемые направляются к Нептуну!

Но если Диллер ошибся или солгал — подумав, как и Гринберг, что он сам пришелец, — если убегающие корабли находятся на пути к какому-то астероиду, то «Хайнлайн» проскочит мимо. К моменту, когда остальные начнут маневр торможения, окажется слишком поздно. «Хайнлайн» будет двигаться слишком быстро.

Разумеется, всегда можно применить ракетное оружие. Если «Золотое кольцо» или «Иводзима» совершат посадку где-нибудь в Поясе, Пояс сочтет это нарушением договора. Можно будет убедить его власти, чтобы атаковали.

Но имеется еще Ллойд Мэсни.

Дискуссия с Чиком Уотсоном оказалась утомительной и малопродуктивной, учитывая минуты задержки после каждого сообщения. Теперь Чик знал все то же, что и Гарнер, не считая исчерпывающих подробностей, собранных им о жизни Гринберга. Они пришли к очевидному решению. Дополнительные корабли с Земли не будут посланы: они наверняка прибыли бы слишком поздно. Если любой из объектов погони куда-то долетит и начнет обратный путь, Земля откроет огонь без предупреждения. Чик обещает поддерживать связь с Гарнером и искать любую информацию, которая ему понадобится. И еще одно решение…

— Нет, мы не можем просить о помощи, — сказал Чик, и выражение его лица четко демонстрировало презрение к подобной идее. — Только не при нынешних отношениях с Поясом. Они знают, чем нам грозит эмбарго на уран, а мы знаем, чем грозит им прекращение поставок витаминов, и обе стороны аж трясутся от желания увидеть, кто сдастся первым. Полагаешь, они поверят в нашу историю? Все доказательства, которые мы можем предоставить, с их точки зрения, косвенные. Они решат, что мы проводим нашу собственную операцию по горноразработке или же пытаемся заявить права на какую-либо луну. Они могут подумать все, что им угодно, ибо точно знают только одно: три корабля с Земли находятся на пути к Нептуну. И что еще хуже, они могут посчитать, что этот телепатический усилитель не будет действовать дальше Земли. В этом случае они смогут заключить более выгодную сделку с королем Земли Гринбергом, чем с нами.

— Я бы никогда на такое не купился, — ответил Гарнер. — Но ты прав, кричать «помогите» смысла нет. Может найтись и лучшее решение.

И поэтому они ждали. Если догадка верна, если похищенные корабли направляются к восьмой планете, они совершат маневр разворота через шесть дней. Люку и Андерсону нечего делать, пока пришелец не отдаст приказание.

Гарнер наконец заснул, улыбаясь. Улыбался он потому, что ускорение оттягивало его щеки. Андерсон тоже заснул, предоставив всю работу автопилоту.

На следующий день в двадцать один ноль-ноль последняя пара ускорителей догорела и была отстрелена. Теперь шесть пар кувыркающихся толстостенных металлических цилиндров следовали за «Хайнлайном» по орбите в миллионы миль длиной. Лет через сто они вылетят в межзвездное пространство. Некоторые в итоге пройдут между галактиками.

Корабль продолжал путь на комфортном ускорении, равном земному. Люк неистово кривился, упражняя лицевые мышцы, а Андерсон вошел в воздушный шлюз для изометрической гимнастики.

Внизу пролетали скалы Пояса, с каждой секундой все быстрее[28].

Человек, назвавший себя «Базой на Церере», смахивал на мелкого чиновника, и голос у него был занудный. Судя по внешности, у него вообще могло не быть собственного имени. Он пожелал узнать, что военный корабль Земли делает в Поясе.

— Мы имеем разрешение на пролет, — коротко ответил Андерсон.

— Да, — сказала Церера, — но какова цель «Хайнлайна»?

— Дай-ка микрофон, — прошептал Гарнер.

— Говорите, он и так вас слышит.

— Церера, это Лукас Гарнер, от АРМ ООН. Что за внезапная смена отношения?

— Мистер Гарнер, ваши полномочия здесь не имеют си…

— Я не об этом спрашиваю.

— Извините?

— Вы же уже догадались, что мы преследуем «Золотое кольцо»?

— В самом деле? С какой целью?

— Это вас не касается. Но одному из ваших начальников я могу рассказать, если вы выберете правильного начальника. Свяжитесь с ним поскорее, мы каждую минуту улетаем все дальше.

— Пояс не пропустит вас, пока вы не ответите, что тут делаете.

— Пояс нас не тронет. Всего хорошего.

Услышав звонок, Марда перекатилась с кушетки и быстро вошла в телефонную кабину. Внизу живота чувствовалось только стягивание от хирургического клея, хотя операция закончилась всего двенадцать часов назад. Дискомфорт возникал лишь при ходьбе, но напоминал о потере.

— Лит! — позвала она. — Церера. Это тебя.

Лит прошагал из сада в дом.

На этот раз Каттер выглядел встревоженно.

— Помнишь два бандитских корабля с базы Топика? К кортежу присоединился кое-кто еще.

— Что-то долго собирались. Мы их еще несколько дней назад предупредили. И когда он стартовал?

— Два дня назад.

— Два дня, Каттер?

— Лит, «Хайнлайн» заранее прислал нам кучу предупреждений и точную проекцию курса. Он также использовал прицепные ускорители. Пространственно-временная кривая полностью отличается от траекторий бандитов, поэтому столько времени ушло у меня на выяснение того, что на самом деле все движутся в одном и том же направлении.

— Черт возьми, Каттер… Хотя не важно. Еще что?

— «Хайнлайн» сейчас пролетает Цереру. Хочешь ли ты поговорить с Лукасом Гарнером, представителем АРМ ООН?

— АРМ? Что здесь делает АРМ?

— Он не сказал. Но может сказать тебе.

— Почему вы настолько уверены, что Пояс нас не остановит?

— Ну, догнать нас и состыковаться они не могут. Все, что им остается, — обстрелять ракетами.

— Вы меня просто осчастливили.

— Андерсон, поясники не глупы. Ага!

С экрана на них смотрел мужчина, белый, но с космическим загаром, черными волосами и морщинками вокруг глаз.

— Имею ли я честь обращаться к Лукасу Гарнеру, находящемуся на борту «Хайнлайна»? — спросил он.

— Имеете. Кто вы?

— Чарльз Мартин Шеффер. Первый спикер Политической секции Пояса. Могу ли я спросить…

— Малыш Шеффер?

Коричнево-красное лицо человека на миг застыло, потом чуть улыбнулось.

— Меня называют Лит. Гарнер, какова ваша цель?

— Вам, Шеффер, я скажу. Однако не перебивайте, потому что это долгая история…

На рассказ ушло пятнадцать минут. Шеффер слушал без комментариев. Затем последовали вопросы. Первый спикер хотел подробностей и разъяснений. Некоторые вопросы повторялись. Некоторые содержали скрытые обвинения, потом и менее скрытые. Андерсон поддерживал наведение луча, разумно предоставив переговоры Гарнеру.

Через час вопросов и ответов Люк оборвал:

— Шеффер, на сегодня с меня хватит допроса с пристрастием.

— А вы ожидали от меня, что я с готовностью проглочу вашу версию? Ваше мнение о поясниках требует пересмотра.

— Нет, Шеффер, не требует. Я никогда не ожидал, что мне поверят. Вы не можете позволить себе такую роскошь. В пропагандистском смысле значение того факта, что Земля провела вас на столь дикой истории, было бы огромным.

— Естественно. Но с другой стороны, вы стараетесь убедить меня в том, что инопланетное чудовище угрожает всей человеческой цивилизации. Исходя из этого кажется странным, что вы не хотите ответить на несколько вопросов.

— Чушь. Шеффер, сделайте вот что. Пошлите несколько вооруженных…

— Я не выполняю приказов…

— Не прерывайте меня, Шеффер. Пошлите за мной к Нептуну несколько вооруженных кораблей. Я уверен, что беглецы направляются именно туда; они уже миновали точку разворота для большей части астероидов. Вашим кораблям потребуется время, чтобы догнать нас. Они могут помочь нам, а могут и не успеть. Если считаете меня лжецом, то отправьте корабли хотя бы для того, чтобы убедиться, что мы не занимаемся браконьерством. Независимо от того, в чем вы меня подозреваете, вам ведь понадобятся корабли, чтобы меня остановить? Ведь так, Шеффер? Но вооружите их. Вооружите как следует. Единственный альтернативный вариант для вас — начать войну, так? Так. Если хотите получить подтверждение моей истории, позвоните в офис АРМ в Лос-Анджелесе, потом на Выставку сравнительных культур ООН в Бразилиа-Сьюдад и спросите, находится ли у них еще Морская статуя. Это все, что вы можете сделать. А потом свяжитесь со мной снова и сообщите, сколько кораблей посылаете.

Люк дал знак Андерсону, и тот отключил связь.

— Придурок, — с чувством сказал Андерсон.

— Вовсе нет. Он поступил правильно. И дальше будет поступать правильно. Первым делом он пошлет за нами корабли, включая один с антирадаром, который из-за лишнего веса попадет туда позже прочих. Он свяжется с Землей и получит хоть какое-то подтверждение моей истории. Худшее, что он может обо мне подумать, — что я слишком дотошен. Наконец он вызовет нас и сообщит, что послал корабли — на один меньше, чем на самом деле, не упоминая об антирадаре. Этот корабль позволит властям Пояса застукать меня на месте за тем, что, по их мнению, является нарушением договора, особенно если допустить, что я не знаю, что в Поясе изобрели антирадар…

— Однако!

— Но если они не поймают меня ни на чем, то будут сотрудничать.

— Угу. Просто отлично. Но смогут ли они справиться с этим делом, когда выяснится, что мы говорим правду?

— Разумеется. Они будут вооружены против нас, а оружие есть оружие. Кроме того, кое-кто из них мне поверит. Поясники все время ждут первого контакта с инопланетянами. В любом случае они будут вооружены до зубов. — Гарнер почесал в затылке. — Интересно, против чего вооружена Морская статуя?

Когда от вырванного зуба остается воспаленный нерв, боль не очень страшная, но долго не проходит. Неутихающая боль может довести несчастную жертву до мыслей о самоубийстве. Спасения нет.

При каждом движении Марда ощущала слабое натяжение в животе.

Многие женщины Пояса были бездетны. Одних окатили солнечные бури. Другие были фригидны, что помогало им переносить одиночество в одноместном корабле. У третьих имелись нежелательные рецессивные гены; и кстати, вопреки распространенному мнению землян, в Поясе имелись Законы о рождаемости. Некоторые не могли зачать в невесомости или при малой гравитации. Они составляли особый класс изгнанников с Родильного.

Что Лит делает в телефонной кабине больше часа?

Он был разъярен, Марда это заметила. Никогда раньше не видела его в таком состоянии. Даже по окончании разговора он остался сидеть, уставившись в пустой экран.

Что-то побудило ее встать и открыть звуконепроницаемую дверь. Лит обернулся и сказал:

— Этот тип из АРМ! Этот плоскоземелец! Марда, можешь представить, чтобы человек из АРМ вел себя со мной столь надменно?

— Вижу, он и впрямь вывел тебя из равновесия. Лит, что произошло?

— О!.. — Лит стукнул ребрами ладоней друг о друга. — Помнишь те два корабля, которые взлетели с базы Топика без…

— Я ничего такого не слышала.

— Правильно. Я и забыл.

Тогда она вряд ли была в настроении слушать.

— Так вот, два дня назад…

Завершая рассказ, он почти успокоился, и Марда без опаски заметила:

— Но ты устроил часовой допрос. Ему оставалось либо прервать разговор, либо признать, что он лжет.

— Хорошая мысль. Меня больше всего бесит сама его сказка.

— Ты уверен, что он лгал? Это звучит слишком фантастично.

— Да, дорогуша. Это слишком фантастично.

— Так забудь.

— Дело не в этом. Что ему нужно на Нептуне? Зачем ему три корабля? И почему, во имя здравого смысла, он реквизировал «Золотое кольцо» у «Титан энтерпрайзис»?

— Чтобы подкрепить свою историю?

— Нет. Я думаю, дело обстоит как раз наоборот. Его история была подогнана к фактам.

Он медленно повернулся к пустому экрану. Посидев какое-то время (Марда не отводила от него глаз), произнес:

— Я намерен поступить именно так, как предложил он. И это меня здорово бесит. Будет время, напомни, чтобы я рассказал тебе, почему ненавижу парней из АРМ.

— Ладно. Сегодня, попозже.

— Умница, — обронил он, тут же забыв о ней.

Неподвижно глядя в пустой экран, Лит не желал отдавать Церере приказы, пока полностью их не продумает.

— Я могу опередить его, — наконец пробормотал он. — Отправлю корабли с ведущих троянских астероидов[29]; он как раз будет пролетать над ними. Мы его догоним быстрее, чем он рассчитывает. — Его рука метнулась вперед. — И… хм… я могу послать корабль с противорадарной защитой. Оператор? Быстро, организуйте мне мазерную связь с Ахиллесом[30].

«Конечно, вся затея может быть отвлекающим маневром, — размышлял он в ожидании ответа оператора. — Чтобы отвлечь от чего-то, происходящего в Поясе прямо сейчас. Что ж, это у них тоже не пройдет. Каждый корабль, покидающий Землю или Луну, будет опрошен. Мы подвергнем некоторые из них досмотру, а за теми, которые откажутся, будем следить. Земля тоже свое получит. Я заставлю нашу шпионскую сеть поверить, что близится конец света».

Прошло четверо с половиной суток, однако ни Кзанол, ни Кзанол-Гринберг не развернули корабль. Похоже, они и в самом деле направлялись на Нептун. Если так, они проведут маневр через восемнадцать часов.

Андерсону было уже пора проделать разворот, чем он и занялся.

— Мы попадем туда за шесть часов до них, — пояснил он Гарнеру.

— Хорошо.

— Конечно, они могут направляться в открытый космос. То, что они летят в сторону Нептуна, может быть совпадением. Тогда они удерут.

— На этих кораблях? Вообще-то, я ни минуты не сомневался, что они отправились на Нептун. Просто не хотел оставлять им ни одного шанса.

— Угу. Я всего лишь строю гипотезы. Как насчет обеда?

— Неплохо бы.

Был полдень. В жилом отсеке нельзя было прогуляться, но зато там имелась механизированная кухня; а покорители космоса давно выяснили, помимо прочего, что икра дешевле кукурузных хлопьев. Икра имеет куда большую пищевую ценность на единицу веса. Так что Гарнер и Андерсон ели предварительно замороженные блины по-французски и раздумывали, как долго им придется сбрасывать лишний вес.

Когда они запихивали тарелки обратно в кухонный аппарат, Гарнер вспомнил кое о чем:

— Можем ли мы повернуть телескоп?

— Разумеется. А для чего?

— Чтобы следить за другими кораблями. Они все еще впереди нас, а мы движемся задом наперед.

— Сейчас мы не увидим их — мешает свечение наших дюз. Однако через шесть часов нагоним и тогда сможем следить постоянно.

— Мы их никогда не догоним, — сказал в головном корабле высокий и худой негр, обладатель преждевременной седины и непроницаемого лица. — Они будут на три дня впереди нас всю дорогу. Браконьеры!

Кто-то — по говору, похоже, Курилка — заметил:

— Были бы на четыре, не стартуй мы с Ахиллеса.

— Что-то вижу в телескоп, — сообщил еще один корабль.

Все пять кораблей были одноместными. Их сняли с добычи руд в главном скоплении троянских астероидов Юпитера и спешно переоборудовали в военные.

— И что там?

— Вспышки водородного излучения. Судя по красному смещению, идет почти так же быстро, как корабль АРМ. И заметно его опережает.

— Цереру вызывать поздно?

— Напрямую — да. Она долго будет за троянцами.

— Тартов! Вызови Фебу[31] и сообщи, что три корабля миновали Уран, все на пути к Нептуну и идут примерно на одной скорости. Я хочу получить расчетное время прибытия каждого из них.

— Понял, Лью.

Флотилия из пяти кораблей выглядела как рой светлячков. Их разделяли только тысячи миль; они держались так близко друг к другу, чтобы избежать досадных задержек связи. Если бы они использовали химическое топливо или ионные двигатели, то не могли бы заметить друг друга, но слепящий свет термоядерных двигателей был ярче окружающих звезд.

— Лью?

— Здесь.

— Я уверен, что один из них — специальный свадебный лайнер. В его спектре заметна сильная линия кислорода.

— Ага! Армовцы готовились тщательно, надо отдать им должное.

— Их цель, вероятно, что-то большое, — сказал Тартов. — Что-то грандиозное.

Остальные молчали. Возможно, держали свое мнение при себе. Позади роя, отставая с каждой секундой, летел одинокий светлячок.

Пронеслось что-то наподобие падающей кометы — если бы таковые существовали.

— А вот и Гринберг, — с усмешкой сказал Андерсон.

Бело-голубой фонарик медленно скрылся среди звезд.

— Через несколько минут будет и «Золотое кольцо», — добавил он. — Корабль Гринберга чуть быстрее.

Гарнер не ответил.

Андерсон оглянулся и вежливо спросил:

— Вас что-то нервирует?

Гарнер кивнул:

— Я уже несколько дней об этом думаю. И только сейчас понял, что подходящего ответа вообще нет. Искать его — все равно что держать в тюрьме человека, умеющего телепортироваться.

— О чем вы?

— О попытке помешать одной из этих птичек подобрать усилитель.

Задумавшись, Гарнер похлопал по креслу в поисках кнопки для сигареты, поймал себя на этом и нахмурился.

— Смотри, — сказал он, — нам не добраться туда первыми. Мы не знаем, как они планируют его найти. Вероятно, просто помнят, куда поместили. Мы даже не знаем, насколько он велик! Мы не можем их арестовать; по крайней мере, не можем арестовать пришельца, он запросто превратит нас в запасных лакеев, а с Гринбергом тоже будут проблемы, потому что его корабль вооружен и Мэсни знает, как этим оружием пользоваться. Наверное, он в этом деле даже лучше тебя, сынок.

Гарнер выглядел ужасно, его лицо походило на маску из греческой трагедии, но голос звучал всего лишь обеспокоенно.

— Похоже, нам остается только стрелять на поражение, — добавил он.

— Этого делать нельзя! — запротестовал Андерсон. — Вы убьете и Гринберга, и Мэсни!

— Я не хочу никого убивать. Предложи другой выбор.

— Так дайте мне шанс! Я об этом еще даже не думал! — наморщил лоб Андерсон, словно подражая Гарнеру. — Ага! — воскликнул он. — Я кое-что понял. Вам не придется стрелять без предупреждения. Вы можете подождать, пока не выяснится, на Нептуне ли находится то, что они ищут.

— А какая от этого польза?

— Они могли оставить что-то на одном из спутников или на орбите. Но если это на Нептуне, они до него не доберутся! Тяга их кораблей не превосходит одного «же». Притяжение Нептуна сильнее. Им не совершить посадку.

— Разве? У инопланетянина корабль с крыльями. Но мысль все равно интересная, сынок.

— Ручаюсь, — сердито сказал Андерсон. — А как, черт побери, он потом взлетит?

Люк Гарнер выглядел так, словно увидел призрак. Через секунду он спросил:

— Сынок, ты никогда не думал вступить в АРМ?

— Почему вы… — скромно начал Андерсон.

Кто вы?

Двое уставились друг на друга.

КТО ВЫ?!

— Лукас Ланселот Гарнер. АРМ.

— Лерой. Сын Джорджа Андерсона. Астронавт.

Я не желаю, чтобы вы меня преследовали.

В голосе Разума звучала смертельная угроза. Даже его простая «мысль вслух» ввергла Гарнера и Андерсона в психический шок. Потом Разум пришел к решению. Андерсон потянулся к пульту. Стуча ногтями по пластику, завозился с креплениями защитной панели.

Гарнер отпихнул его одной рукой от пульта.

Тогда Разум набросился на него. Гарнер почувствовал, как его сердце замерло, и стал задыхаться.

«Прямо сейчас?» — подумал он.

В глазах все стало красным, потом померкло.

Когда он очнулся, в голове гудело. Андерсон выглядел изможденным. В руке у него был впрыскивающий шприц.

— Слава богу, — выдавил он. — Я думал, с вами все.

— Сердце остановилось, — прохрипел Гарнер и подумал: «Все-таки не в этот раз». — Такое случилось впервые. Что ты использовал?

— Адреналин в сердце. Вы в порядке?

— Конечно. Думаю, как быть дальше.

Лицо молодого пилота было по-прежнему бледным.

— Знаете, что он мне приказал? Я должен был отключить защиту термоядерного двигателя. Это бы увидели на Земле. — Он содрогнулся. — Даже при свете дня! Как повезло, что вы меня остановили? Но как узнали?

— Я понял, чего он добивался. Не важно. А ты как узнал о моем сердце?

— Почувствовал, что он сделал. Ладно, до Нептуна мы можем не беспокоиться. Он ушел из досягаемости сразу после того, как остановил ваше сердце.

— В эту птичку нам придется стрелять первыми.

— С превеликим удовольствием, — зло сказал Андерсон.

Кзанол напрягся, чтобы удержать контроль над вражескими сознаниями, но это не помогло. Ему мешало не только расстояние; еще большим препятствием служила разница в скоростях. Небольшое релятивистское расхождение в ходе времени могло сделать общение невозможным даже для двух тринтов.

Он вернулся к игре в карты. Пилот-англичанин называл ее пасьянсом, что значит «терпение». Название точное. Кзанолу было непросто приучиться к терпению — пол салона покрылся обрывками пластика, — но эта колода выдержала уже десять проигрышей. Это была последняя колода на борту.

Утробно рыча, словно плотоядный зверь, каковым он и был, Кзанол сгреб карты и перетасовал их. Он научился координировать движения и сам себя дисциплинировал: он больше не позволит рабу увидеть, как мухлюет в карты. Один раз он это сделал, и пилот каким-то образом заметил. Жульничества больше не будет.

Кзанол вскочил. Еще один! Этот слишком далеко, чтобы взять его под контроль, но достаточно близко, чтобы ощутить. Однако… образ размыт, что не имеет никакой связи с расстоянием. Словно раб спит. Но… как-то по-другому.

Ощущал его Кзанол примерно полчаса. За это время он успокоился, выяснив, что на борту нет иных рабов. О других тринтах не подумал. Он бы распознал команды тринта.

В шесть ноль-ноль следующего утра корабль Гринберга совершил разворот. Три минуты спустя то же сделало «Золотое кольцо». Проснувшись, Андерсон увидел распечатки с камеры телескопа: два огонька медленно растянулись в яркие линии, затем с такой же неторопливостью сжались в чуть более яркие точки.

Время тянулось. Гарнер и Андерсон углубились в игру, которую разыгрывали на обзорном экране: точки, составлявшие прямоугольную матрицу, следовало соединять прямыми линиями, причем победу одерживал игрок, построивший как можно больше квадратов. Почти каждый день они повышали ставки.

Утром последнего дня Гарнер сравнял счет. Он уже был должен без малого одиннадцать тысяч долларов.

— Вот видишь? — сказал он. — Старость не означает отказ от всех удовольствий.

— Только от одного, — не подумав, произнес Андерсон.

— Не только, — возразил Гарнер. — Мои вкусовые рецепторы за все эти годы износились. Но, уверен, однажды кто-нибудь найдет способ их заменить. Как и мой спинной мозг. Он тоже изношен.

— Изношен? Вы хотите сказать, это не был несчастный случай? Нервы просто… отмерли?

— Точнее, впали в коматозное состояние.

Они часто меняли тему разговора.

— А вы придумали, что нам делать, добравшись до Нептуна? Спрятаться на одном из спутников и ждать?

— Именно, — сказал Гарнер.

Но полчаса спустя он спросил:

— Можем мы отсюда дотянуться до Земли?

— Только мазером, — сказал Андерсон с сомнением. — И на Земле это услышат все: луч сильно расширится. У вас есть секреты от пешеходов?

— Об этом не беспокойся. Наводи мазер на Землю.

На то, чтобы направить луч и поставить его на сопровождение, у Андерсона ушло полчаса.

— Если собираетесь передать привет любимой мамочке, я вас убью, — предупредил он Гарнера.

— Моя мать скончалась почти век назад. И она еще считала себя старушкой! Привет штаб-квартире АРМ. Лукас Гарнер вызывает Технологическую полицию Объединенных Наций.

— Никак вы ждете ответа, бедолага? — ткнул его локтем Андерсон.

— Конечно нет! Но старые привычки трудно менять… Это Гарнер, вызываю штаб-квартиру АРМ, Земля. Пожалуйста, направьте ответ на Нептун. Мы срочно нуждаемся в консультации Доркаса Янски. Блокирует ли его замедляющее поле радарное излучение полностью? Повторяю: полностью. Будет ли то же происходить со скафандром инопланетянина?

Он отложил микрофон и обратился к Андерсону:

— Все, сынок, повтори это несколько раз.

— Уже стоит на повторе. Но о чем это вы?

— Сам не знаю, почему я додумался так поздно, — самодовольно сказал Гарнер. — Если верить Гринбергу, инопланетянин пробыл в заморозке два миллиарда лет. Думаю, он говорил правду. Он не мог знать, что на Нептуне что-то есть, если сам два миллиарда лет назад не положил это туда. А как он может быть уверен, что эта вещь не развалилась, или не проржавела полностью, или еще как-нибудь не испортилась за такой огромный срок?

— Она находится в замедляющем поле.

— Верно.

Андерсон посмотрел на хронометр и сказал:

— Вы получите ответ через восемь часов с лишним, и еще понадобится время, чтобы связаться с как-его-там. Допустим, час; они ответят примерно в девятнадцать тридцать. Давайте немного поспим. Мы прибываем завтра утром к трем.

— Ладно. Снотворные таблетки?

— Угу. — Андерсон нажимал на кнопки аптечки. — Люк, я все еще подозреваю, что вы ждете немедленного ответа с Земли.

— Ты не сможешь этого доказать, сынок.

Двадцать один сорок пять. Гарнер несколько секунд изучал игровое поле, потом провел короткую линию между двумя светящимися точками. Сканер, заранее настроенный следить за движением его пера, воспроизвел линию на поле.

Тут радио пробудилось к жизни.

— Штаб-квартира АРМ вызывает космолет «Хайнлайн». Штаб-квартира АРМ вызывает Лукаса Гарнера, космолет «Хайнлайн». Гарнер, это Чик. Утром я связался с Янски, и он потратил три часа на эксперименты в нашей лаборатории. Говорит, что замедляющее поле отражает, повторяю, отражает сто процентов энергии любой частоты, включая радиодиапазон и все, что пришло ему в голову. Видимый свет, ультрафиолет, инфракрасное излучение, радио, рентген. Если тебе интересно, он полагает, что есть математическая связь между замедляющим полем и защитным полем, используемым в термоядерном реакторе. Сообщать ли тебе, если он найдет таковую? Чем еще мы можем помочь?

— Можете помочь с игрой, — пробормотал Люк.

Но Андерсон уже стер ее вместе с шестидюймовой кривой, нарисованной Люком, когда его рука дернулась при звуках радио.

Человек в головном корабле, крайне удивленный, провел пальцами по своим пушистым волосам. В рубке управления для этого едва хватило места.

— Всем кораблям, — сказал он. — Какого дьявола он имел в виду?

— Это шифрованное сообщение, — предположил кто-то спустя несколько секунд.

Остальные дружно согласились.

— Лью, — спросил Тартов, — есть ли на Земле что-либо, что называют замедляющим полем?

— Не знаю. А наше мазерное сообщение наверняка перехватит какой-нибудь корабль с Земли. — Он вздохнул, ведь мазеры всегда было хлопотно использовать. — Что поделаешь… Кто-нибудь, сделайте запрос у Политической секции насчет замедляющих полей.

— Замедляющие поля?

— Замедляющие поля. И они переслали нам полный текст ответа Гарнеру.

Лит улыбнулся уголками губ:

— В рассказе Гарнера замедляющие поля упоминались. Я знал, что он основательно подготовится, но это уже смешно.

Он подумал о тысячах кораблей Пояса, которым велел быть в готовности, просто на случай, если флот Гарнера должен отвлечь внимание от событий, которые начнут разворачиваться поближе к дому; и он подумал о пяти горнопромышленных кораблях и о бесценной радарной защите, которые сейчас, вполне возможно, летели в открытый космос. Хлопоты, созданные Гарнером, заняли немалое время в его распорядке.

— Хорошо, я поучаствую в его дурацкой игре. Наведитесь на штаб-квартиру АРМ и поинтересуйтесь, что они знают о замедляющих полях.

Каттер был озадачен:

— Спросить у АРМ?

Потом он понял шутку, и его лицо застыло в улыбке. Улыбка Каттера всегда выглядела фальшиво.

И только когда штаб-квартира АРМ осмотрительно заявила, что не имеет представления о замедляющих полях, Лит Шеффер начал сомневаться.

Гарнер проснулся при первом же звуке сигнального устройства. Он увидел, как Андерсон со стоном открыл глаза, еще до конца не придя в себя.

— Метеорная атака! — заорал Гарнер.

Взгляд Андерсона стал осмысленным.

— Не смешно, — заметил он.

— Нет?

— Нет. Вы, случайно, не из тех, кто вопит «караул! спасайся кто может!» на переполненном пешеходами эскалаторе? Который час?

— Ноль три ноль четыре. — Гарнер вгляделся в звезды. — Нептуна нет. Почему?

— Секундочку.

Андерсон повозился с двигателями ориентации. Корабль развернулся. Нептун был зеленовато-голубым шаром, тусклым в слабом свете Солнца. На близком расстоянии сияние планет часто внушает трепет, а то и вообще ослепляет. Этот мир выглядел лишь невыносимо холодным.

— Вот он. И что мне с ним делать?

— Выведи нас на поисковую орбиту и начни радарное сканирование. Можешь ли ты настроить радар так, чтобы он искал что-то столь же плотное, как вещество белого карлика?

— Вы хотите сказать, настроить его на поиск вглубь планеты? Есть, капитан.

— Андерсон?

— Ага? — Тот уже работал на пульте.

— Ты помнишь, что у нас мало времени?

Андерсон ухмыльнулся:

— Я могу вывести эту штуку на форсированную орбиту[32] и закончить поиск в пять часов. Хорошо?

— Замечательно, — ответил Люк и стал набирать заказ для завтрака.

— Только вот что. Какое-то время мы будем в невесомости. Выдержите?

— Разумеется.

Андерсон принялся за дело. Когда он закончил, корабль балансировал носом к планете, в тысяче миль над поверхностью, подталкиваемый силой примерно в одну единицу земного тяготения. Примерно — потому что Андерсон постоянно вносил поправки.

— И можете не беспокоиться, — пояснил он. — Я стараюсь висеть над атмосферой, но если начнем опускаться в суп, достаточно будет отключить двигатель. На этой тесной орбите нас удерживает только он. Мы тут же улетим во внешний космос.

— Так вот что такое форсированная орбита. А как ты ведешь поиск?

— На карте это будет выглядеть так, будто я следую линиям долготы. При каждом пересечении полюса буду на несколько минут сдвигать корабль в сторону, чтобы мы могли менять траекторию поиска. Нельзя просто позволить планете вращаться под нами. Это заняло бы почти шестнадцать часов.

Примерно в тысяче миль внизу проплывала планета. В атмосфере присутствовали слабые полосы, но основным цветом был бело-голубой[33]. Андерсон продолжал раскачивать радар над и под надвигающимся горизонтом, который на экране выглядел как сильно разреженный воздух. На самом деле это был твердый камень[34].

— Понимаете, все делается для того, чтобы выяснить, там ли это, — сказал Андерсон часом позже. — Если мы увидим пятно, то зафиксируем его с точностью до пятисот миль. Это все.

— Нам только это и нужно.

Через девять часов Андерсон развернул корабль и начал подъем. Его руки болели от плеч до кончиков пальцев.

— То, что мы ищем, там, — сказал он устало. — Что теперь?

— Теперь мы подготовимся к схватке. Направь нас к Нереиде[35] и выключи двигатель.

Яркие звезды, которыми выглядели два космолета на термоядерном ходу, находились слишком близко к крошечному Солнцу, и их было нелегко заметить. «Золотое кольцо» Андерсон даже не смог найти. Но корабль Гринберга оказался четко различим — голубая, постепенно разгорающаяся точка на краю золотой короны Солнца. Гарнер и Андерсон летели по десятичасовой трассе к Нереиде, внешней луне Нептуна. Они видели, что свет корабля Гринберга становится все ярче.

В девять тридцать огонек начал подрагивать. Гринберг маневрировал.

— Будем стрелять? — поинтересовался Андерсон.

— Думаю, нет. Посмотрим, куда он направляется.

Они находились на ночной стороне планеты. Гринберг нырнул к Нептуну около линии терминатора. Его было хорошо видно.

— К Нереиде он не движется, — заметил Андерсон.

Оба почему-то говорили шепотом.

— Да. Либо он оставил это на Тритоне[36], либо на орбите. Неужели спустя столько лет оно еще может быть на орбите?

— Ракеты поставлены на самонаведение, — прошептал Андерсон.

Гринберг миновал Тритон и начал торможение.

— На орбите? — изумился Гарнер. — Да он рехнулся.

Двадцать минут спустя корабль Гринберга выглядел как покачивающийся огонек между рогами холодно-голубого серпа Нептуна. Они наблюдали за его медленным движением к одному из рогов. Корабль перешел на форсированную орбиту, чтобы вести поиск на поверхности.

— Что теперь? — спросил Андерсон.

— Мы подождем и посмотрим. Я сдаюсь, Андерсон. Ничего не понимаю.

— Готов поклясться, что оно не на Нептуне.

— Ага! — Гарнер указал пальцем. — Ура! Ура! Вся банда в сборе.

Вблизи освещенного края планеты показалось крошечное световое копье.

Зелено-голубой шар был больше, чем ожидал Кзанол. Впервые он пожалел, что по своей беспечности не попытался собрать больше сведений о восьмой планете, когда имел на то шанс два миллиарда лет назад. Отвечая на его вопрос, пилот и второй пилот вспомнили, что тяготение Нептуна на поверхности составляет 1,23 единицы[37]. Земные, разумеется. Для Кзанола это будет около двух с половиной.

Кзанол стоял у одного из малых окон, упершись челюстью в его нижний край, втянув кожистые губы в нервном оскале. Теперь уже скоро! Пилот подталкивал корабль к поисковой орбите.

Кто-то уже там.

Тот наполовину спящий свободный раб, которого Кзанол миновал на полпути. Он почти на другой стороне планеты, но через восемнадцать дилтунов или около того объявится снова. Кзанол велел пилоту вывести «Золотое кольцо» на орбиту и отключить двигатель. Пусть поисками занимается раб.

Корабль шел низом, выплевывая пламя к звездам. Раб в самом деле обрисовывал поисковый маршрут. Кзанол спросил себя: а как спуститься на двигателе, у которого не хватает мощности?

Он позволил пилоту подумать над этим, и пилот предложил использовать разом ракеты, крылья и прямоточные двигатели. Но даже пилот не придумал, как потом подняться[38].

Кзанол-Гринберг, разумеется, ничего не подозревал. При текущей настройке для его радара корабль Кзанола был бы прозрачнее воздуха. Даже планета выглядела на экране просвечивающейся. Кзанол-Гринберг продолжал следить за экраном, уверенный, что если Мэсни пропустит скафандр, то сам он его заметит.

— А почему второй корабль не ведет разведки? — удивился Андерсон. — Он просто парит.

— При обычных обстоятельствах, — рассуждал вслух Гарнер, — я бы подумал, что они соучастники. Им нет необходимости вести поиск обоим. Но как… О, я понял. Инопланетянин захватил контроль над Мэсни и Гринбергом. Или же он позволяет им поработать на него, а они об этом и не догадываются.

— А если бы они вели поиск вдвоем, не быстрее достигли бы результата?

— У меня свербит мыслишка, что этот инопланетянин — аристократ из аристократов. Может, он считает, что любой работающий — раб. Поскольку хозяин-то он… Но вопрос на самом деле в том, что они ищут и где оно. Послушай, сынок, почему бы тебе не прогреть радио и не развернуть луч мазера на флот наших поясников. Пора ввести их в курс дела.

Одна из особенностей кораблей Пояса заключалась в том, что их система воздухообмена могла справляться с курительным табаком. Человек в корабле номер три был единственным из всего флота, который воспользовался этим обстоятельством, и вообще одним из шести заядлых курильщиков во всем Поясе. Его без особо нежных чувств так и звали: Старый Курилка.

Когда-то он был плоскоземельцем. Почти тридцать лет пилотировал сменявшие друг друга туристские окололунные суда. Ночи проводил в маленькой дешевой квартире в Лос-Анджелесе, всего несколькими этажами выше транспортного потока. По выходным отправлялся на пляж и бывал счастлив, если отыскивал кусочек пляжа, достаточный, чтобы усесться. Отпуск проводил за границей, в чужих городах — незнакомых, необычных и бесспорно очаровательных, но, как правило, столь же забитых людьми, что и Лос-Анджелес. Как-то он две недели прожил в остатках амазонских джунглей. Рискуя двумя годами тюрьмы, пронес туда несколько сигарет и израсходовал их за пять дней. Заметив, что начал говорить друзьям и незнакомцам о том, как ему тяжко без курева, вернулся в города.

С Гарнером он встретился по службе — службе Гарнера. Тогда была массовая сидячая забастовка против имевшей место, по слухам, коррупции в Комиссии по рождаемости. Полиция вытащила Курилку из первых рядов, и он встретил Гарнера в мундире шефа полиции. Каким-то образом они подружились. Их взгляды на жизнь были близки, что приводило к яростным, аргументированным, веселым спорам. На протяжении многих лет они время от времени встречались, чтобы поговорить о политике. Потом Люк перешел в АРМ. Курилка этого ему не простил.

Как-то в очередной раз Курилка облетал Луну носом вниз, с кучей туристов на борту, и вдруг ощутил непреодолимый позыв развернуть корабль и разогнать его так, чтобы все звезды остались позади. Он поборол это чувство и приземлился тем же вечером в Долине Смерти, как делал уже семь с лишним тысяч раз. В тот вечер, пробиваясь сквозь обычную бурлящую толпу к своему жилью, Курилка понял, что возненавидел все города на свете.

Он скопил достаточно, чтобы приобрести собственный корабль для горных разработок. В тогдашних обстоятельствах Пояс был рад заполучить такого специалиста. Он успел научиться осторожности, а потому не погиб в суровых условиях. И зарабатывал достаточно — хватало на пищу, табак и ремонт корабля.

Сейчас Курилка был единственным человеком на флоте, который мог узнать Гарнера по голосу. Когда радио пробудилось к жизни, он внимательно прослушал сообщение, потом вызвал Лью и доложил, что это действительно Гарнер.

Передача развеяла все сомнения Курилки. Это Гарнер собственной персоной. Старик не гнушается лжи во благо, но не склонен зря рисковать жизнью. Раз он оказался возле Нептуна на дырявом земном военном корыте, значит у него должна быть для этого исключительно важная причина.

Старый Курилка в задумчивости проверил свой арсенал: две ракеты с радарами, одна с теплонаведением, лазерная «пушка» ближнего боя. Наконец-то грянула война миров!

Кзанол был озадачен. В ходе шестичасового поиска раб Мэсни осмотрел всю планету. Скафандра там не было!

Он позволил рабу повторить поиск, чтобы убедиться окончательно. Свой собственный корабль направил к Тритону. Мозг не в состоянии учесть перемещения спутников; один из них может очутиться на пути корабля, устремлявшегося к Нептуну. Велика вероятность, что это будет Тритон. Он не только ближе, чем Нереида, но и намного крупнее: две с половиной тысячи миль в поперечнике[39] против двухсот.

Спустя выматывающий нервы час полета вверх ногами над поверхностью Тритона, с направленной наружу тягой двигателя и проплывающим над головой крапчатым пейзажем луны, Кзанол признал поражение. На экране радара так и не появилась белая вспышка, хотя через просвечивающее изображение Тритона можно было различить даже сам Нептун. Он перенес свое внимание на маленькую луну.

— Вот оно! — просиял Андерсон. — Они думали, что это на поверхности, а его там не оказалось. Теперь они не знают, где оно! — Он нахмурился. — Не пора ли нам отсюда сматываться? Свадебная карета нацелилась на Нереиду, и мы окажемся слишком близко, чтобы быть в безопасности.

— Правильно, — сказал Гарнер. — Но сначала запустим ракету. Направленную на пришельца. Насчет Гринберга побеспокоимся позже.

— Мне очень не хочется этого делать. На борту «Золотого кольца» есть еще двое.

Прошло несколько секунд. Еще несколько.

— Я не могу двинуться, — сказал Андерсон. — Вот эта третья кнопка под голубым индикатором.

Но и Люк не мог пошевелиться.

— Кто бы подумал, что он способен достать так далеко? — спросил он с горечью.

Андерсону оставалось лишь согласиться. Корабль продолжал падать к Нереиде.

Для Силы расстояние не столь важно. Важны числа.

Возле Нереиды они потерпели полное фиаско. Луч радара дальнего обнаружения прошел сквозь нее как сквозь неровное оконное стекло и ничего не показал. Кзанол сдался и какое-то время наблюдал за полуспящим рабом. Крошечный огонек его корабля отважно горел в Нептуновой ночи.

Кзанол был в дурном настроении. Видимо, его корабль промахнулся не только мимо Нептуна, но и мимо обеих его спутников. Что произошло с бортовым мозгом? Возможно, он не был рассчитан на работу в течение трехсот лет.

Но где-то в глубине сознания Кзанол догадывался, в чем дело. Мозг промахнулся намеренно. Кзанол, не вполне отдавая себе в этом отчет, приказал ему совершить самоубийство. Мозг не раб, а машина, неподвластная Силе, — и он не подчинился. Должно быть, его корабль промчался сквозь Солнечную систему и на скорости 0,97 от световой ушел в межзвездное пространство. Сейчас он уже где-то у пределов Вселенной.

Кзанол почувствовал, как у его рта напрягаются мышцы, распластывая пищевые усики по щекам, раздвигая челюсти насколько возможно и даже больше, оттягивая губы от клыков, готовых вгрызться во врага. То была непроизвольная реакция страха и ярости, автоматически готовящая тринта к смертельной схватке. Но биться было не с кем. Вскоре челюсти закрылись, а голова поникла между массивными плечами.

Так или иначе, он с удовольствием наблюдал, как второй корабль в третий раз обследовал Нептун. И вдруг его яркое пламя удлинилось, потом сократилось снова. Сонный раб сдался.

Потом Кзанол понял: тот тоже отправляется к Тритону. Его охватила благородная жалость, и он вспомнил традицию, согласно которой семейство Ракарлив никогда не помыкало рабами. Кзанол отправился встретить спящего у Тритона.

— Один… два… Не могу найти корабль Гарнера. Должно быть, он где-то сел или выключил двигатель. Остальные просто болтаются вокруг.

— Странно, что он не вызвал нас. Надеюсь, с ним ничего не случилось.

— Курилка, мы бы увидели взрыв. Как бы то ни было, когда его двигатель отключился, он направлялся к Нереиде. Если это авария, мы найдем его позже.

Приблизившись на достаточное расстояние, Кзанол приказал спящему повернуть корабль и присоединиться к нему. Уже через час военный корабль и «Золотое кольцо» летели рядом.

Оба пилота Кзанола были обеспокоены ситуацией с топливом, поэтому, как только корабль спящего приблизился, Кзанол велел ему перекачать топливо на «Золотое кольцо». Пока разнообразные лязгающие и громыхающие звуки разносились по обоим кораблям, он ждал. К счастью, карты были намагничены, и специальная сетка удерживала его в кресле. Краем сознания он следил за перемещениями своих трех личных рабов: спящий был ближе к хвосту, а оба пилота неподвижно сидели в рубке. Он не разрешил пилотам помогать спящему, чтобы не рисковать их жизнью.

И естественно, он вскочил подобно перепуганной газели, когда его воздухонепроницаемая дверь открылась и вошел раб.

Раб с ментальным щитом.

— Привет, — сказал он по-английски и потому непонятно для тринта. — Полагаю, нам понадобится переводчик. — И хладнокровно направился в кабину управления.

У двери он остановился и помахал рукой, в которой был дезинтегратор Кзанола.

Человеку с талантом и образованием Лимана не следовало поручать столь скучную работу. Лиман знал, что в Поясе такого не случилось бы никогда. Однажды он переберется в Пояс, где его оценят по достоинству.

А пока что Джоффри Лиман был бригадиром команды обслуживания «Ленивой восьмерки-3».

Лиман завидовал команде другой, двигательной секции, собиравшейся в Гамбурге. Там хлопотуны, имевшие самые лучшие намерения, в ожидании, когда политики разрешат запуск, постоянно приказывали вносить небольшие изменения в двигательную установку. А жилой отсек «Ленивой восьмерки-3» не менялся уже два года.

До сегодняшнего дня.

Теперь Лиман и его трое помощников наблюдали, как орда техников вытворяет что-то странное с «каютой номер три». Емкость из тонкой проволочной сетки была прикреплена к стенам, полу и потолку. Массивную аппаратуру приварили к будущему полу корабля, ныне представлявшему собой внешнюю стену. Были установлены шины для подключения к энергосистеме. Лиману и его людям оставалось лишь бегать с разными поручениями по кольцеобразному коридору, приносить кофе и бутерброды, а также схемы, инструменты, контрольные приборы и сигареты. Происходящее оставалось для них тайной. Новоприбывшие охотно отвечали на вопросы, но ответы были бредовыми. Например.

— Мы сможем утроить количество пассажиров! — сказал человек с головой, похожей на пятнистое коричневое яйцо, и для убедительности помахал амперметром. — Утроить!

— Как?

Яйцеголовый обвел амперметром помещение и доверительно заявил:

— Мы запихаем их сюда стоя, как пассажиров в лифте в час пик.

Лиман обвинил его в легкомыслии, тот смертельно обиделся и отказался давать какие-либо комментарии.

К концу дня Лиман ощущал себя плоским червем в четырехмерном лабиринте.

Все же ему удалось организовать ужин для бригады в полном составе, дабы обсудить вместе ряд проблем. За ужином кое-что более или менее прояснилось. Услышав словосочетание «замедляющее поле», Лиман навострил уши.

Ужин перешел в вечеринку. Было уже почти два часа ночи, когда Лиману удалось позвонить по телефону. На том конце едва не разорвали соединение, но Лиман знал, какие слова привлекут внимание.

Свой первый медовый месяц, тридцать лет назад, чета Лин провела в Рино, штат Невада. С тех пор Лин Ву разбогател на оптовой торговле лекарствами. Недавно Комиссия по рождаемости даровала паре редкую привилегию иметь больше двух детей. И вот они здесь.

Здесь, перед хрустальной стеной главного танцевального купола, глядят наружу и вниз, на окольцованный полосатый мир. Они не слышат музыки, играющей позади. Пред ними музыка волшебства, звучащее впечатление, воплощение дикой, пустынной красоты. Мягкие ледяные очертания края близлежащего обрыва уходят к горизонту, а над обрывом висит безделушка, украшение, эстетическое чудо, равного которому не знает ни один из обитаемых миров.

Спросите о Сатурне у астронома-любителя. Он не ограничится простым рассказом, а притащит свой телескоп и продемонстрирует планету. Он непременно заставит вас взглянуть на нее.

Лин Дороти, жительница Сан-Франциско в четвертом поколении, прижала ладони к хрустальной стене, словно стараясь протолкнуть их наружу.

— О, надеюсь, как же я надеюсь! — сказала она. — Я надеюсь, что оно никогда не прилетит за нами!

— Ты о чем, Дот? — улыбнулся Лин Ву, глядя на нее снизу вверх, потому что был на дюйм ниже ростом.

— О «Золотом кольце».

— Корабль опаздывает уже на пять дней. Мне здесь тоже очень нравится, но я был бы шокирован, узнав, что погибли люди и поэтому мы все еще на Титане.

— Так ты не слышал, Ву? Миссис Уиллинг только что рассказала мне: «Золотое кольцо» кто-то угнал прямо с космодрома!

— Миссис Уиллинг очень романтична.

— Ддай ммне вррмя, ддай ммне вррмя, — передразнил Чарли. — Сперва Ларрри, потом Гаррнрр. Мы только и слышим о времени. Они хотят заполучить все звезды себе?

— Думаю, ты их недооцениваешь, — сказал дельфин постарше.

— Без сомнения, и для нас, и для них найдется место на любой планете, — не слушал его Чарли. — Еще недавно они практически и не знали, что мы здесь. Мы можем принести пользу, я уверен, что можем.

— А почему не дать им время? Ты знаешь, сколько времени понадобилось им самим?

— Что ты имеешь в виду?

— Первому рассказу ходячих о путешествии на Луну — тысячи лет. Но на самом деле они попали туда всего полтора века назад. Наберись терпения, — сказал дельфин со сточенными зубами и со шрамами на челюсти.

— У меня нет тысяч лет. Должен ли я провести всю жизнь, глядя на небо, пока мои глаза не высохнут?

— Ты не будешь первым. Даже не будешь первым из плавающих.

Дэйл Снайдер шагал по коридору с видом победителя, планирующего новые победы. Проходя мимо пациентов, он улыбался и кивал, но его оживленная поступь не давала им завести разговор. Добравшись до двери в комнату медперсонала, он вошел.

Он потратил пятнадцать секунд, чтобы подойти к кофейному автомату. За это время Дэйл Снайдер состарился на сорок лет. Его тело осело: плечи ссутулились, щеки отвисли на полдюйма, опухли глаза; лицо превратилось в маску разочарования. Он налил черного кофе в пластиковую чашку, взглянул на нее, поджав губы, и вылил кофе в раковину. Секунду помедлив, наполнил чашку из другого краника. Парагвайский чай. По крайней мере, иной вкус.

Вкус и вправду был иной. Снайдер плюхнулся в кресло и уставился в окно. Чашка согревала ладонь. Снаружи были деревья, трава и нечто похожее на дорожки из кирпича. Институт Меннинджера представлял собой комплекс зданий, каждое не более четырех этажей. Небоскреб в милю высотой сэкономил бы миллионы, даже если бы пришлось потратиться на жизненно необходимое в данном случае окружение. Но одиноко вздымающаяся башня перепугала бы множество пациенток с сексуальными проблемами.

Дэйл встряхнулся и глотнул чая. На десять минут можно забыть о пациентах.

Пациенты. Пациенты с «шоком пришельца». Вначале их сходное поведение обмануло как его, так и других. Только теперь стало явным, что их проблемы разнятся, подобно отпечаткам пальцев. Каждый претерпел некий шок, когда пришелец дал волю чувствам. Дэйл и его коллеги старались лечить их как группу. Но это было совершенно неправильно.

Из истерики инопланетянина, сочетавшей ярость, потрясение, горе и страх, каждый позаимствовал именно то, в чем нуждался. Каждый нашел то, что искал или чего боялся. Одиночество, синдром кастрации, страх перед насилием, ксенофобия, клаустрофобия — не было смысла даже составлять список.

Медперсонала не хватало. Для необходимого количества врачей в больнице даже не было места. Дэйл был измотан — как и все остальные. Но они обязаны были это скрывать.

Чашка опустела.

— Вставай, солдат, — произнес Дэйл.

У двери он посторонился, чтобы пропустить Гарриет как-ее-там, жизнерадостную полную женщину, воплощение материнской заботы обо всех встречных: как ей это удается? Он не увидел, как улыбка погасла за его спиной.

— Дело в деталях, — произнес Лит. — В дважды проклятых деталях. Как им удалось предусмотреть столько деталей?

— А я думаю, он сказал тебе правду, — твердо заявила Марда.

Лит изумленно взглянул на жену. Марда никогда не блистала быстротой принятия решений.

— Пойми меня правильно, — вздохнул он. — АРМ могла об этом позаботиться — обо всех мелочах. Меня больше беспокоят затраченные усилия. Спрятать Гринберга. Подготовить его жену. Радикально изменить систему жизнеобеспечения звездолета. Конечно, потом они все могут вернуть на свои места, но представь, сколько возни! А переполох у Меннинджера? Боже, как они это организовали? Подготовить всех этих пациентов! И они явно не могли бы позаимствовать «Золотое кольцо». Девяносто миллионеров в отеле на Титане беснуются, потому что не могут вовремя попасть домой. Еще тридцать находящихся на Земле пропустят свои свадебные путешествия. Титан никогда бы не позволил случиться такому! АРМ должна была так или иначе угнать этот корабль.

— Бритва Оккама, — напомнила Марда.

— Оккама?.. О нет. В любом случае я вынужден делать слишком много предположений.

— Лит, как ты можешь так рисковать? Если Гарнер не обманывает, под угрозой вся Солнечная система. А если обманывает, то для чего?

— Ты в самом деле убеждена?

Марда решительно кивнула.

— Что ж, ты права. Рисковать мы не можем.

Выйдя из телефонной кабины, он сказал:

— Я только что отправил флоту запись моей беседы с Гарнером. Весь чертов час разговора. Я бы сделал и больше, но Гарнер услышит все, что я скажу. На таком расстоянии он точно попадет в луч мазера.

— Теперь они будут готовы.

— Хотелось бы верить. Хотелось бы предупредить их насчет шлема. Самое худшее, что я могу себе представить, — что проклятая штука попадет в лапы к Гарнеру. Но Лью умен, он и сам об этом подумает.

Позднее он снова вызвал Цереру, чтобы выяснить, как идет проверка в другом направлении. Уже более двух недель корабли Пояса останавливали и досматривали земные космолеты, выбранные произвольным образом. Если бы затеянная Гарнером охота на призраков была попыткой прикрытия чего-то другого, она бы не сработала! Но сообщения с Цереры пока не содержали каких-либо результатов.

Церера ошибалась. Тактика захвата и осмотра дала по крайней мере один результат. Напряженность между Землей и Поясом еще никогда не достигала такого уровня.

Второй пилот[40] сидела неподвижно, слушая, что говорил Кзанол-Гринберг. Сверхречи она не понимала, но ее понимал Кзанол-Гринберг; а Кзанол прислушивался к рабу с защитой через разум второго пилота.

— Мне надо бы избавиться от тебя немедленно, — раздумывал Кзанол. — Неуправляемому рабу нельзя доверять.

— Это еще вернее, чем тебе кажется. — В голосе Кзанола-Гринберга прозвучала горечь. — Но ты пока не можешь меня убить. У меня есть информация, в которой ты чрезвычайно нуждаешься.

— В самом деле? Что за информация?

— Я знаю, где находится второй скафандр. Я также знаю, почему нас не нашли, и я сообразил, где ргррх… где сейчас наша раса.

— Думаю, мне тоже известно, где второй скафандр, — сказал Кзанол. — Но ради того, что ты еще можешь знать, я тебя не убью.

— Как благородно. — Кзанол-Гринберг небрежно помахал дезинтегратором. — Чтобы доказать, что я обладаю важными сведениями, открою для начала то, что тебе не пригодится. Знал ли ты, что беломясы разумны?

— Дерьмо беломясное!

— Люди нашли их на Сириусе А-III-1. Это точно беломясы. И они точно разумны. Можешь ли ты придумать хоть один вариант, при котором они смогли бы стать разумными?

— Нет.

— Разумеется, нет. Если хоть какая-то форма жизни и была защищена от мутаций, так это беломясы. И вдобавок, что будет делать с разумом травоядное, не имеющее манипулятивных придатков и природной защиты, не считая разумных пастухов, убивающих всех естественных врагов? Нет, тнуктипы с самого начала сделали их разумными, с большим мозгом. Превращение этих мозгов в деликатес было лишь прикрытием.

Кзанол уселся. Его ротовые усики топорщились, словно он принюхивался.

— Для чего им это понадобилось? — спросил он с явной заинтересованностью.

— Расскажу-ка я тебе все разом, — решил Кзанол-Гринберг.

Он снял шлем, сел, нашел и зажег сигарету — не спеша, пока Кзанол, молча, но не скрывая этого, приходил в ярость.

«Почему бы и не подразнить тринта? — подумал Кзанол-Гринберг. — Но так, чтобы он не слишком разозлился».

— Ну хорошо, — начал он. — Во-первых, беломясы разумны. Во-вторых… помнишь ли ты кризис, наступивший, когда тнуктипы Плорна придумали антигравитацию?

— Да, до потери Силы! — сказал Кзанол пылко и не думая о такте. — Его прямо тогда следовало убить!

— Не его. Его тнуктипов. Разве ты не видишь? Они уже тогда вели необъявленную войну. За происходящими событиями все время стояли свободные тнуктипы: ведь тнуктипский флот скрылся в космосе, когда тринты нашли их систему. Они не пытались достичь Андромеды. Они, должно быть, прятались среди звезд, куда никто даже и не направляется… не направлялся. Некоторые цивилизованные тнуктипы должны были получать от них приказы. Беломясы были их шпионами; каждый аристократ в Галактике, любой, кто мог это себе позволить, имел обыкновение содержать беломясов на своей земле.

— Ты дурак и птавв. Ты строишь все эти предположения на идиотском допущении о разумности беломясов. Полная чушь! Мы бы заметили их разумность.

— Нет. Проверь через Мэсни, если не веришь мне. Тнуктипы каким-то образом сделали мозг беломясов нечувствительным к Силе. И один этот факт доказывает наличие умысла. Шпионы-беломясы. Антигравитация; открытие, которое привело к кризису. Возможно, были и другие идеи. За несколько лет до антигравитации появились мутантные беговые виприны. С этого начался упадок всех ранчо по разведению законных випринов. Антигравитация только усугубила экономическую депрессию. Подсолнечники обычно служили единственной защитой плантаций; у всех землевладельцев были межи из подсолнечников. Это приучало их к уединенности и независимости, чтобы в военное время они не могли друг с другом сотрудничать. Готов спорить, что у тнуктипов имелись распылители, чтобы уничтожать подсолнечники. И когда кризис был в полном разгаре, они нанесли удар.

Кзанол молчал. Выражение его лица трудно было понять.

— Это не одни только предположения. У меня есть четкие факты. Первое: брандашмыги, а для нас беломясы, разумны. Люди не глупы. Они бы так не ошиблись. Второе: тебя не подобрали, когда ты врезался в F124. Почему?

— Хороший, просто пожирающий вопрос. Почему?

Это и была точка отсчета. Боль терзала грудь Кзанола-Гринберга шестнадцать дней, занятых размышлениями о прошлом и самоанализом, — шестнадцать дней, когда ему только и оставалось, что присматривать за Мэсни и думать о своих несчастьях. Его сознание проделало путь от разумных молчаливых брандашмыгов до войны, случившейся целые эры назад. Но он был бы избавлен от всех этих мучений и опасностей, если бы остолоп-надсмотрщик заметил вспышку. Но он не заметил — по одной-единственной причине.

— Потому что на Луне никого не было. Надсмотрщик либо погиб во время восстания, либо сражался где-то еще. Вероятнее всего, он был уже мертв. Тнуктипы первым делом отрезали бы нас от поставок пищи.

— От чего?

Кзанол явно запутался. Тринты воевали только с другими тринтами, и Последняя война произошла еще до эпохи космических полетов. Кзанол ничего не знал о войне.

Тринт попытался вернуться к основной теме:

— По твоим словам, ты знаешь, где сейчас тринты.

— Там же, где и тнуктипы. Их нет, вымерли. Иначе уже достигли бы Земли. Это относится также к тнуктипам и почти ко всем другим служившим нам расам. Все они должны были погибнуть в войне.

— Но это же безумие. Кто-то обязан был выиграть войну!

Кзанол говорил столь искренне, что Кзанол-Гринберг расхохотался:

— Вовсе нет. Спроси у любого человека. Спроси у русского или китайца. Они примут тебя за дурака, коль скоро ты задаешь такие вопросы, но расскажут о пирровой победе. Хочешь узнать, что могло произойти?

Он не стал ждать ответа.

— Это чистое предположение, но, на мой взгляд, в нем есть смысл, а у меня было две недели на размышления. Мы проигрывали войну. И если так, то некоторые фргрхх… Извини. Некоторые представители нашей расы, видимо, решили забрать всех рабов с собой. Как на похоронной церемонии деда, только с бо́льшим размахом. Они сделали усилительный шлем огромной мощности — достаточной, чтобы накрыть всю Галактику. Затем приказали всем в зоне досягаемости совершить самоубийство.

— Но это просто ужасно! — Кзанол рассвирепел от такого надругательства над моралью. — Зачем тринту поступать подобным образом?

— Спроси у человека. Он знает, на что способны разумные, когда кто-то угрожает им смертью. Сначала заявляют, что все это невероятно аморально, немыслимо, подобная угроза никогда не будет исполнена. Потом раскрывается, что они планировали то же самое, даже эффективнее во всех отношениях, планировали годами, десятилетиями, веками. Ты признаешь, что всегалактический усилитель технически возможен?

— Разумеется.

— Сомневаешься ли ты, что раса рабов, поднявшая восстание, будет стремиться к чему-то меньшему, чем наше полное истребление?

Усики в уголках рта Кзанола дергались, точно сражаясь сами с собой. В конце концов он произнес:

— Я в этом не сомневаюсь.

— Тогда…

— Наверняка мы бы забрали их с собой в небытие! Подлые, бесчестные, хуже беломясов, использующие наши уступки их свободе, чтобы уничтожить нас! Я бы только обрадовался, узнав, что мы их всех изничтожили.

— Должно быть, мы так и сделали, — усмехнулся Кзанол-Гринберг. — Как иначе объяснить, что никого из наших рабов нет в наличии, за исключением беломясов? Вспомни: беломясы нечувствительны к Силе. Ну а теперь о другом. Ты занимался поисками своего второго скафандра?

— Да. — Кзанол вернулся к реальности. — На спутниках. А ты обследовал Нептун. Я бы узнал, если бы Мэсни нашел его. Но есть еще одно место, которое мне хотелось бы осмотреть.

— Валяй. Скажи мне, когда закончишь.

Гироскопы тихо зажужжали, разворачивая «Золотое кольцо». Кзанол смотрел прямо перед собой, его внимание сосредоточилось на рубке управления. Кзанол-Гринберг зажег сигарету и приготовился ждать.

Если Кзанол научился терпению, то его человеческое подобие — тем более. Иначе оно сделало бы что-нибудь глупое, когда тринт беспечно захватил контроль над Мэсни, его личным рабом. Можно было бы убить тринта только за использование его собственного тела — похищенного тела, до мельчайших крупиц памяти принадлежавшего Кзанолу-Гринбергу. А как тяжело было общаться с Кзанолом, глядя в свое собственное лицо!

Но у него не было выбора.

Самое примечательное — у него получалось. Он противостоял взрослому тринту на его собственной территории. Он постепенно заставил Кзанола воспринимать его как сознание другого тринта, хотя бы и птавва. Кзанол все еще мог убить его; он хотел бы, чтобы тринт больше внимания обратил на дезинтегратор. Но пока что он справлялся неплохо. И был этим горд, что тоже к лучшему. Самооценка Кзанола-Гринберга до того была очень низкой.

Срочных дел больше не было, и Кзанол-Гринберг решил, что лучше какое-то время держаться от Кзанола подальше.

Прежде всего Кзанол просветил корабль Кзанола-Гринберга. Когда это не помогло, он снова взял контроль над Мэсни и велел поискать следы выхлопа, проверяя предположение, что раб с защитой каким-то образом протащил скафандр на борт и выключил стазисное поле. Он ничего не нашел.

Но этот второй был так уверен в себе! Почему, если он не стал обладателем скафандра?

Они снова обследовали Тритон. Кзанол-Гринберг видел, как по ходу поисков растет неуверенность Кзанола. Скафандра не было на Нептуне, не было на обеих лунах, уж точно не было на втором корабле, и на орбите он тоже не мог оставаться так долго. Где же он?

Двигатель отключился. Кзанол повернулся к своему мучителю, у которого внезапно возникло ощущение, что его мозг пытаются расплющить. Кзанол вложил в свое обращение все: вопли, чувства, бормотания, приказы, гнев, откровенную ненависть и вопрос, вопрос, вопрос. Пилот застонал и прикрыл голову руками. Второй пилот завизжала, вскочила и умерла с пеной на губах. Она так и осталась за карточным столом, удерживаемая от парения магнитными сандалиями. Кзанол-Гринберг в упор смотрел на тринта, как смотрел бы на торнадо.

Ментальный ураган утих.

— Где он? — спросил Кзанол.

— Давай заключим сделку.

Кзанол-Гринберг говорил громко, чтобы пилот мог слышать. Краем глаза он заметил, что до тринта дошла его идея: пилот покинул рубку управления, чтобы занять место второго пилота в качестве переводчика.

Кзанол вытащил вариабельный нож. На дезинтегратор он не обращал ни малейшего внимания. Возможно, вообще не думал о нем как об оружии. Никто не применит оружие против тринта, за исключением другого тринта. Он выдвинул вариабельный нож на восемь футов и приготовился взмахом тонкого до невидимости лезвия разрубить тело мятежного раба.

— Я вызываю тебя, — сказал Кзанол-Гринберг, даже не позаботившись поднять дезинтегратор.

Убирайся, — приказал Кзанол пилоту.

Кзанол-Гринберг с трудом удержался от крика. Он выиграл! Рабы не могут присутствовать при поединке или ссоре тринтов.

Пилот медленно прошел к воздушному шлюзу. Слишком медленно. Либо при поединке сознаний что-то перегорело в области его мозга, управляющее движениями, либо раб не хотел уходить. Кзанол усилил давление.

Хорошо, но побыстрее.

Прежде чем уйти, пилот быстро облачился в скафандр. Семейство Ракарлив никогда не обращалось с рабами плохо…

Дверь шлюза захлопнулась.

— О чем договоримся? — спросил Кзанол.

И понял ответ. Испытывая отвращение к себе, сказал:

— Нам придется включить радио. А, вот оно.

Он приблизил лицо к стене, чтобы пара пищевых усиков попала в углубление и переключила тумблер. Теперь пилот мог слышать речь Кзанола-Гринберга через рацию в своем скафандре.

Оба так и не сообразили, что ходят вокруг да около. Раб не мог присутствовать лично — и все.

— Повторяю, — сказал Кзанол. — О чем договоримся?

— Я хочу партнерскую долю в управлении Землей. Наше соглашение не потеряет силу, если мы обнаружим другие… э-э… существа, подобные тебе, или их правительство. Половину тебе, половину мне и полную помощь с твоей стороны для изготовления моего усилителя. Первый шлем ты лучше возьми себе; он может не подойти к моему мозгу. Я хочу, чтобы ты поклялся… Подожди, я не могу это произнести.

Кзанол-Гринберг взял бланк для игры в бридж и написал точками и завитушками сверхречи пртуувл:

— Поклянись этой клятвой, что будешь защищать мою половину собственности всеми силами и что никогда сознательно не поставишь под угрозу мою жизнь или здоровье, если я доставлю тебя туда, где ты сможешь найти второй скафандр. Поклянись также, что мы вынудим людей изготовить для меня второй усилитель, как только вернемся.

Кзанол размышлял целую минуту. Его ментальный щит был прочен, как дверь лунной базы, но Кзанол-Гринберг мог достаточно хорошо угадывать его мысли. Он медлил для большего эффекта. Разумеется, он решил поклясться, ибо клятва пртуувл действительна только между тринтом и тринтом. Кзанолу достаточно посчитать его рабом…

— Хорошо, — сказал Кзанол и дал клятву пртуувл, не пропустив ни одного слога.

— Отлично, — одобрил Кзанол-Гринберг. — Теперь поклянись на тех же условиях вот этой клятвой.

Он вынул из нагрудного кармана и протянул еще один бланк для бриджа. Кзанол взглянул и спросил:

— Ты хочешь, чтобы я поклялся еще и клятвой кпитлифтулм?

— Да.

Не было нужды растолковывать ее Кзанолу или хотя бы подавлять свою дельфинью ухмылку. Клятва кпитлифтулм употреблялась между тринтом и рабом. Принеся клятву кпитлифтулм и клятву пртуувл, он будет принужден их держаться, если только не решит считать Кзанола-Гринберга растением или безмозглым животным. А это было бы бесчестьем.

Кзанол бросил бумажку. Его ментальный щит едва не искрился от напряжения. Затем челюсти широко раскрылись, а губы оттянулись от игольчатых клыков в усмешке более жуткой, чем у тираннозавра, гоняющегося за палеонтологом, или у Лукаса Гарнера, услышавшего хорошую шутку. Кто бы сомневался при взгляде на Кзанола, что он плотояден? Голодный хищник, в любой момент готовый подкрепиться. Не важно, что вес Кзанола был в половину человеческого. Важно, что он больше, чем у сотни скорпионов, или у трех диких кошек, или у орды муравьев-солдат на марше, или у косяка пираний.

Но Кзанол-Гринберг узнал усмешку горестного восхищения, веселую капитуляцию перед превосходящим противником, улыбку проигравшего с достоинством. Вдобавок память тринта позволила ему заглянуть и поглубже. Улыбка Кзанола была коварной, как медный транзистор.

Кзанол клялся четыре раза, каждый раз делая технические ошибки, обесценивающие данное слово. На пятый раз он сдался и принес клятву согласно протоколу.

— Все в порядке, — сказал Кзанол-Гринберг. — Прикажи пилоту доставить нас на Плутон.

— О-о-отлично! Всем развернуть корабли и следовать курсом три, восемьдесят четыре, двадцать один. — Голос человека в ведущем корабле звучал устало и терпеливо. — Не знаю, что тут за игра, но мы можем сыграть в нее не хуже любого новичка.

— Плутон, — сказал кто-то таким тоном, словно воспринял это как личное оскорбление. — Он летит на Плутон!

Старый Курилка Петропулос постучал по микрофону:

— Лью, не следует ли одному из нас остаться и посмотреть, что там с двумя другими кораблями?

— Гм… Хорошо, Курилка, вот ты этим и займись. Сможешь найти нас потом мазером?

— Конечно, босс. А секретность?

— К чертям! Они знают, что мы за ними следим. Сообщишь нам все, что представляет интерес. И выясни, где Гарнер! Если он на свадебном корабле, я должен об этом знать. А лучше свяжись еще и с Вуди, он на шестом корабле, и вели ему идти за Гарнером.

— Разумеется, Плутон. Ты еще не понял?

Уже не в первый раз Кзанол-Гринберг сомневался в достаточной разумности своего прежнего «я». Эти сомнения уже трудно было игнорировать. Он опасался, что Кзанол и сам догадается. Но…

— Нет, — сердито ответил Кзанол.

— Корабль врезался в одну из лун Нептуна, — терпеливо пояснил Кзанол-Гринберг, — с такой силой, что выбил ее с орбиты. Он двигался с почти световой скоростью. Луна набрала столько энергии, что превратилась в планету, но осталась на орбите с большим эксцентриситетом, которая делает ее временами ближе Нептуна[41]. Это и помогло ее заметить.

— А мне сказали, что Плутон прибыл из другой солнечной системы.

— Мне тоже так объясняли. Но это не имеет смысла. Если подобная масса снаружи нырнула бы в нашу систему, то почему снова не улетела по гиперболе обратно? Что могло ее остановить? Я готов рискнуть. Меня беспокоит только одно. Плутон невелик. Не думаешь ли ты, что скафандр могло отбросить взрывом обратно в космос?

— Если так, я убью тебя, — сказал Кзанол.

— Не говори, сам угадаю, — взмолился Гарнер. — Ага, понял. Курилка Петропулос. Ну как твои дела?

— Хуже, чем твоя память. Но это были хорошие двадцать два года. — Курилка стоял за двумя креслами в воздушном шлюзе и ухмылялся отражению двух человек в лобовом экране; ни на что большее места не хватало. — Какого дьявола, Гарнер? Почему ты не повернешься и не пожмешь руку старому приятелю?

— Не могу, Курилка. Один жукоглазый монстр[42], не принимающий отрицательных ответов, запретил нам шевелиться. Может быть, хороший гипнотерапевт сможет вывести нас из этого состояния, но нам придется подождать. Кстати, познакомься с Лероем Андерсоном.

— Привет.

— Теперь дай нам пару сигарет, Курилка, и засунь их в рот с краю, чтобы мы могли говорить. Ваши ребята гонятся за Гринбергом и жукоглазым?

— Да. — Курилка возился с сигаретами и зажигалкой. — А что это за салочки у вас?

— Ты о чем?

Старый Курилка разместил сигареты и сказал:

— Специальный свадебный отправился на Плутон. Почему?

— Плутон!

— Удивлен?

— Здесь этой штуки нет, — сказал Андерсон.

— Верно, — заметил Гарнер. — Мы знаем, за чем они гонятся, и мы знаем теперь, что здесь они эту вещь не нашли. Но не могу вообразить, с чего они решили, что она на Плутоне. Ух ты! Погодите.

Гарнер яростно пыхтел сигаретой: старый добрый табак, еще содержащий смолу и никотин. С лицевыми мускулами у него проблем вроде не было.

— Плутон когда-то мог быть луной Нептуна. Может, это как-то связано с происходящим. А что насчет корабля Гринберга? Он движется в том же направлении?

— Э-хе-хе! Где бы он ни находился, двигатель выключен. Мы потеряли его из виду четыре часа назад.

— Если ваш друг еще там, — вмешался Андерсон, — он может попасть в беду.

— Правильно, — сказал Гарнер. — Курилка, этот корабль с Ллойдом Мэсни на борту может падать на Нептун. Ты помнишь Ллойда? Большой, грузный, с усами.

— Вроде бы. Он тоже парализован?

— Он загипнотизирован. Старый салонный гипноз. Если ему не приказали спасти себя, он и не будет этого делать. Может, ты?

— Разумеется, я доставлю его сюда, — пообещал Курилка и повернулся к шлюзу.

— Эй! — гаркнул Гарнер. — Вытащи окурки из наших ртов, пока лица не загорелись!

Из своего собственного корабля Курилка вызвал Вуди Этвуда, летевшего на корабле номер шесть, с противорадаром, и рассказал о происходящем.

— Вуди, это похоже на правду, — закончил он. — Но нет смысла рисковать. Ты подойди поближе и последи за Гарнером; если он двинется с места, то окажется гнусным лжецом, так что не спускай с него глаз. Он известен своими фокусами. А я посмотрю, действительно ли Мэсни в опасности. Его несложно будет найти.

— Плутон в полутора неделях отсюда при тяге в одну земную, — сказал Андерсон, способный делать в уме простые расчеты. — Но мы не сможем последовать за всей шайкой, даже если бы могли шевелиться. У нас нет топлива.

— Что мешает дозаправиться на Титане? Куда, черт возьми, делся Курилка?

— Сегодня на его возвращение лучше не рассчитывать.

Гарнер что-то проворчал. Космос, невесомость, паралич, чувство поражения — все это его угнетало.

— Эй, — вдруг тихо позвал он.

— Что? — театральным шепотом откликнулся Андерсон.

— Я могу шевелить указательными пальцами! — рявкнул Гарнер. — Чары, похоже, рассеиваются. И следи за своими манерами.

Курилка вернулся к концу следующего дня. Толкать корабль Мэсни ему пришлось заостренным носом своего корабля, погрузив его в реакторную трубу. Когда он выключил привод, оба корабля стали свободно кувыркаться. Курилка перемещался между ними с помощью ракетного ранца. К этому времени к маленькой группе подоспел Этвуд и стал помогать Курилке, поскольку после обнаружения Мэсни нелепо было подозревать какую-то скрытую игру.

И не потому, что Мэсни был еще под гипнозом. Как раз не был. Когда Кзанол взял его под контроль, то освободил от гипноза и то ли из жалости, то ли по недомыслию оставил без приказов, улетая на Плутон. Но Мэсни едва не умер от голода. Кожа на его лице сморщилась, а на теле обвисла складками, как палатка вокруг центрального шеста. Кзанол-Гринберг то и дело забывал кормить его, спохватываясь, только когда голод грозил вывести Мэсни из-под гипноза. Кзанол никогда не обращался так с рабами, но настоящий Кзанол был куда сильнее в телепатии, чем поддельный. И Кзанол-Гринберг так и не научился считать ежедневный прием пищи необходимостью. Такое количество калорий было для него роскошью, притом бессмысленной.

Мэсни набросился на свою порцию, как только отбыло «Золотое кольцо», но к былым габаритам ему предстояло возвращаться еще долго. Топливо с его корабля исчезло, а сам корабль был найден дрейфующим по сильно вытянутой орбите вокруг Тритона, причем эта орбита постепенно уменьшалась.

— Вряд ли такое можно было сымитировать, — сказал Курилка, связавшись с флотом Пояса. — Еще чуть-чуть, и Мэсни был бы мертв. А так он лишь весьма плох.

Теперь все четыре корабля сошлись у Нереиды.

— Нам следует дозаправить их все, — сказал Гарнер. — Способ есть. — И он приступил к пояснениям.

— Я не оставлю свой корабль! — взревел Курилка.

— Извини, Курилка. Посуди сам. У нас три пилота: ты, Вуди и Мэсни. Я и Андерсон двигаться не можем. Но у нас четыре корабля, нуждающиеся в пилотировании. Один придется оставить.

— Разумеется, но почему мой?

— В трех кораблях должны поместиться пять человек. Это означает, что оба двухместных мы возьмем. Правильно?

— Правильно.

— Нам придется оставить либо твой корабль, либо противорадарный. Какой предпочтешь?

— Но ты же не думаешь, что мы успеем на Плутон к началу войны?

— Мы можем хотя бы попытаться. Или хочешь домой?

— Ну ладно, проехали.

Флот двинулся к Тритону без корабля под номером четыре. Половина топлива была перемещена в «Иводзиму» Мэсни. Гарнер стал пассажиром Мэсни, а Курилка был в «Хайнлайне» с Андерсоном. Три корабля зависли над ледяной поверхностью большой луны; их двигатели слой за слоем проплавляли замерзшие газы — азот, кислород, углекислоту, пока не достигли толстого слоя водяного льда. Они совершили посадку на лед, каждый в своем пологом кратере. После этого Вуди и Курилка отправились за номером четыре.

Курилка посадил свой одноместный корабль уже с почти пустыми баками. Вместе перекачали то, что оставалось, в «Иводзиму» и добавили из запасов «Хайнлайна». Вуди выключил систему охлаждения в водородном баке одноместного корабля, разобрал подогреватель в кабине и переставил его в бак. Для этого ему пришлось прорезать дыру в стенке.

Следующие несколько часов были посвящены вырезанию блоков водяного льда. Мэсни еще не пришел в себя, так что всю работу были вынуждены делать поясники. Когда они свалились в полном изнеможении, оба лазерных резака были разряжены почти до конца; зато топливный бак номера четыре заполнился теплой и не слишком чистой водой.

Они подключили батарею из корабля под номером шесть, чтобы подвергнуть расплавленный лед электролизу. Смесь водорода и кислорода потекла в бак «Хайнлайна». Термостат был установлен выше точки конденсации водорода; кислород падал хлопьями, и Курилка и Вуди, сменяя друг друга на днище бака, лопатами выгребали этот снег наружу. В какой-то момент им пришлось поднять номер шесть и полетать вокруг, чтобы зарядить его батареи. И все время они ощущали, что время уходит, что с каждой истекшей минутой они все дальше от «войны», возможно уже начавшейся.

За три дня они заправили все три корабля. Даже не полностью загруженных баков хватало, чтобы доставить их небольшой вспомогательный флот к Плутону на полной тяге, не жалея топлива. Номер четыре остался непригодным, его топливный бак был забит грязью.

— Мы на три дня опоздаем к происходящему, — мрачно сказал Вуди. — Зачем вообще отправляться?

— Мы подойдем на дистанцию радиоконтакта, — возразил Курилка. — Пусть лучше Гарнер будет поблизости, чтобы говорить флоту, что делать. Он больше всех нас знает об этих жукоглазых монстрах.

А Люк сказал:

— Основной довод заключается в том, что флот может продержаться три дня, прежде чем проиграет. Тут появимся мы и спасем положение. Или не спасем. Давайте полетим.

Вуди Этвуд тут же послал мазерное сообщение флоту, зная, что прочие корабли в их группе его не перехватят. Если кто-то сунется в мазерный луч, радиостанции просто взорвутся.

— Игра на спички! — Голос Кзанола прямо-таки сочился презрением по-тринтски. — С тем же успехом мы могли бы раскладывать пасьянс.

Это прозвучало странно — ведь он проигрывал.

— Тогда вот что, — предложил Кзанол-Гринберг. — Поделим Землю и будем играть на людей. Каждый получит для игры примерно восемь миллиардов, и еще немного останется. В сущности, мы можем договориться прямо сейчас и разделить Землю пополам двумя дугами большого круга с севера на юг, оставить так, пока не вернемся с усилителем, и потом играть, имея по восемь миллиардов каждый.

— Звучит неплохо. А почему север — юг?

— Чтобы каждый получил все климатические зоны. Почему бы и нет?

— Я согласен. — Кзанол сдал две карты рубашкой вверх и одну — вниз.

— Семикарточный стад[43], — объявил пилот.

— Сбрасываю, — сказал Кзанол-Гринберг, наблюдая, как Кзанол, урча, сгребает ставки. — Нам надо было захватить Мэсни, — добавил он. — Рискуем остаться без пилота.

— И что? Предположим, я бы доставил сюда Мэсни. Как бы ты себя чувствовал, наблюдая, как я управляю твоим бывшим рабом?

— Паршиво.

По сути, теперь Кзанол-Гринберг понимал, что Кзанол проявил редкую тактичность, оставив Мэсни позади. Ллойд был использованным рабом, принадлежавшим кому-то другому. По традиции его следовало умертвить либо подарить нищему, но ни в коем случае не порядочному тринту.

— Пятикарточный стад, — сказал пилот.

Он сидел так, что не видел ничьих карт, готовый заплетающимся языком произносить человеческий непереводимый покерный сленг, когда говорил Кзанол, и переводить для Кзанола-Гринберга. Кзанол сдал по одной закрытой и по одной открытой карте.

— Забавно, — сказал Кзанол-Гринберг. — Я почти вспомнил что-то, но потом оно ускользнуло.

— Открой свое сознание, и я скажу, что это было.

— Нет. И в любом случае это по-английски. Из воспоминаний Гринберга. — Он схватился за голову. — О чем это? Что-то подходящее насчет Мэсни.

— Играй.

— Ставлю девять человек.

— Поднимаю на пять.

— И еще на десять.

— Открываемся. Гринберг, как это ты выигрываешь больше меня, хотя пасуешь чаще?

— Вспомнил! — щелкнул пальцами Кзанол-Гринберг. — «Когда я вырасту большим, / Я стану гордым и крутым. / Скажу, чтоб парни и девчушки / Не цапали мои игрушки»[44]. Стивенсон.

Он рассмеялся и добавил:

— Но что заставило меня…

— У тебя двойка, у меня дама, — сказал пилот.

Кзанол продолжал по-тринтски:

— Если бы у людей были телепатические регистраторы, им не приходилось бы вот так возиться со звуками. Хотя ритм довольно приятный.

— Разумеется, — произнес Кзанол-Гринберг с отсутствующим видом.

Он проиграл эту раздачу, поставив почти две сотни на пару четверок.

Несколько позже Кзанол оторвал взгляд от стола.

— Коммуникатор, — сказал он и пошел в рубку пилота.

Кзанол-Гринберг последовал за ним. Они уселись около двери в рубку, и пилот увеличил громкость.

— …Этвуд, номер шесть. Лью, надеюсь, ты меня слышишь. На свадебном корабле точно находится инопланетянин, и у него определенно необычайные способности. Все это не шутка. Пришелец парализовал человека из АРМ и его водителя с расстояния почти в миллион миль. Он совершенно бессердечен. После того как человек со второго корабля стал не нужен пришельцу, его бросили дрейфовать около Тритона умирающим от голода и без топлива. Гарнер говорит, что в этом виноват Гринберг. Гринберг — тот, кто решил, что он тоже инопланетянин. Он также находится на свадебном. Там есть еще двое — пилот и второй пилот. Гарнер говорит, что надо стрелять без предупреждения и не пытаться приблизиться к кораблю. Решать предоставляю вам. Мы отстаем от вас на три дня, но все равно появимся. Номер четыре остался на Тритоне, без топлива. Его можно будет использовать только после очистки баков от грязи. Из нас вести корабль могут только трое. Гарнер и его шофер все еще парализованы, хотя это понемногу проходит. Для этих плоскоземельцев нам понадобится гипнотерапевт, иначе они вряд ли смогут когда-нибудь станцевать. На мой взгляд, вашей основной целью должен быть усилитель, его необходимо найти. Он куда более опасен, чем один инопланетянин. Поясу такая штука нужна разве что для исследований, и я знаю некоторых ученых, которые нас возненавидят за отказ от подобной возможности, но представьте, что сможет сделать Земля, располагая усилителем для телепатического гипноза. Ставлю на повтор. Лью, это Этвуд, номер шесть. Повторяю, Этвуд, но…

Кзанол-Гринберг зажег сигарету. На свадебном корабле имелся богатый выбор; эта сигарета была изготовлена из безникотинового табака, с ментолом и двойным фильтром. Запахом она напоминала тлеющие листья, вкусом — таблетки от кашля.

— Стрелять без предупреждения, — повторил он. — Ничего хорошего.

Тринт посмотрел на него с нескрываемым презрением. Опасаться раба!.. Но ведь и сам он только птавв.

Кзанол-Гринберг явно злился. В конце концов, он знал о людях больше, чем Кзанол!

— Всем кораблям, — объявил человек в ведущем космолете. — Я бы предложил сейчас стрелять. Комментарии?

Комментарии последовали. Лью переждал их и заговорил снова:

— Тартов, гуманистические порывы делают тебе честь. Я не шучу. Но дела обстоят слишком серьезно, чтобы переживать о двух плоскоземельцах в специальном свадебном. Что до поисков усилителя, думаю, это не повод для беспокойства. Земля не найдет его раньше нас. Земля не знает о Плутоне того, что знаем мы. Мы можем установить охрану планеты, пока Пояс не пришлет автоматический орбитальный сторожевик. Есть шанс найти усилитель радаром; тогда сбросим на него бомбу и пошлем к дьяволу все возможности его изучения. Я что-то пропустил?

Отозвался женский голос:

— Отправим одну ракету с камерой. Вряд ли стоит использовать всю нашу огневую мощь сразу.

— Хорошо, Мэйб. У тебя есть ракета с камерой?

— Да.

— Отправляй.

Когда «Иводзима» была уже в неделе полета от Земли, Кзанол-Гринберг грезил, как обычно. Почему-то он вспомнил свои часы: официальные налокотные часы с криогенными шестеренками, ныне запакованные во втором скафандре. Придется сделать для них новый ремешок.

Но какой смысл? Они всегда отставали. Ему приходилось подправлять часы после возвращения из каждого визита… визита на другую плантацию. После космического путешествия.

Но разумеется! Его часы сбивала относительность времени. Почему он не сообразил раньше?

«Потому что был тринтом?»

— Поднимаю на тридцать, — сказал Кзанол.

У него была пятерка, дополняющая уже открытую пару, и он вовсе не думал, что Кзанол-Гринберг, у которого был раскрыт стрит из четырех карт, блефует. Он просто не заметил, что их номера возрастают по порядку.

Глупы. Тринты глупы. Кзанол не способен играть в покер, даже пользуясь знаниями пилота. Он не сообразил, что его корабль мог врезаться в Плутон. Мозги ему без надобности, у него есть Сила.

Тринты перестали нуждаться в уме с тех пор, как нашли первую расу рабов. До того Сила не играла роли; ее не на ком было использовать. Удивительно ли, что при неограниченном количестве думающих за них слуг они выродились?

— Поднимаю на пятьдесят, — сказал Кзанол-Гринберг.

Тринт усмехнулся.

— Концепция АРМ мне никогда особенно не нравилась, — сказал Люк. — Но я уверен, что эта организация необходима. Абсолютно необходима. Я вступил в нее, считая, что могу быть полезен.

— Люк, если плоскоземельцы нуждаются в полиции мыслей, чтобы выжить, значит им не стоит выживать. Вы пытаетесь затормозить эволюцию.

— Мы не полиция мыслей! Мы следим за технологией. Если кто-либо построит нечто, способное уничтожить цивилизацию, тогда, и только тогда, мы прибегаем к запрету. Но ты будешь удивлен, как часто это происходит.

— Буду ли? — презрительно заметил Курилка. — А почему бы не запретить, коли так, термоядерные трубки? Нет, не прерывай меня, Люк, это важно. Термоядерную реакцию используют не только на кораблях. Половина питьевой воды на Земле происходит из опреснителей, работающих на термоядерном нагреве. На термоядерной энергии вырабатывается бо́льшая часть электричества на Земле, а в Поясе — все сто процентов. Даже в крематориях и мусоросжигательных заводах используется ядерное пламя. Вспомни, какое количество урана вам приходится импортировать, чтобы впрыскивать его как затравку в термоядерные трубки! А еще есть сотни тысяч термоядерных кораблей, каждый из которых…

— …Превращается нажатием кнопки в водородную бомбу.

— Вот именно. Так почему АРМ не запретит термоядерную энергию?

— Во-первых, потому, что АРМ была создана слишком поздно. Термоядерная энергия была уже в наличии. Во-вторых, потому, что мы в ней нуждаемся. Термоядерная трубка — основа человеческой цивилизации, такая же, как в свое время электрогенератор. В-третьих, мы не вмешиваемся в то, что содействует космическим полетам. Но я рад…

— Ты хочешь добиться…

— Моя очередь, Курилка. Я рад, что ты поднял тему термояда, потому что вся суть в этом. Задача АРМ — удержать в равновесии колесо цивилизации. Выведи его из равновесия — и сразу же начнется война. Так было всегда. Но на этот раз она будет последней. Можешь ли ты представить полномасштабную войну с таким количеством водородных бомб, готовых к применению? Не ты ли сказал, что достаточно всего лишь нажать на кнопку?

— Ты сказал. И неужели для удержания колеса в равновесии приходится подавлять человеческую изобретательность? Если это правда, то Земля катится в тартарары.

— Курилка, если б это не было совершенно секретно, я бы показал тебе запрещенный излучатель, подавляющий термоядерную защиту с расстояния десять миль. А Чик Уотсон стал моим боссом после того, как обнаружил изобретение, которое заставило бы нас узаконить убийство. Это было…

— Не рассказывай мне о доказательствах, ты все равно не можешь их предъявить.

— Ну хорошо, черт возьми, а как насчет усилителя, за которым мы все гоняемся? Представь, что какой-нибудь остроумный субъект соорудит усилитель для телепатического гипноза? Ты бы его запретил?

— Ты его сначала представь нам, тогда я отвечу.

— Ради бога, заткнитесь оба!.. — вскричал Мэсни.

— В точку, — ответил ему Андерсон. — Дайте нам, невинным зрителям, хоть час покоя.

Человек в ведущем корабле открыл глаза. В них плавали амебы пастельного цвета; экран же был пуст и темен.

— Всем кораблям, — сказал он. — Мы еще не можем стрелять. Нам придется ждать, когда они сделают разворот.

Никто не возразил. Когда пробная ракета Мэйб Дулин приблизилась к «Золотому кольцу», они все следили за происходящим через камеру, расположенную в ее носовой части. Они видели, как сияние двигателя свадебного корабля стало ослепляющим, даже при максимальном затемнении изображения. Затем экраны опустели. Термоядерное пламя превратило ракету в расплавленный шлак еще до того, как она смогла приблизиться.

Свадебный корабль еще сутки будет в безопасности.

Кзанол-Гринберг пришел к решению.

— Принимай командование, — сказал он. — Я скоро вернусь.

Кзанол смотрел, как он встает и надевает скафандр.

— Что ты делаешь?

— Если повезет, задержу неприятеля.

Полуптавв поднялся по трапу в воздушный шлюз.

Кзанол вздохнул, сунул в карман спички вступительной ставки (каждая ценой в одного человека) и стал тасовать карты для пасьянса. Он знал, что раб с сознанием птавва устраивает ажиотаж на пустом месте. Возможно, он слишком долго размышлял о гипотетическом восстании тнуктипов, и теперь все рабы кажутся ему опасными.

Кзанол-Гринберг вышел наружу, на верхнюю часть фюзеляжа. Имелось немало причин для такого расположения воздушного шлюза, главная из них — возможность ходить по корпусу при включенном двигателе. Он надел магнитные сандалии, потому что поскользнись он — и падение будет очень долгим. Затем быстро зашагал по направлению к корме. Переключатель, установленный в киле, открыл доступ к ступенькам, ведущим вдоль закругления корпуса к крылу. Он полез вниз. Водородный свет был чрезвычайно ярким; даже с закрытыми глазами Кзанол-Гринберг ощущал жар на лице. Он встал на колени около заднего края, и крыло защитило его от света.

Он заглянул за край. Если высунуться слишком далеко, ослепнешь, но надо наклониться так, чтобы видеть… Да, вот и они. Пять светлых точек одинаковой яркости и цвета. Кзанол-Гринберг выставил дуло дезинтегратора за край и нажал на спуск.

Если бы дезинтегратор имел луч типа мазерного, он мог бы причинить реальный ущерб. Но шанс попасть в эти крошечные цели, орудуя таким узким лучом, был бы невелик. И все же конус расширялся слишком быстро. Кзанол-Гринберг не заметил никаких результатов. Да он, в общем-то, и не ожидал их. Он, как мог, держал копательный инструмент наведенным на пять близких звездочек. Шли минуты.

— Какого черта… Лью! Мы что, в пылевом облаке?

— Нет. — Человек в головном корабле обеспокоенно рассматривал ставший матовым кварц лобового стекла. — Наши инструменты ничего такого не показывают. Это может быть оружие, о котором говорил Гарнер. У всех испортились лобовые стекла?

Все в один голос ответили утвердительно.

— Гм! Хорошо. Мы не знаем, какова мощность этой машинки, но у нее должен быть предел. Вот что мы сделаем. Во-первых, сначала будем лететь по приборам. Во-вторых, придется в конце концов разбить лобовые стекла, чтобы видеть, так что оставшийся путь одолеем в застегнутых скафандрах. Но пока этого делать нельзя! Иначе и лицевые щитки шлемов тоже станут матовыми. И третье, — он поглядел вокруг, как бы подчеркивая свои слова, хотя видеть его никто не мог, — никому не выходить из корабля ни по какой причине! Насколько нам известно, эта штука может содрать с нас скафандр за десять секунд. Есть ли другие предложения?

— Свяжемся с Гарнером и спросим его мнение, — сказала Мэйб Дулин на корабле номер два.

— Втянем на несколько часов радарные антенны, а не то лишимся их.

Так и поступили. Корабли продолжали полет вслепую.

— Надо бы выяснить, насколько сильно это оружие зацепило наши корабли.

Реакция была вялой.

Каждую минуту кто-нибудь проверял кусочком кварца, продолжается ли заградительное излучение. Оно прекратилось минут через пятнадцать. Две минуты спустя возобновилось, и Тартов, который вышел наружу проверить повреждения, быстро втиснулся в свой корабль; правая сторона его лицевого щитка стала непрозрачной.

Кзанол поднял голову, чтобы посмотреть, как его «партнер» устало слезает по трапу воздушного шлюза.

— Отлично, — сказал он. — А тебе не пришло в голову, что дезинтегратор может понадобиться нам, чтобы выкопать запасной скафандр?

— Да, пришло. Вот почему я не использовал его дольше.

На самом деле он закончил, потому что устал, но он знал, что Кзанол был прав. Двадцать пять минут почти непрерывной работы изрядно разрядили батарею.

— Я думал, что смогу нанести им некоторый ущерб. Но не знаю, что у меня получилось.

— Расслабься. Если они подберутся слишком близко, я захвачу их и добуду нам корабли и слуг.

— В этом я уверен. Но они не подойдут настолько близко.

Расстояние между «Золотым кольцом» и флотом Пояса медленно сокращалось. Плутона они достигнут примерно в одно и то же время, через одиннадцать суток после отлета с Нептуна.

— Вот он, — сказал кто-то.

— Правильно, — произнес Лью. — Все готовы открыть огонь?

Никто не ответил. Пламя двигателя свадебного корабля простиралось в космос на много миль — длинная тонкая голубоватая линия внутри слабой конической оболочки. Она медленно сокращалась в размерах.

— Огонь! — Лью нажал красную кнопку.

На ней была маленькая защитная решетка, теперь сдвинутая с помощью ключа.

Пять ракет унеслись вдаль, их огни померкли. Пламя свадебного корабля сжалось в точку.

Прошли минуты. Час. Два.

Включилось радио.

— Вызывает Гарнер. Вы молчите. Пока ничего не произошло?

— Нет, — сказал Лью в отдельный микрофон мазерной связи. — Они уже должны были попасть.

Тянулись минуты. Безмятежно горела белая звезда специального свадебного.

— Значит, что-то не так, — пересек голос Гарнера дистанцию в световые минуты. — Возможно, дезинтегратор сжег радарные антенны ваших ракет.

— Сукин сын! Наверняка именно это и произошло. Что теперь?

Минуты.

— Наши ракеты в порядке. Если мы подойдем достаточно близко, сможем их использовать. Но это даст им три дня на поиски усилителя. Можете ли задержать их на три дня?

— Да. — Лью был мрачен. — Полагаю, они не будут садиться на Плутон.

Он кусал губу, не решаясь выдать информацию Гарнеру. Что ж, она не совершенно секретная, и АРМ, вероятно, так или иначе узнает.

— Поясники бывали на Плутоне, но мы не пробовали там сесть. Ни разу с тех пор, как первый корабль провел спектроскопические исследования с близкого расстояния…

Они передвинули стол к двери в кабину пилота. На этом настоял Кзанол-Гринберг. Он играл, одним ухом прислушиваясь к радио. И это вполне устраивало Кзанола, поскольку влияло на качество игры соперника.

Спустя несколько минут послышался голос Гарнера, искаженный расстоянием:

— Похоже, все будет зависеть от их места посадки. Этого мы проконтролировать не можем. На всякий случай надо придумать что-то еще. Что у вас есть, кроме ракет?

В приемнике скрипели помехи.

— Хотелось бы услышать обе стороны, — проворчал Кзанол. — Ты что-нибудь понял?

Кзанол-Гринберг покачал головой:

— Не получится. Они должны понимать, что мы попадаем в мазерный луч Гарнера. Но похоже, они знают нечто, нам неизвестное.

— Четыре.

— Меняю две. В любом случае приятно осознавать, что они не могут в нас выстрелить.

— Да. Хорошая работа. — Кзанол говорил властно и рассеянно, используя клише сверхречи, которым поздравляют раба, проявившего должную инициативу.

Его глаз был направлен в карты. Он так и не увидел выражение ярости на лице своего партнера. Он так и не ощутил битву, бушевавшую за столом, когда разум Кзанола-Гринберга старался подавить собственное бешенство. В тот день Кзанол мог умереть. Он завывал бы под лучом дезинтегратора, сносящим его скафандр, кожу и мышцы, и даже не понял бы, за что его убивают.

Десять суток и двадцать один час после отлета. Над головой висела ледяная планета, огромная, грязно-белая, с ослепительными бликами, обманывавшими астрономов прошлого. С Земли был виден только этот блик, свидетельствовавший о гладкой, почти отполированной поверхности Плутона и заставлявший планету казаться очень маленькой и очень плотной[45].

— Совсем даже небольшая, — сказал Кзанол.

— А чего ты ожидал от спутника?

— Была, например, F28. Слишком массивная даже для беломясов.

— Правда. Гм… Погляди на этот большой круг. Ведь похоже на гигантский метеорный кратер?

— Где? А, вижу. — Кзанол прислушался. — Вот он! Радар его засек. Да чтоб мне потерять Силу! — добавил он, глядя на радарный телескоп глазами пилота. — Даже его форма угадывается. Но посадку придется отложить до следующего витка.

Большой корабль медленно развернулся двигателем вперед.

Флот Пояса оставался вдали на почтительном расстоянии — очень почтительном, в четыре миллиона миль. Без телескопов диск Плутона едва можно было различить.

— Обращаюсь ко всем: задумайте число от единицы до ста, — сказал Лью. — Получив ваши числа, я назову мое. Потом мы вызовем Гарнера и попросим его выбрать. Тот, чье число окажется самым близким к гарнеровскому, проигрывает.

— Три.

— Двадцать восемь.

— Семьдесят.

— Пятьдесят. Хорошо, я вызываю Гарнера. — Лью переключился на мазер. — Первый вызывает Гарнера. Первый вызывает Гарнера. Гарнер, мы уже почти решили, что делать, если он не пойдет на посадку. Все корабельные радары целы, поэтому мы просто запрограммируем один корабль идти к свадебному на полной скорости. Следить будем с помощью телескопов. Когда корабль окажется достаточно близко, мы взорвем двигатель. Просим вас выбрать число от единицы до ста.

Шли секунды. Флот Гарнера был уже неподалеку, приближаясь к концу путешествия.

— Говорит Тартов, номер три. Он идет на посадку.

— Говорит Гарнер. Я предлагаю подождать и, если получится, воспользоваться противорадарным кораблем. Как я понял, вы планируете, чтобы один человек дальше путешествовал в чьем-нибудь воздушном шлюзе, пока не доберется до Пояса. Если так, подождите нас; в одном из земных кораблей найдется место для лишнего пассажира. Вам еще нужно число? Пятьдесят пять.

Лью сглотнул слюну.

— Спасибо, Гарнер. — Он отключил мазер.

— Это снова третий. Тебя спас гонг, Лью. Он идет на посадку на ночной стороне. В предрассветную зону. Лучше и не быть могло. Он даже может сесть в Полумесяце!

Побледневший Лью следил за крошечным огоньком над тусклой белой поверхностью Плутона. Гарнер, должно быть, забыл, что на одноместном корабле рубка управления одновременно является воздушным шлюзом и, если пилот хочет выйти наружу, воздух приходится откачивать. Лью был рад, что приблизился флот плоскоземельца. Ему не нравилась перспектива провести несколько недель, сидя снаружи космического корабля.

Кзанол-Гринберг сглотнул. Потом сглотнул еще раз. Слабое ускорение раздражало его. Он обвинял в этом свое человеческое тело. Он сидел в кресле у окна, туго пристегнувшись и глядя наружу, вниз.

Там почти ничего не было видно. Корабль облетел половину планеты, опускаясь все ниже, но на неизменно гладкой, как бильярдный шар, поверхности можно было разглядеть лишь медленно ползущую планетную тень. Теперь корабль летел над ночной стороной, освещаемый только собственным двигателем, освещаемый слабо, потому что это был отраженный планетой свет, прошедший двойное расстояние. Больше ничего нельзя было различить.

Но вдруг…

Что-то поднималось над восточным горизонтом, и оно было чуть светлее черной равнины. Зазубренная линия на фоне звезд. Кзанол-Гринберг подался вперед, дивясь величине хребта, ибо это не могло быть не чем иным, как горным хребтом.

— Что это? — спросил он громко.

— Одна сотая дилтуна.

Кзанол прозондировал сознание пилота. Тот сказал:

— Полумесяц Котта. Замерзший водород накапливается вдоль рассветной полосы. По мере вращения планеты он попадает на дневную сторону, испаряется и снова замерзает на ночной стороне. В конце концов попадает на прежнее место.

— О, спасибо.

Эфемерные горы водородного снега были гладкими и пологими, словно снежки разного размера, упавшие с высоты. Они плавно поднимались перед замедляющимся кораблем, цепь за цепью, выявляя колоссальную ширину хребта. Но они не могли показать его длины. Кзанол-Гринберг видел только, что горы простираются на половину горизонта; но мог представить, как они лежат от полюса до полюса.

Корабль уже почти опустился, зависнув без движения в нескольких милях к западу от подножий Полумесяца. Столб огня протянулся на милю вниз, к поверхности. Там, где он ее коснулся, поверхность исчезла. За кораблем оставался желоб, похожий на русло реки, исчезающей во тьме за пределами светового круга.

Корабль двигался с высоко поднятым носом; ядерное пламя было чуть наклонено вперед. Плавно, медленно, на высоте в одну милю «Золотое кольцо» затормозило и остановилось.

Под опускающимся кораблем возник широкий кратер. Он быстро углублялся. Образовалось кольцо тумана, мягкого, белого и непрозрачного. В холоде и тьме оно утолщалось, смыкаясь над кораблем. Затем не осталось ничего, кроме освещенного тумана, кратера и языка термоядерного пламени.

Это было совершенно чуждое место. Гринберг зря тратил жизнь на поиски обитаемых миров в Галактике; ни один из них не имел подобной ауры необычности, которая окружала этот ледяной мир, более холодный, чем… глубины дантовского ада.

— Слои газа нас не удержат, — объяснил пилот, как будто его спрашивали. — Мы сядем на слой водяного льда. Но сначала нужно до него докопаться.

Разве Кзанол-Гринберг искал необычности? Или мысли Гринберга проскользнули в его сознание?.. Да. Эта неудовлетворенность души — старая гринберговская жажда звезд; сам он искал богатства, только богатства.

Кратер теперь выглядел как открытый карьер, с наклонной кольцевой стеной и почти плоским ободком, а далее был еще один, более глубокий кольцевой вал, и… Кзанол-Гринберг смотрел вниз, усмехаясь и щурясь от сияния, стараясь угадать, какому газу соответствует тот или иной слой. Они пробились через оболочку льда в сотни, если не тысячи футов толщиной. Возможно, это азот? Тогда следующий слой, выходящий сейчас наружу, будет кислородом.

Равнина и космос над ней взорвались огнем.

— Он взорвался! — воскликнул Лью, обрадованный, как помилованный преступник.

Восходящая закрученная колонна желто-голубого пламени пронеслась вверх, за поле зрения, за пределы бледной равнины, где до того мерцала белая звездочка «Золотого кольца». Какую-то секунду звезда еще ярко сияла посреди пламени. Потом она утонула в огне, залившем все поле зрения. Лью снизил масштаб десятикратно, чтобы наблюдать за распространением пламени. Потом ему пришлось сделать это еще раз. И еще.

Плутон был объят огнем. Миллиарды лет толстый покров относительно инертного азотного льда укрывал нижние слои, куда более склонные к реакциям. Метеоры, столь же редкие здесь, как кашалоты в аквариуме с золотыми рыбками, просто зарывались в азотный слой. С тех пор как корабль Кзанола свалился со звезд, на Плутоне ничего не горело. Но теперь водородный пар смешался с кислородным, и газы загорелись. Вспыхнули и другие элементы[46].

Огонь распространялся по кругу. Сильный горячий ветер дул из корабля в вакуум, разбрасывая огромные языки пламени поверх кипящих льдов, пока наружу не выходил чистый кислород. После этого огонь зарывался глубже. Под тонким слоем водяного льда лежали чистые металлы. Лед был тонок и местами вообще отсутствовал потому, что весь образовался при ударе космического корабля в немыслимо далекую эпоху, когда Землей еще правили пищевые дрожжи. Жилы натрия и кальция и даже железо неистово горели в присутствии достаточного количества кислорода и достаточного жара. И хлор, и фтор, оба галогена были в наличии, снося верхнюю часть замерзшей атмосферы Плутона, частью сгорая вместе с водородом в первых же языках пламени. При достаточной температуре начнут соединяться даже азот с кислородом.

Лью зачарованно смотрел на экран. Он думал о своих будущих праправнуках и размышлял о том, как описать им происходящее сейчас. Старый, сморщенный, лысый, прикованный к коляске, он скажет детям: «Когда я был молод, у меня на глазах горел целый мир…» Впредь ему уже не увидеть чего-нибудь столь же грандиозного.

Плутон был черным диском, почти закрывающим весь экран, с холодным отблеском у стороны, обращенной к солнцу. Расширяющееся по этому диску кольцо огня уже почти превратилось в большой круг, одна дуга которого уходила за край мира. Когда оно сожмется на другой стороне планеты, последует взрыв, силу которого трудно представить. Но в центре кольцо темнело и становилось черным, его топливо выгорело целиком.

Самым холодным местом внутри кольца была точка, где начался пожар.

«Золотое кольцо» поднималось прямо вверх, качаясь и содрогаясь от взрывов. Языки пламени с ревом проносились мимо крыла и корпуса. Кзанол-Гринберг потерял сознание. Кзанол только-только стал приходить в себя. Корабль еще не был поврежден. Уж точно ему не мог повредить жар от горения. Нижняя часть обшивки была рассчитана на то, чтобы неделями противостоять ядерному нагреву.

Но из-под контроля вышел пилот. В тот момент, когда ударила взрывная волна, его рефлексы взяли верх и разум освободился. Впервые за эти недели пилот стал хозяином самому себе — и принял решение. Он выключил подачу топлива. Двигатель, возможно, уже не удастся запустить снова. В ярости Кзанол приказал пилоту умереть, и он умер, но было поздно. Корабль, лишенный энергии, дернулся и рухнул в огненный вихрь.

Кзанол-Гринберг смачно выругался на древнем английском. Под ним уходила к горизонту пламенная стена в мили высотой. Корабль не опрокинулся: гироскопы, видимо, еще работали.

Удары снизу постепенно ослабли, когда пожар утих. Корабль начал падать.

Неохотно, сделав над собой усилие, Лью отвел глаза от экрана и тряхнул головой. Потом включил радио.

— Всем кораблям, — сказал он. — Идем к Плутону на полном ходу. Фейерверк посмотрим по дороге. Тартов, рассчитай нам курс, чтобы сесть на утренней стороне того, что осталось от Полумесяца Котта. Хекстер, ты в последнее время не делал ничего полезного. Найди мазером Цереру, чтобы я мог проинформировать ее, как идут дела. Комментарии?

— Это Тартов. Лью, ради всего святого! Планета в огне! Как мы сядем?

— Нам еще лететь четыре миллиона миль. Пока доберемся, огонь должен погаснуть. Ну хорошо, выведи нас на орбиту, но посадку все равно запрограммируй.

— Думаю, надо оставить один корабль на орбите. На всякий случай.

— Хорошо, Мэйб. Мы бросим жребий, кому остаться. Еще комментарии?

Трое мужчин и женщина нажали кнопки, которые впрыснули в термоядерные трубки сначала газообразный уран, потом водород. Нарастающий ураган нейтронов вызвал расщепление, которое вызвало нагрев, который вызвал термоядерную реакцию. Появились четыре голубоватые звезды — очень длинные и очень тонкие. Яркими концами звезды были обращены к Плутону. Они начали движение.

— Вот так-то лучше, — устало сказал Мэсни. — Думаешь, телепатический усилитель вообще существовал?

— Я уверен, что он и сейчас существует. И дело еще не закончено. — Люк с обеспокоенным видом разминал пальцы.

На экране перед ним показался Плутон. Пожар имел вид прямой линии, ползущей с запада на восток.

— Ллойд, как считаешь, почему я надеялся, что Пояс не обгонит нас у Плутона? Почему мы вообще за ними последовали? Этот усилитель — новое оружие! Если Пояс разберет его и сделает вариант, который смогут использовать люди, мы увидим наихудшую и самую незыблемую диктатуру в истории. Она может вообще никогда не закончиться.

Обрисованное Люком будущее Мэсни, судя по выражению лица, нашел весьма зловещим. Но затем ухмыльнулся:

— Они не смогут сесть. Все в порядке, Люк. Пожар не даст им спуститься к шлему.

— Там, где опустился свадебный корабль, огонь уже не горит.

Мэсни посмотрел на экран:

— Да, это так. А Плутон еще взрывоопасен?

— Не знаю. Могут оставаться карманы несгоревшего вещества. Но спуститься, в принципе, можно. Надо высадиться на дневной стороне, где нет водорода, и сделать это быстро, чтобы не прожечь слой азота. Из-за утечки тепла сквозь корпус они, разумеется, погрузятся в этот слой, так что им потом придется прокапывать себе путь наружу. Но это все мелочи. В расчет идет только водород. Если обойти его, пожар, скорее всего, не начнется. Так вот, как только угаснет пожар, они почти наверняка спустятся за усилителем. Нам придется уничтожить его прежде. Или после.

— Погляди, — сказал Ллойд.

Четыре яркие точки образовали на экране группу. За считаные секунды они выросли в линии милю длиной, нацеленные в одном и том же направлении.

— У нас есть немного времени, — заметил Мэсни. — Они в миллионах миль от Плутона.

— Недостаточно далеко. — Потянувшись, Люк включил межкорабельную связь. — Вызываю «Хайнлайн». Андерсон, флот Пояса только что направился к Плутону с расстояния четыре миллиона миль. Сколько это займет?

— Они стартовали с нулевой скоростью?

— Почти.

— Посмотрим… ммм… Примерно пять часов десять минут. Не меньше, а может, и больше, в зависимости от их страха перед огнем.

— А сколько для нас?

— В данный момент пятьдесят девять часов.

— Благодарю, Андерсон. — Люк выключил радио.

Странно, что Курилка сидел там, не произнеся ни слова. В последнее время он мало говорил.

Люк вздрогнул, осознав, что мысли Курилки должны были течь в том же направлении. После того как инопланетяне выбыли из игры, вопрос свелся к тому, кто завладеет шлемом: Пояс или Земля? А Курилка не склонен доверять Земле.

Ларри Гринберг открыл глаза и увидел тьму. Было холодно.

— Освещение не работает, — сказал голос в его сознании.

— Мы разбились?

— Именно. Не представляю, почему мы еще живы. Вставай.

Ларри Гринберг встал и двинулся по проходу между пассажирскими креслами. Мышцы ныли от ушибов, но действовали, казалось, сами по себе. Он приблизился к креслу пилота, вытащил из него труп и уселся сам. Руки машинально пристегнули его, потом сложились на коленях. Так он и сидел. Кзанол стоял рядом, почти вне поля зрения.

— Удобно?

— Не совсем, — признался Ларри. — Не можешь ли оставить одну руку свободной, чтобы курить?

— Конечно.

Ларри обнаружил, что левая рука снова ему подчиняется. Но он все еще не мог двигать глазами, только моргать. Он достал сигарету и зажег ее на ощупь. Подумал: «Хорошо, что я из тех, кто умеет бриться без зеркала».

— Какое это имеет отношение к чему-либо? — спросил Кзанол.

— Это означает, что я не теряю координацию, не пользуясь зрением.

Кзанол стоял, рассматривая его, — какая-то расплывчатая масса, видимая только краем глаза. Понятно, чего он хочет. Но он этого не сделает, не спросит.

Интересно узнать, как выглядит Кзанол.

Разумеется, он выглядит как тринт. Ларри помнил, как был Кзанолом-Гринбергом, и тогда он видел перед собой невысокого, красивого, но неухоженного тринта. Когда же он шел мимо Кзанола по пути в пилотскую рубку, его мимолетному взгляду открылось нечто пугающее, одноглазое, чешуйчатое, перламутрово-зеленое, с огромными серыми червями, извивающимися в углах рта, похожего на прорезь в детском резиновом мяче, с заостренными металлическими зубами, с непомерными ручищами и трехпалыми кистями, смахивающими на грейферные захваты.

Голос тринта звучал холодно.

— Ты раздумываешь над моей клятвой?

— Над клятвами. Да, раз уж ты об этом упомянул.

— Ты больше не можешь утверждать, что являешься тринтом в человеческом теле. Ты не то существо, которому я дал клятву.

— Клятвы.

— Я все еще хочу, чтобы ты помог мне управлять Землей.

Ларри без труда понимал все интонации сверхречи, а Кзанол, разумеется, теперь мог читать в его сознании.

— Но ты будешь управлять мной, — сказал Ларри.

— Да, разумеется.

Ларри поднял сигарету и указательным пальцем постучал по ней. Пепел, словно туман, медленно поплыл и исчез из поля зрения.

— Я должен тебе кое-что сказать, — произнес он.

— Будь краток. У меня мало времени; предстоит поиск.

— Я больше не думаю, что ты должен владеть Землей. Я остановлю тебя, если смогу.

Пищевые усики Кзанола вытворяли что-то непонятное. Ларри не мог разглядеть, что именно.

— Ты стал думать, как раб. Не птавв, а раб. У тебя нет разумной причины предупреждать меня.

— Это уже моя проблема.

— Хватит. НЕ ДВИГАЙСЯ ДО МОЕГО ВОЗВРАЩЕНИЯ.

Приказ был отдан презрительным тоном. Темное пятно, бывшее Кзанолом, сдвинулось и исчезло.

Оставшись один в пилотской рубке, Ларри прислушивался к лязгу, скрипу и мысленным проклятиям, означавшим, что Кзанол что-то ищет. Он услышал, как тринт резко приказал пилоту ожить и немедленно показать, где он спрятал этот поганый портативный радар… Приказ — сущий взрыв разочарования — прервался. Как и доносившиеся звуки.

Вскоре Ларри услышал, как с гудением закрылся шлюзовой люк.

Служащий был посредником. Его работа состояла в присваивании приоритетов сообщениям для далекого космоса, как отправляемым, так и принимаемым. В три часа утра он ответил на звонок с внешнего телефона.

— Привет, это станция мазерной связи АРМ, — произнес он сонно.

Ночь выдалась скучной. Теперь же она перестала быть таковой. Невысокая брюнетка, глядевшая с экрана, была поразительно красива, особенно в восприятии человека, неожиданно увидевшего ее в самый глухой час.

— Привет. У меня есть сообщение для Лукаса Гарнера. Думаю, он на пути к Нептуну.

— Лукас Гарнер? Какого… Я хочу сказать, какого рода сообщение?

— Скажите, что мой муж снова стал нормален и ему следует это принять во внимание. Это очень важно.

— А кто ваш муж?

— Ларри Гринберг. Г-р-и…

— Да, я знаю. Но он же сейчас за Нептуном. Может, Гарнер уже знает о Гринберге все то же, что и вы?

— Нет, если он не телепат.

— О!

Для служащего это было непростое решение. Мазерные сообщения обходились в цену урана, и не столько из-за требуемой энергии и износа сверхточного оборудования, сколько из-за трудности наведения на цель. Но только Гарнер мог решить, насколько важно для него ненадежное «предчувствие». Служащий рискнул и отправил сообщение.

Пожар начал стихать. Бо́льшая часть несгоревшего водорода была сдута еще до прихода огня, пока он не собрался в облачную массу на стороне Плутона, противоположной месту посадки «Золотого кольца». Вокруг этого скопища облаков бушевал ураган устрашающих размеров. Ледяной дождь сыпался с небес огромными чечевицеобразными каплями, с шипением уходившими в азотный снег. Вышележащие слои исчезли, испарились; газы разбавляли водород, все еще сочившийся наружу. Вдоль края водород урывками вспыхивал вместе с галогенами и даже с азотом, образуя аммиак, но снаружи огромного круга пожар в основном затух. Относительно небольшие, изолированные очаги медленно выедали путь к новому центру. «Горячий» водяной лед продолжал падать. Выпарив весь азот, он возьмется за кислород. И тогда пожар возобновится.

В центре урагана лед возвышался скалой, подобной крутым холмам в аризонской долине Монументов[47], но грандиозных размеров. На ее плоской вершине даже галогены еще оставались в замерзшем виде, тысячи квадратных миль фторного льда в почти полном вакууме. Силы Кориолиса пока еще сдерживали пылающий ветер.

На другой стороне мира Кзанол вышел наружу из «Золотого кольца».

Один раз он обернулся. Свадебный корабль лежал на днище. Посадочные опоры остались втянутыми, в зоне конуса выхлопа образовался широкий гладкий кратер. Даже после отключения подачи топлива нагретый до звездных температур водород какое-то время еще вытекал из термоядерной трубки. Фюзеляж был хотя и погнут, но цел. Передние крылья оторвались и теперь, поломанные, свисали из своих гнезд. Один конец главного треугольного крыла загнулся вверх, коснувшись твердого как камень льда.

Корабль был обречен, бесполезен. Кзанол пошел дальше.

Скафандр тринтов представлял собой изумительный набор инструментов. Никаких изменений в него не вносилось уже за столетия до времен Кзанола, поскольку конструкция давно была безупречной, не считая непредвиденного недостатка в аварийной системе, а наивные тринты так и не достигли того уровня изощренности, который включает понятие морального износа. Температура внутри скафандра была идеальной, даже теплее, чем в корабле.

Но скафандр никак не мог повлиять на воображение его носителя. По мере того как корабль исчезал позади, Кзанол все явственнее ощущал внешнюю стужу. Здесь испарились покровы азотного и кислородного снега в мили толщиной, оставив пузырчатую вечную мерзлоту, в свете его фонаря казавшуюся темно-зеленой. Был и туман, не плотный, но очень протяженный, единым облаком простиравшийся вокруг половины мира. Туман суживал его вселенную до округлого пятна пузырчатого льда.

Двигаясь большими легкими прыжками, Кзанол за сорок минут достиг начала склона Полумесяца, в шести милях от корабля. Полумесяц теперь представлял собой несколько выступающий вал мерзлоты, в рубцах и ямах от прошедшего по нему пожара. Портативный радар Кзанола, позаимствованный на складе «Золотого кольца», показывал цель прямо впереди, почти на пределе радиуса действия. Примерно в миле отсюда и почти на тысячу футов в глубине льда.

Кзанол двинулся вверх по склону.

— У нас кончились стрелы, — мрачно произнес человек в корабле номер два, имея в виду ракеты. — Как мы защитим себя?

— Мы уже будем лететь домой, когда Гарнер подберется к Плутону, — сказал Лью. — Его стрелы не настолько хороши, чтобы попасть на таком быстром ходу, разве что случайно. Он даже не будет пытаться, поскольку это может спровоцировать Последнюю войну.

— Вдруг он решит, что ставки достаточно высоки?

— Черт возьми, Тартов, а какой у нас выбор? Нельзя допустить, чтобы Гарнер улетел отсюда с усилителем! Иначе мы увидим такую эпоху рабства, какая никому даже не снилась. — Лью шумно выдохнул через ноздри. — Нам придется спуститься и уничтожить эту штуку вручную. Высадиться на рассветной стороне и организовать экспедицию. Хекстер, ты сможешь вытащить корабельный радар так, чтобы он после этого работал?

— Разумеется, Лью. Но его придется нести вдвоем.

— Ты не понял, что я имел в виду, — сказал Тартов. — Конечно, мы должны разломать проклятый усилитель. Но как мы докажем Гарнеру, что усилителя больше нет? Почему он должен нам доверять?

Лью провел толстыми пальцами по спутанным плотным волосам.

— Мои извинения, Тартов. Это чертовски хороший вопрос. Комментарии?

Кзанол нацелил дезинтегратор под углом тридцать градусов к горизонту и нажал переключатель.

Тоннель образовался быстро. Кзанол не мог оценить, насколько быстро, потому что после первой же секунды внутри не осталось ничего, кроме тьмы. Из тоннеля задул небольшой ураган. Кзанол оперся на ветер, словно на стену. В узком конусе луча дезинтегратора ветер был чист, но за его краем несся пылевой шторм. Ветер тоже представлял собой пыль, ледяную пыль, материю, разорванную на частицы по две-три молекулы силами взаимного отталкивания ядер.

Через десять минут Кзанол решил, что тоннель становится слишком широким. Однако входное отверстие было менее фута в поперечнике; он расширил его дезинтегратором. Но даже выключив устройство, не смог заглянуть достаточно глубоко.

Через секунду он шагнул во тьму.

Ларри протянул левую руку и потряс пилота за плечо. Никакой реакции. Словно это восковая фигура. Он, вероятно, чувствовал бы себя так же. Но щека человека была холодной. Пилот был не парализован, а мертв.

Где-то в глубинах сознания всплывала Джуди. Теперь это было не так, как раньше. Теперь Ларри в это верил. Даже разделенные более чем тремя миллиардами миль, он и Джуди каким-то образом чувствовали друг друга. Но не более того.

Он ничего не мог ей сообщить. Не мог предупредить ее, что через считаные часы, если не минуты, жукоглазое чудище захватит Землю.

Пилот не мог ему помочь. У него был миг на принятие решения, у этого профессионального извозчика миллионеров, и он сначала сделал правильный выбор, а потом — неправильный. Он решил умереть, убив всех на корабле, и это было правильно. Но ему надо было выключить термоядерную защиту, а не подачу топлива! Теперь он мертв, а Кзанол — на свободе.

Его вина. Без Ларри Гринберга в точке разворота при полете к Плутону Кзанола разнесли бы в газ. И вообще, он мог так и не сообразить, что скафандр находится на Плутоне. Сознавать это было неприятно.

Куда делся его ментальный щит? Два часа назад он выстроил непроницаемую телепатическую стену, противостоявшую самым яростным усилиям Кзанола. Теперь он не мог вспомнить, как это делалось. Он знал, что способен на это, что может ее удерживать.

Нет, все пропало. Какие-то воспоминания, тринтские воспоминания.

Но посмотрим. Когда тринт бросил всем приказ отключить их мысли, Ларри находился в кабинете Мэсни. Его ментальная защита… но ведь она уже имелась. Он откуда-то уже знал, как ее использовать. Знал еще тогда.

Подсолнечники восемь футов в поперечнике. Они поворачивались и поворачивались, следуя за солнцем, обходившим плантацию на полюсе Кзатита. Огромные серебряные параболические блюда, посылавшие концентрированный солнечный свет на свои темно-зеленые фотосинтезирующие наросты. Гибкие зеркала, водруженные на толстые узловатые стебли, зеркала, которые легкой рябью могли сместить смертоносный фокус куда угодно: на мятежного раба, на дикое животное или на нападающего тринта-врага. Этот фокус убивал не хуже лазерной пушки, и подсолнечники не промахивались. По какой-то причине они никогда не нападали на жильцов дома, который защищали.

Сидя в разбитом роскошном лайнере, Ларри Гринберг вздрогнул. Вот оно! Подсолнечниками, должно быть, управляли домашние рабы-тнуктипы! У него не было ни малейших доказательств, но он знал. В один прекрасный день все подсолнечники в Галактике повернулись к своим владельцам… И он подумал: «Мы, тринты… нет, те тринты ухитрились сами себя подставить. Остолопы!»

Снова погрузившись в воспоминания, он понял, что подсолнечники были не так велики, как казалось. Он видел их глазами Кзанола, Кзанола полутора футов высотой, ребенка восьми тринтских лет, Кзанола, еще не выросшего.

Мазерный пучок достиг Плутона, широко рассеявшись и чуть сместившись по частоте, пока выбирался из гравитационной ямы Солнца. К тому времени, когда он достиг цели, прошло более пяти часов, и волновой фронт составлял уже четверть миллиона миль в поперечнике.

Плутон его не остановил. Плутон создал еле заметную дыру. В пучок была вложена огромная энергия. Пучок ушел в бездну, двигаясь почти прямо к галактическому центру, ослабленный пылевыми облаками и расстоянием. Века спустя его уловили существа, ни в коей мере не напоминавшие людей. Они смогли определить форму конического пучка и засечь его вершину. Но точности не хватило.

По пути же…

— Лью, ты был прав, — заметил Тартов. — Там, куда мы направляемся, огня нет.

— Тогда ничего не поделаешь. Вы трое, спускайтесь. Я сверну на орбиту.

— Нам обязательно надо еще раз бросить жребий, понимаешь?

— Ерунда, Мэйб. Подумай, сколько я выиграю в покер после того, как использую здесь все свое невезение. Тартов, моя орбита готова?

— Подключи свой тупой компьютер, и я закачаю все данные прямо в него.

— Автопилот включен.

БИП-БИП.

Когда попискивающий сигнал прекратился, Лью почувствовал, что его корабль поворачивает. Копья ядерного пламени по сторонам начали уменьшаться. Справятся ли без него? Конечно, ведь они поясники. Если и появится опасность, то она придет сюда, на орбиту.

— Всем кораблям, — сказал он. — Удачи. Попусту не рискуйте.

— Говорит Хекстер. Лью, что-то на канале Земли.

Лью покрутил настройку частоты:

— Не могу найти.

— Частота чуть ниже.

— О! Естественно… Проклятие, оно зашифровано. Почему зашифровано?

— Может быть, у них появились маленькие секреты, — предположил Тартов. — Что бы там ни содержалось, теперь есть хорошая причина быстро покончить со всем этим.

— Да. Вы идите вперед и высаживайтесь. А я отошлю это на Цереру для декодирования. На получение ответа уйдет двенадцать часов, но какого черта?

Почему сообщение оказалось закодированным?

Лит Шеффер мог бы ответить на этот вопрос.

Даже сейчас, сидя в своем кабинете в каменных глубинах Цереры, в то время как пузырь Родильного описывал со скоростью улитки свою орбиту в тридцати милях над головой, Лит готовил ноту с извинениями в адрес ООН. Это была труднейшая из всех работ, которые ему приходилось делать! Но иного выхода не было.

Полторы недели назад с Нептуна пришло мазерное сообщение. История Гарнера подтвердилась: он отправился на Нептун в погоне за чрезвычайно опасным инопланетянином. Лит нахмурился и приказал немедленно прекратить домогательства в отношении земных перевозок.

Однако ущерб уже был нанесен. Две недели Пояс гонениями реагировал на скудные поставки с Земли. Это были настоящие гонения: он шифровал мазерные передачи, даже прогнозы солнечной погоды, в нарушение вековых традиций; использовал свою шпионскую сеть столь активно, что само ее существование стало оскорбительно очевидным. Секретность и подозрительность вошли в обиход, чего не бывало еще никогда. Земля отвечала в том же духе.

Теперь Пояс перестал использовать шифры, но Земля продолжала.

Содержали ли шифровки жизненно важную информацию? Почти наверняка нет, полагал Лит. Некоторые раскодированные сообщения, выбранные случайным образом, вызывали у него только скуку. Но Пояс не мог быть уверен до конца, в чем, конечно, и заключалась вся идея.

А корабли Пояса досматривались в портах Земли с оскорбительной дотошностью.

Настало время покончить с недоверием. Лит заскрежетал зубами и продолжил писать.

Сообщение начало повторяться, и Ллойд выключил его решительным движением.

— Она почувствовала его смерть, — сказал Люк. — Она об этом не знала, но ощутила, что он умер.

Его мысли неслись сами по себе… Она почувствовала его смерть. Каким образом некоторые люди узнают то, о чем узнать никак невозможно? В последнее время таких случаев было все больше. Люк никогда не обладал даже задатками пси-возможностей и завидовал немногим счастливцам, умевшим находить потерянные кольца или спрятавшихся преступников без малейших усилий, скупо поясняя: «Я подумал, что вы могли уронить его в майонез» или «Меня озарило, что он прячется в подземке и питается арахисом из торговых автоматов». Парапсихологи с их специальными картами доказали, что пси-силы существуют, но почти за двести лет дальше этого не продвинулись, если не считать псионных устройств вроде машины для контактов. Слово «псионика» же, по мнению Люка, означало «не знаю, как работает проклятая штука».

Как Джуди поняла, что «Золотое кольцо» разбилось? Ответ узнать невозможно, поэтому остается повесить на загадку табличку «ТЕЛЕПАТИЯ».

— И даже тогда, — сказал Люк, не заметив, что разговаривает вслух, — она ухитрилась обмануть себя. Потрясающе!

— В самом деле?

Люк резко повернул голову. Ллойд был напуган и даже не пытался этого скрыть. Он сказал:

— «Золотое кольцо» было очень прочным кораблем. Его двигатель находился в днище, помнишь? Днище было сделано так, чтобы выдерживать ядерный нагрев. А взрыв произошел под ним.

Люк почувствовал, как его захлестывает такой же страх.

— Мы это выясним прямо сейчас. — Он коснулся пульта. — Слушать всем кораблям. Андерсон, что ты знаешь о «Золотом кольце»?

— Да, я слышал ваш разговор. Такое могло случиться. Строители свадебного корабля отлично знали, что один несчастный случай, одна поломка способны разрушить бизнес на миллиарды марок. Они строили корабли, которые не ломаются. Жилой отсек «Золотого кольца» относительно меньше, чем у любого другого корабля из находящихся здесь, просто потому, что конструкторы добавили так много лишнего веса в стенки и в системы аварийной защиты.

Курилка произнес унылым тоном:

— А мы остались вне игры.

— Черта с два. Это сообщение было зашифровано. Ллойд, наведи мазер на Плутон. Надо предупредить поясников. Курилка, есть ли у вас сигнал типа SOS, который мы могли бы использовать?

— Нет необходимости. Они вас услышат. Но в любом случае уже поздно.

— Что ты имеешь в виду?

— Они спускаются.

Кзанол медленно шел сквозь тоннель. Там, куда падал свет, стенки отсвечивали тускло-белым. Постепенно Кзанол научился сохранять правильное расстояние от исчезающей дальней стены, следуя за лучом дезинтегратора, так что он двигался в наклонном цилиндре шести футов в диаметре. Ветер с ревом проносился мимо него и переставал быть ветром; это были летящие в вакууме и малой гравитации частицы пыли и льда, плотно забивающие тоннель позади.

Второй скафандр находился в двухстах футах, за концом наклонной трубы.

Кзанол посмотрел вверх. Отключив дезинтегратор, он стоял в ожидании, охваченный яростью. Они осмелились! Они как раз за зоной контроля, слишком далеко. Двигаются быстро, но сбрасывают скорость по мере приближения. Он ждал, готовый убивать.

Однако, поразмыслив, остановился. Ему нужен корабль, чтобы улететь с Плутона; его собственный корабль погиб в огне. Над ним одноместные суда, бесполезные для него, но он знает, что приближаются и другие. Нельзя их спугнуть.

Он позволит этим кораблям совершить посадку.

Одноместный корабль Лью висел носом вниз над поверхностью Плутона. Лью сам настроил гироскопы. Корабль останется в этом положении долго, возможно, до их износа. Но Лью ничего не мог разглядеть. Поверхность планеты была скрыта пеленой кипящих штормовых облаков.

Лью знал, что несколько минут назад миновал Полумесяц Котта. Он слышал слабое гудение включенной рации. Теперь, возвышаясь над искривленным горизонтом, к нему приближался шторм внутри шторма: титанический вихрь, над которым он пролетал уже дважды. Плутон совершает один оборот вокруг оси месяцами[48]. Только могучий поток воздуха, возникший внезапно и примчавшийся с другой стороны планеты, мог набрать достаточную боковую скорость, чтобы создать такой небесный водоворот лишь на основе эффекта Кориолиса. Вдоль бурлящего края мерцали языки пламени, но центр представлял собой широкий круг спокойной, чистой, близкой к вакууму пустоты, простиравшейся до поверхности ледяного плато.

По радио донесся голос Гарнера:

— …Пожалуйста, ответьте немедленно, чтобы мы знали, все ли в порядке. Есть реальная возможность того, что инопланетянин выжил при аварии, а в этом случае…

«Теперь ты мне об этом рассказываешь, все знающий заранее сукин сын!»

Лью не мог говорить. Его язык и губы застыли так же, как и остальные мышцы. Он прослушал все сообщение; оно повторялось и повторялось. Голос Гарнера звучал теперь беспокойнее, чем десять минут назад.

Ураган был почти под ним, и он смотрел прямо в глаз урагана.

От одного из темных пожаров на краю глаза язык пламени протянулся внутрь.

Это было похоже на первый взрыв, тот, который он наблюдал через телескоп. Но теперь-то Лью находился рядом! Все плато внизу исчезло в многоцветном пламени за первые же двадцать секунд. С неторопливым безразличием сонного гигантского ленивца в холодное утро огонь поднялся и дотянулся до корабля. То был огонь и лед, куски льда, достаточно большие, чтобы различать их глазами; горящий лед, вздымающийся и набирающий высоту и мощь; огненная тварь, тянущаяся, чтобы поглотить Лью.

Бега випринов. Горбатые скелетоподобные твари, похожие на огромных гончих-альбиносов, казалось, скользили над грязной поверхностью дорожки. Ноздри-воздухозаборники раздувались, кожа масляно блестела. Они мчались и мчались вокруг зрителей, стоявших, затаив дыхание, в центре круга. Воздух был полон Силы: тысячи тринтов отчаянно метали команды своим фаворитам, прекрасно зная, что у мутантного виприна нет мозгов, чтобы их воспринять. И Кзанол, сидящий на одном из самых дорогих мест, сжимающий бледно-лиловую пластиковую веревочку, знающий, что от этой гонки зависит, будет ли он вести жизнь изыскателя или же смотрителя машин-уборщиков. Он уйдет отсюда или с коммерциалами в количестве, достаточном для приобретения корабля, или вообще без ничего.

Ларри отбросил воспоминания. Это был слишком поздний период жизни Кзанола. Он хотел вспомнить куда более раннее время. Но его мозг был словно затуманен, воспоминания тринта — размыты и трудноуловимы. Будучи Кзанолом-Гринбергом, он не имел проблем с памятью, а будучи Ларри, он нервничал из-за ускользающих воспоминаний.

Самым ранним из воспоминаний Кзанола, которое Ларри смог вызвать, была сцена с подсолнечниками.

У него кончились сигареты. Они могли лежать у пилота в кармане, но Ларри был не в состоянии до него дотянуться. И он был голоден — не ел уже десять часов. Гнал бы помог. Определенно помог бы, поскольку убил бы его за секунды. Ларри оторвал пуговицу от рубашки и положил в рот. Она была круглая и гладкая, очень похожая на гнал.

Посасывая ее, он позволил своему сознанию раствориться.

Три корабля опустились на обратной стороне того, что оставалось от Полумесяца Котта. Пилоты в кабинах неподвижно сидели и ждали инструкций, охваченные яростью и сознающие свое бессилие. В четвертом корабле… Пищевые усики Кзанола встали торчком, стоило ему приглядеться.

Как будто он зондировал собственные впечатления от крушения. Ярко горящий ветер, Вселенная, заполненная ревущим, терзающим пламенем и сокрушительными ударами.

Ладно, в Лью он вроде уже не нуждается. Кзанол включил дезинтегратор и зашагал дальше. Что-то ярко заблестело сквозь темную стену льда.

— Они не отвечают, — сказал Ллойд.

Постоянное торможение в один «же» заставляло Люка сутулиться. Слишком мало, слишком поздно… Пояс потерпел поражение.

Но потом Гарнер сказал, прищурившись:

— Они блефуют.

Мэсни обернулся к нему с немым вопросом.

— Точно. Они блефуют, Ллойд, — повторил Гарнер. — Глупо было бы поступить иначе. Мы дали им такой идеальный шанс! Как открыть четыре пики в пятикарточном стад-покере. Превосходная возможность заставить нас сражаться не с тем врагом.

— Но если бы они были захвачены, мы тоже получили бы в ответ только молчание.

Люк говорил отрывистыми фразами, находя объяснения.

— Правильно. В любом случае радио бы молчало. Но и наш ответ в любом случае был бы один: стрелять на поражение. Либо флот возвращается с усилителем, либо усилитель оказывается в руках инопланетянина, летящего завоевывать Землю. Так и так нам придется атаковать.

— Ты ведь знаешь, что это означает?

— Скажи мне.

— Нам придется первыми убить Этвуда и Курилку. И Андерсона.

— Ох-ох. Насчет Этвуда — правильно. Он никогда не позволит нам стрелять в своих друзей, даже если они превратились в рабов. Но мы можем надеяться, что Андерсон возьмет Курилку под контроль.

— Как у тебя с координацией движений?

— У меня?

Люк призадумался. Неуверенные, трясущиеся руки, неуклюжие пальцы, плохой контроль сфинктерных мышц. Последствия паралича.

— Ты снова прав. Курилка сделает из Андерсона фарш. — Гарнер шумно вздохнул. — Нам придется разнести оба корабля.

— Люк, обещай мне… — Мэсни выглядел как сама смерть. Он и так был пожилым человеком и какое-то время умирал с голоду. — Я хочу, чтобы ты дал клятву: как только мы разнюхаем, где усилитель мыслей, так сразу уничтожим его. Не захватим, Люк. Уничтожим!

— Хорошо, Ллойд. Я клянусь.

— Если попытаешься доставить его домой, я тебя убью. Я не шучу.

Его палец, слишком большой палец в слишком большом рту с маленькими игольчатыми зубами. Кзанол лежал на боку, просто комок плоти, и сосал свой палец, потому что был голоден. Он всегда будет голоден.

Вошел кто-то огромный, заслонив свет. Мать? Отец? Его рука дернулась, презрительно выдернув палец изо рта и больно оцарапав его о новые зубы. Он попытался поместить палец обратно, но тот больше не двигался. Кто-то могучий и массивный велел ему никогда так больше не делать. Он никогда больше так не делал.

Ментальной защиты тогда еще не было. Забавно, как врезалась в память эта картина раннего разочарования.

Еще что-то…

Комната полна гостей. Ему четыре тринтских года, и ему впервые позволили выйти в общество. Отец с гордостью показал его гостям. Но шум, телепатический шум, был слишком громким. Он сразу же стал стараться думать как все. Это его напугало. Произошло что-то ужасное. Струя темно-коричневого полужидкого вещества вырвалась из его рта и растеклась по стене. Он публично испражнился.

Гнев, режуще-красный гнев. Он вдруг потерял контроль над конечностями; он побежал, спотыкаясь, к двери. Гнев отца и собственный стыд — или стыд отца? Он не мог понять. Но это было больно, и он боролся с этим, закрыл для него свое сознание. Подобно задутому пламени исчез отец, исчезли гости, исчезло все. Он оказался один в пустом мире. Он остановился, перепуганный. Другие сознания вернулись.

Его отец был горд, горд! Маленький четырехлетний Кзанол уже обладал Силой!

Ларри состроил хищную ухмылку и встал. Его скафандр… в салоне, на одном из кресел. Он поднял скафандр, натянул и вышел наружу.

Кзанол дергал огромный блестящий предмет, пока не высвободил его изо льда. Штуковина напоминала уродливого великана, лежащего на боку.

Позади лед плотно забил тоннель, и тот, в сущности, стал воздухонепроницаемым. Тем лучше. Используя сжатый воздух собственного скафандра, Кзанол заполнил свою ледяную комнату. Он нахмурился, взглянув на указатели у себя на груди, и снял гермошлем.

Воздух был холодным и разреженным. Но зато не придется тащить шлем-усилитель до корабля. Можно надеть его здесь.

Кзанол глянул на лежащий скафандр и сообразил, что потребуется помощь, чтобы доставить его обратно. Кзанол направил свое Внимание к Ларри Гринбергу. И обнаружил пустоту.

Гринберг исчез.

Умер? Нет, Кзанол бы точно это почувствовал.

Нехорошо, просто очень нехорошо. Гринберг предупредил, что попытается ему помешать. Раб уже, наверное, в пути, и его ментальная защита в полном порядке. К счастью, усилитель его остановит. Он взял бы под контроль даже взрослого тринта.

Кзанол наклонился, чтобы перевернуть скафандр на лицо. Тот был не тяжелым, однако массивным. Но сдвинулся.

Шел снег. В разреженном воздухе снежинки сыпались, словно щебень, подброшенный взрывом. Снег падал с такой силой, что мог убить незащищенного человека. Упав, он слипался в плотный слой, приятно хрустевший под ногами.

К счастью, Гринбергу не нужно было смотреть по сторонам. Он ощущал, где находится Кзанол, и уверенно шел в том направлении. Его скафандр уступал кзаноловскому. Холод потихоньку просачивался в перчатки и сапоги. Но Ларри терпел и худшее в лыжных походах; тогда это ему нравилось.

Потом его мозг захлестнуло Силой. Тут же взметнулась ментальная защита. Волна мгновенно исчезла. Но теперь он не мог найти Кзанола. Тринт тоже установил ментальный щит. Ларри постоял в растерянности, потом зашагал дальше. При нем компас, так что кругами ходить не придется. Но Кзанол теперь знает о его приближении.

Постепенно в сознании всплыло остаточное изображение. Всеми своими чувствами: зрением, слухом, осязанием — и кинестетическими нервами он ощутил, что делал Кзанол в момент выброса Силы.

Он склонился над вторым скафандром.

Слишком поздно.

Ларри не мог бежать, скафандр для этого не был приспособлен. В приливе отчаяния он осмотрелся, потом, поскольку это никак не могло помочь, пошел дальше.

Идти. Стряхнуть лед с лицевого щитка и идти.

Идти, пока тебе не прикажут остановиться.

Полчаса спустя, через час после того, как Ларри покинул корабль, он заметил порошкообразный снег — легкий и пушистый, совсем не похожий на падающие ледяные пули. Следы раскопок Кзанола. Это послужит указателем.

Порошкообразный снежный покров все утолщался, пока вдруг не вырос в снежную гору. Попытавшись забраться на нее, Ларри съехал обратно в белом вихре. Но ему надо попасть туда! Когда Кзанол откроет скафандр, все будет кончено.

Он продолжал взбираться.

Ларри был уже на полпути к вершине, он почти изнемог, но тут склон зашевелился. Снег густо вылетал наружу и падал медленным фонтаном. Ларри поспешно съехал обратно, чтобы его не похоронило заживо.

Снег продолжал вылетать. Кзанол прокапывал себе лаз… Но почему он не надел шлем?

Фонтан стал выше. Частицы льда, замерзшие на высоте многих миль в сгоревшей и теперь остывающей атмосфере Плутона, пролетали насквозь и прилипали к скафандру Ларри. Ему приходилось двигаться, чтобы не очутиться в сплошном ледяном коконе. Теперь он весь был покрыт коркой полупрозрачного льда, растрескавшейся на сочленениях скафандра.

Внезапно он понял ответ. Губы растянулись в счастливой улыбке, и дельфинье чувство юмора весело всплыло на поверхность.

Кзанол выбрался из тоннеля и вытащил бесполезный запасной скафандр. Ему пришлось расчищать дорогу дезинтегратором, и взбираться на тридцатиградусный уклон, и волочить груз, равный собственному весу, находясь в скафандре, весившем почти столько же. Кзанол очень устал. Будь он человеком, заплакал бы.

Вид уходящего вниз склона его почти доконал. Пробираться через все это?.. Но он вздохнул и сбросил второй скафандр с холма. Посмотрел, как тот скатился к подножию и застыл, полузасыпанный. Затем Кзанол последовал за ним.

Снег падал все сильнее, сотни тысяч тонн свежеобразованной воды замерзали и сыпались; планета старалась восстановить равновесие при сорока градусах выше абсолютного нуля. Кзанол продвигался вслепую, ставя одну большую куриную ногу перед другой, при каждом шаге вздрагивая от сотрясения, держа сознание закрытым, потому что он помнил: Гринберг где-то поблизости. Разум отупел от усталости и чуждого холода.

Он уже был на полпути вниз, когда снег вздыбился перед ним наподобие гигантского тринта. У Кзанола перехватило дыхание, и он остановился. Фигура похлопала рукавицей по лицевому щитку, толстый лед раскололся и осыпался.

Гринберг! Кзанол поднял дезинтегратор.

Почти небрежно, с истинно дельфиньей улыбкой, Гринберг протянул руку и ткнул застывшим указательным пальцем в грудь Кзанола.

Одноместный корабль облетал Плутон слишком долго — целых тридцать четыре часа. Гарнер и Мэсни спали по очереди, чтобы следить за экраном телескопа и не прозевать актиническую полосу улетающего корабля. Переговоры между кораблями их флота почти не велись. Каждый разговор был серьезным испытанием, ибо все знали, что сражение очень близко, но никто не хотел даже намекнуть на такую возможность. Но вот одноместный корабль Лью даже при выключенном двигателе стал виден на экране телескопа. И Люк, наблюдая, хотя это была не его вахта, наблюдая, хотя он знал, что должен спать, наблюдая сквозь веки, уподобившиеся наждачной бумаге, наконец произнес магические слова:

— Они не блефуют.

— Откуда такой внезапный вывод?

— Никакого смысла, Ллойд. Тут хоть блефуй, хоть не блефуй, но флот должен был бы сняться с места, как только они нашли бы усилитель. Чем дольше они ждут, тем более уравниваются наши скорости, тем точнее будут наши стрелы. Они находятся внизу слишком долго. Их захватил инопланетянин.

— Я все время так и считал. Но почему он сам не улетел?

— На чем? На Плутоне только одноместные корабли. Он не может улететь. Он поджидает нас.

Проведенное совещание не только принесло облегчение, но и дало практические результаты. Одним из которых явилось то, что Вуди Этвуд провел тридцать часов, стоя в воздушном шлюзе «Иводзимы».

Почтительного расстояния в четыре миллиона миль вполне хватало для флота поясников. Гарнер решил, что оно достаточно и для них. Его корабль и еще один сделали остановку в космическом пространстве, сохраняя удобную тягу в один «же». Третий отправился своим путем и был теперь в нескольких сотнях миль над все еще покрытой облаками поверхностью.

— Странно, — сказал Курилка. — Как только ты решаешь, что одним из наших кораблей можно пожертвовать, это оказывается корабль Пояса.

— Ну, Старый Курилка, а каким кораблем воспользовался бы ты?

— Не путай меня своей логикой.

— Слушай, — произнес Мэсни.

По радио хотя и слабо, но вполне четко донесся то нарастающий, то затухающий вопль, словно от воздушной сирены.

— Это сигнал бедствия «Ленивой восьмерки», — сказал Андерсон.

Корабль номер шесть теперь стал роботом. Привод одноместного корабля управлялся с пульта «Хайнлайна». Андерсон включил двигатели ориентации и общий разгон, наблюдая на экране «Хайнлайна» сигнал от телескопа номера шесть. Разумеется, они должны были использовать одноместный корабль. Корабль Земли, рассчитанный на двоих, был бы как раз тем, в чем отчаянно нуждался инопланетянин.

— Ну что, опустим его?

— Давайте посмотрим, как там Лью, — сказал Вуди.

Андерсон направил одноместный корабль туда, где флагман обращался вокруг Плутона, выключил тягу и подогнал его поближе вспомогательными двигателями. Наконец он и четверо остальных увидели замерзшие, зазубренные края колпака над рубкой Лью. На металлическом крае виднелись следы жара. Лью был там — фигура в высоком тонком металлическом скафандре, — но он не двигался. Он был мертв или парализован.

— Сейчас мы ничего не сможем для него сделать, — сказал Курилка.

— Правильно, — согласился Люк. — Нет смысла откладывать самый страшный момент. Опускайте корабль.

Сигнал бедствия шел с поля, засыпанного нетронутым снегом.

Андерсон за всю свою жизнь так не трудился. Что-то постоянно бормоча под нос, он удерживал корабль неподвижно, в миле над местом, откуда шел сигнал, пока снег не вскипел, дав дорогу. На экране «Хайнлайна» появилась сначала мгла, потом густой туман. Он включил инфракрасный прожектор. Это помогло мало. Молодой Андерсон несколько раз выразился так, что даже Курилка поморщился. Внезапно Андерсон замолчал, и все пятеро наклонились, чтобы лучше видеть.

Изо льда появилось «Золотое кольцо».

Андерсон опустил одноместный корабль с предельной осторожностью. В момент посадки корабль загремел, как медный колокол. Картинка на экране затряслась.

В наступившем молчании через верхний шлюз «Золотого кольца» с трудом выбралась двуногая фигура. Она спустилась и двинулась к ним сквозь снег.

Свадебный корабль больше не был космолетом, но послужил хорошим местом для собраний и лазаретом. Особенно лазаретом, поскольку из десяти человек, сидевших вокруг стола для игры в кости, лишь двое были здоровы.

Ларри Гринберг, тащивший на каждом плече по тринтскому скафандру, вернулся к «Золотому кольцу» и обнаружил его почти захороненным во льду. Блестящая корка, покрывавшая верх корабля, была двадцати футов в толщину. Он смог проложить себе путь с помощью сварочного аппарата из комплекта инструментов скафандра, но к тому времени, как открыл шлюз, пальцы его рук и ног оказались обморожены. Почти три дня он ждал помощи. И был крайне разочарован, найдя номер шесть пустым, но смог передать сообщение, просто показав его наблюдателям через телескоп: «Все спокойно, спускайтесь».

Курилка Петропулос и Вуди Этвуд — только они пока были работоспособны — переместили парализованных поясников к «Золотому кольцу» на двухместных кораблях. Четверо пока могли только двигать глазами и разговаривать. Там, где из-под волдырей проглядывала кожа, руки, ноги и шея Лью казались поджаренными. Система охлаждения его скафандра не выдержала нескольких секунд погружения в раскаленный газ. Не будь газ столь разреженным, пластиковые соединители в системах охлаждения и подачи воздуха точно бы расплавились — о чем он будет снова и снова рассказывать годы спустя любознательным слушателям. Но это годы спустя. Потом остальные вспомнят, что все были одеты в скафандры, когда получили приказ разбить свои лобовые стекла, и что, если бы Курилка и Вуди не нашли их в таком виде, они бы все умерли от голода в своих кораблях.

А сейчас они в безопасности.

Гарнер и Андерсон уже почти вышли из искусственного паралича, который теперь проявлялся только в нарушениях координации.

— Итак, мы это сделали, — сказал Люк, с сияющей улыбкой глядя на всю компанию. — А я боялся, что Последняя война начнется на Плутоне.

— Я тоже, — произнес Лью, чуть невнятно выговаривая слова. — Мы боялись, что вы не поймете намека, когда мы были не в состоянии ответить. Вы могли решить, что это какая-то глупая уловка. — Он зажмурился, отбрасывая воспоминания. — Так что же делать с запасным скафандром?

Всеобщее внимание обратилось к нему. Собственно, с целью обсудить этот вопрос они тут и собрались.

— Нельзя допустить, чтобы его захватили земляне, — сказал Курилка. — Они могут его открыть. А у нас нет их замедлителя времени.

Не глядя на Люка, он добавил:

— Некоторые изобретения должны быть запрещены.

— Вы сможете соорудить замедлитель, проведя небольшое исследование, — сказал Гарнер, — так что…

— Сбросить скафандр на Юпитер, — посоветовал Мэсни. — Пристегнуть к корпусу «Хайнлайна», на котором полетим я и Вуди. Если мы оба вернемся живыми, вы будете знать, что он сброшен. Правильно?

— Правильно, — сказал Лью.

Гарнер кивнул. Остальные обдумали эту идею и нашли ее хорошей, несмотря на утрату знаний, которые будут захоронены вместе со скафандром. У Ларри Гринберга были и другие возражения, но он оставил их при себе.

— Все согласны? — Лью окинул взглядом салон. — Хорошо. Так в каком же из них усилитель?

Последовали две-три секунды растерянного молчания.

— В том сморщенном, с пустыми руками, — показал Гринберг.

Теперь все стало очевидным. Второй скафандр имел складки и выступы; конечности были искривлены; он выглядел просто как мешок. Но скафандр, который был Кзанолом…

Он лежал в углу салона, с согнутыми ногами и наполовину поднятым дезинтегратором. Даже в необычной форме рук и ног и в ничего не выражающем зеркале лица читались удивление и страх — вероятно, последние эмоции тринта. Еще должна быть ярость, ярость разочарования, которая овладела Кзанолом, когда он впервые увидел выцветшее пятно там, где ранее находился спасательный выключатель второго скафандра.

Гарнер выпил залпом порцию шампанского из запасов свадебного корабля.

— Итак, решено. Морская статуя отправится обратно на Выставку сравнительных культур ООН. Скафандр с сокровищами будет скинут на Юпитер. Полагаю, что на Солнце было бы надежнее, ну да черт с ним. Гринберг, а куда полетишь ты?

— Домой. А потом, думаю, на Джинкс.

На лице Ларри Гринберга появилась улыбка, какая-то кисло-сладкая, по мнению Гарнера, но он так и не догадался о ее значении.

— Теперь они не смогут отказать мне и Джуди. Я единственный человек во Вселенной, способный читать письменность брандашмыгов.

Мэсни тряхнул головой и расхохотался. Смех у него был рокочущий, неудержимый, заразительный, как болезнь.

— Только, Гринберг, лучше не читай их мысли. Если не будешь осторожен, в конце концов превратишься в целый космический зверинец.

Остальные тоже рассмеялись, и Ларри улыбался вместе с ними, хотя он один знал, насколько справедливы слова Мэсни.

Или Гарнер догадался? Старик смотрел на него очень странным взглядом. А ну как и правда Гарнер догадался, что два миллиарда лет назад Кзанол захватил с собой раба-ракарлива в качестве сувенира и игрушки?..

Глупости.

Так что только Ларри будет об этом знать. Скафандр мог бы спровоцировать войну. Сейчас управляемый термояд столь же обычен, как электрогенераторы полтора века назад, и любая война может стать самой последней. Скафандр полетит на Юпитер. С ним обречен отправиться и раб-ракарлив, на целую вечность похороненный в мертвом безмолвии стазиса.

Смог бы Ларри Гринберг пожертвовать невиновным разумным существом даже для такой цели? Ларри, плюс дельфин, плюс тринт вообще не сомневался.

«Просто раб, — прошептал Кзанол. — Маленький, глупый, уродливый, стоит от силы полкоммерциала».

«Не может защитить себя, — подумал Чарли. — У него и прав-то нет».

Ларри подумал, что Джуди не должна узнать об этом даже случайно, и перешел к более приятным мыслям.

«О чем он размышлял? — спросил себя Гарнер. — Впрочем, он уже оставил эту мысль; я могу больше не следить за ним. Но я бы душу отдал за умение читать сознание в течение часа. При условии, что я сам мог бы выбрать этот час».