Спускались ли завтракать

Мы поутру,

Домой ли шли полночью даже,

И ночью и днем,

И в дождь и в жару

Сидел он под лестницей нашей.

В изодранных тряпках,

Пятнистых, как тиф,

Весь в шрамах, вовеки не мывшись,

И четки вертел он,

Глаза закатив,

Совсем от земли

Отрешившись.

Какие виденья

Витали пред ним

И жили в таком человеке?

Он с пеной у губ,

Как святой пилигрим,

Сидел, как в преддверии Мекки.

И что-то, склонясь,

Бормотал он порой.

В расчесах лиловые ноги,

Когда мы к себе

Возвращались домой,

Плюясь, убирал он с дороги.

И мы говорили со злой простотой,

Не думая молвить худого:

— Ведь вот же сидит

У отеля святой,

Сидит — и не купишь такого!

Раз вместе спускались

Мы с другом одним,

Все тонкости знал он ислама,

Сидел наш святой,

Как всегда недвижим,

Глаза закативши упрямо.

И к небу был взор,

Как всегда, вознесен,

Молитвенно сложены лапы.

— Кто это? — спросили мы друга.

И он

Ответил: — Кто это? Гестапо!