I

К юго-востоку от Хэмпдена, близ извилистого ущелья реки Сэлмон, простирается цепь крутых, скалистых гор, не поддающихся отважным поселенцам. Ущелья там слишком глубоки, и слишком обрывисты их склоны – они пригодны лишь для сезонного выпаса скота. В последний раз, когда я посещал Хэмпден, известный как Адские Земли, он являлся частью заповедника Блю-Маунтин-Форест. Нет ни единой дороги, что связывала бы эту недоступную местность с внешним миром, и жители гор скажут вам, что она пожаловала сюда прямо со двора Его Сатанинского Величества. Существует поверье, что здесь обитают духи, – но никто не знает, какие именно. Местные не отваживаются заходить далеко в глубины таинственных гор, так как верят легендам индейцев Нез Пёрс[22], что бессчетными веками сторонились той земли: по их словам, там было место игрищ «гигантских злых духов из внешних миров». Эти наводящие на размышления легенды немало раззадорили мое любопытство.

Свою первую – и, слава богу, последнюю! – поездку в те горы я совершил летом 1938 года, когда жил в Хэмпдене вместе с Константином Теюнисом. Он трудился над монографией по египетской мифологии, и большую часть времени я проводил в одиночестве, несмотря на то что мы делили небольшой коттедж на Бикон-стрит, с видом на печально известный Дом Пирата, построенный Экзером Джонсом более шестидесяти лет назад.

Утро 23 июня застало меня шагающим среди странного вида гор, которые еще в семь утра казались ничем не примечательными. Я отошел примерно на семь миль к югу от Хэмпдена, прежде чем заметил нечто необычное. Взбираясь на травянистый гребень над особенно глубоким каньоном, я наткнулся на полосу земли, где не росли ни травы, ни кустарники. Она простиралась на юг, по горам и теснинам. Сперва я подумал, что это следы осеннего пожара, но, изучив почву, не обнаружил никаких его следов. Ближайшие косогоры и ущелья были обезображены и обожжены, будто гигантский факел уничтожил всю растительность. И все же это был не пожар…

Я ступил на жирную, черную землю, где не росла трава. Приближаясь к центральной части этой пустоши, я заметил, что вокруг стоит странная тишина. Молчали жаворонки, спрятались кролики, и даже насекомые, видимо, покинули это место. Взобравшись на пригорок повыше, я попытался понять, насколько далеко простирается эта необъяснимая бесплодная пустошь. А затем увидел одиноко стоящее дерево.

Оно росло на холме, что был немного выше прочих, и привлекало взгляд потому, что встретилось мне совершенно неожиданно. Я не видел ни одного дерева за много миль вокруг – неглубокие лощины поросли черемухой и боярышником, но взрослых деревьев не было. Странно было встретить его здесь, на гребне холма. Чтобы достичь его, мне пришлось перебраться через два крутых ущелья, и меня ожидало нечто непредвиденное. То была не ель, не сосна, не каркас[23]. За всю свою жизнь я не видел ничего подобного – и по сю пору не видел, чему безмерно рад!

Больше всего оно напоминало дуб. Его огромный, кривой ствол в обхвате достигал ярда, а мощные ветви росли всего в семи футах над землей. Округлые листья были удивительно похожи друг на друга размером и рисунком. Оно было словно написано маслом на холсте, но могу поклясться в том, что оно было настоящим. Я знаю, что оно было настоящим, невзирая на то что говорил Теюнис.

Помню, что, взглянув на солнце, я определил, что было около десяти утра, хоть я и не сверялся с часами. Стало теплей, и я отдохнул в гостеприимной тени гигантского дерева. У его подножия росла необычайно пышная трава – то был еще один отмеченный мною феномен, в сравнении с бесплодной землей, по которой я только что шел. Меня окружал непроходимый лабиринт гор, теснин и круч, хотя холм, на котором я находился, был много выше остальных на несколько миль вокруг. Обратив взгляд к востоку, я вскочил – столь сильным было мое удивление. Там, в голубой дымке, виднелись горы Биттеррут! В районе трехсот миль от Хэмпдена больше не было гор со снеговыми шапками, и я знал, что, находясь на этой высоте, вообще не должен был их видеть. Несколько минут я смотрел на это поразительное зрелище; затем меня сморил сон. Я улегся на высокой траве у подножия дерева, сняв фотоаппарат, шляпу, и расслабился, глядя в небо сквозь зелень листвы. Затем закрыл глаза.

Со мной начало происходить нечто странное – туманное, неясное видение явилось мне, как отблеск сна наяву, и ничто в нем не было знакомым. Мне виделось подобие великого храма у сочащегося моря, над которым в бледно-красном небе пылали три солнца. Этот гигантский склеп или храм был необычного цвета – неизвестного оттенка сине-фиолетового. Огромные твари летали в облачном небе, и мне чудилось хлопанье чешуйчатых крыл. Я приблизился к храму; передо мной разверзлась исполинская дверь. За ней был вихрь теней – порывистых, плотоядных, пытавшихся затянуть меня в кошмарный мрак. Кажется, я видел три горящих глаза в зыбучей пустоте за дверью и закричал, объятый смертным ужасом. Я знал, что там, в мерзкой глубине, таится неведомая разрушительная сила – порождение ада, что хуже всякой смерти. Я вновь испустил дикий крик, и видение померкло.

Передо мной были округлые листья и нормальное земное небо. Я с трудом поднялся. Дрожь охватила меня; холодный пот катился по лбу. Мной овладело безудержное желание бежать, бежать что есть сил, прочь от этого омерзительного дерева на холме – но, осознав абсурдность этого помысла, я вновь уселся, пытаясь собраться с мыслями. Еще никогда я не видел столь реалистичных снов – и столь ужасных. Что могло стать его причиной? Да, я читал кое-какие из книг Теюниса о Древнем Египте… Я вытер лоб и решил, что настала пора подкрепиться. Но есть мне не хотелось.

И тогда меня осенило. Я должен был сфотографировать дерево и показать Теюнису. Это бы вырвало его из пучины привычного безразличия. Быть может, стоило рассказать ему о своем сне… Я извлек фотоаппарат, сделал с полдюжины снимков дерева и снял местность так, как та виделась мне с высоты холма. Снял я и одну из блистающих снежных вершин. Эти фотографии должны были помочь мне, если я захочу вернуться… Убрав камеру, я вернулся к своей мягкой травяной перине. Было ли это место под сенью дерева напитано некими чужеродными чарами? Я чувствовал, что не хочу его покидать.

Я взглянул вверх, на странные округлые листья. Закрыл глаза. Ветви всколыхнул ветер; их шепот подействовал на меня, словно колыбельная, погрузив в безмятежное забытье. И вновь я увидел тусклое красное небо и три солнца. Три тени падали на землю! И снова мне явился тот исполинский храм. Я плыл по воздуху – бесплотный дух, познающий чудеса безумного, многомерного мира! Странные углы, под которыми сходились блоки храма, пугали меня, и я знал, что ни один смертный не видел его в самых диких снах. Вновь зев двери распахнулся передо мной, и меня поглотило черное, извивающееся облако. Впереди было бесконечное пространство. Мне не хватило бы слов, чтобы описать ту бездну, что открылась мне: темную, бездонную пропасть, кишащую безымянными обличьями и существами – бредовыми, горячечными, зыбкими, словно туманы Шамбалы.

Душа моя съежилась. Я был вне себя от страха. Я кричал и кричал, чувствуя, что скоро рассудок покинет меня. Во сне я бежал прочь, гонимый лихорадочным ужасом, не зная, кто меня преследует. Я покинул тот мерзкий храм и адскую бездну, сознавая, что мне предстоит вернуться, если не случится чудо.

Наконец, глаза мои распахнулись. Я был не у дерева. Я распростерся на каменистом склоне; одежда моя была смята, изорвана. Мои руки были в крови. Я встал, и меня пронзила боль. Место было мне знакомо – с этого гребня мне впервые открылась сожженная земля! Должно быть, я несколько миль прошагал в беспамятстве! Я был рад тому, что не вижу дерево. Мои брюки были порваны на коленях – какую-то часть пути я передвигался ползком.

Я посмотрел на солнце. Полдень давно миновал. Где же я был? Я схватился за часы. Они стояли, показывая 10:34.

II

– Так у тебя есть фотографии? – протянул Теюнис. Мы завтракали; его серые глаза смотрели прямо на меня. Три дня прошло с тех пор, как я вернулся из Адских Земель. Он посмеялся над моим рассказом о том сне, что я видел под деревом.

– Да, – ответил я. – Напечатали вчера вечером. Я их еще не смотрел. Изучи их как следует, если вообще что-то получилось. Может быть, тогда ты передумаешь.

Улыбаясь, Теюнис потягивал кофе. Я протянул ему запечатанный конверт; он сломал печать и достал фотографии. Едва он взглянул на первую, как улыбка сошла с его львиного лица. Он затушил сигарету.

– Бог мой, старина, ты только погляди! – я перехватил глянцевый прямоугольник. Это был первый из снимков, сделанный мной с расстояния порядка пятидесяти футов. Я не понимал, что так взволновало Теюниса. Вот оно – дерзко стоит на холме, а у его корней – густая трава, где я отдыхал, и снежные вершины гор виднеются вдали.

– Смотри, – вскричал я, – вот доказательство того, что…

– Нет, ты смотри! – оборвал меня Теюнис. – Тени… Каждый куст, каждый камень, само дерево – у всех по три тени!

Он был прав. Под деревом нелепым веером друг на друга накладывались три его тени. Внезапно я понял, что в фотографии есть нечто неправильное, противоречивое. Листья на ветвях были чересчур пышными для творения природы, а раздутый, искореженный ствол вызывал отвращение. Теюнис швырнул фотографию на стол.

– Что-то не так, – пробормотал я. – Тогда дерево не казалось мне таким мерзким…

– Уверен? – проскрипел Теюнис. – Ты много чего мог заметить, только это не попало в кадр.

– Но на фотографии видно больше, чем я видел своими глазами!

– То-то и оно. Есть в этом ландшафте нечто несообразное, а что именно – не могу понять. Это дерево… оно вне пределов моего понимания. Слишком уж оно смутное, неясное, слишком ненастоящее, чтобы быть реальным! – Он нервно забарабанил пальцами по столу, вновь схватил конверт и быстро просмотрел оставшиеся фотографии.

Я поднял со стола отброшенную им фотографию, разглядывая каждую мелочь, и ощутил тень странной неуверенности и отчужденности. Все цветы и сорняки смотрели порознь, а трава росла самым невероятным образом. Дерево казалось тусклым, подернутым пеленой; черты его были едва различимы, но я обратил внимание на гигантские ветви и полусогнутые стебли цветов, вот-вот готовых упасть, но не падавших. И эти множественные, перекрещивающиеся тени… Все они не давали мне покоя, будучи слишком длинными или, наоборот, короче, чем стебли, и у смотрящего на них складывалось впечатление ненормальности происходящего. Не помню, чтобы та местность так поразила меня в тот день. Она вызывала ощущение чего-то мрачного, хорошо знакомого; глумливо намекала на нечто реальное, но столь же далекое, как звезды за пределами галактики.

Теюнис вернулся к реальности.

– Кажется, ты упоминал, что в твоем диком сне было три солнца?

Я кивнул; его слова привели меня в искреннее замешательство. Внезапно меня озарило. Я вновь взглянул на фото, и мои пальцы слегка задрожали. Мой сон, ну конечно!

– Остальные такие же, как эта, – сказал Теюнис. – Все та же неопределенность, те же намеки. Возможно, я смогу уловить дух этого места при свете дня, но слишком уж… Может быть, позже, если буду смотреть достаточно долго.

Какое-то время мы сидели молча. Вдруг у меня возникла идея, порожденная необъяснимым желанием вновь увидеть то дерево.

– Как насчет прогулки? Думаю, весь путь туда займет у нас полдня.

– Тебе не стоит идти, – задумчиво ответил Теюнис. – Да и вряд ли ты смог бы найти то место снова, даже если бы захотел.

– Чушь. Фотографии нам помогут…

– А ты видел на них хоть какие-то приметы?

Воистину, его наблюдательность поражала. Я снова как следует изучил снимки и признал, что таковых не было.

Теюнис бормотал себе под нос, жадно затягиваясь сигаретой:

– Совершенно нормальная, ну, или почти нормальная, фотография местности, словно явившейся из ниоткуда. Увидеть горы на такой высоте… невероятно! Погоди-ка…

Он вскочил с кресла, как раненый зверь, и выбежал из комнаты. Я слышал, как он рылся в нашей импровизированной библиотеке, ругаясь на чем свет стоит. Вскоре он возник на пороге комнаты, держа в руках старинный том в кожаном переплете. Он благоговейно открыл его и принялся изучать странные символы.

– Что это за книга? – спросил я.

– Ранний английский перевод «Хроники Ната», написанной Рудольфом Йерглером, немецким мистиком и алхимиком, черпавшим знания из трудов Гермеса Трисмегиста, древнего египетского мага. Этот отрывок может показаться тебе интересным и помочь понять, насколько то, с чем мы столкнулись, далеко от привычной нам природы. Слушай:

Я с изумлением уставился на умолкшего Теюниса. Наконец, он вновь заговорил:

– Что ж, Сингл, полагаю, что теперь ты можешь связать все воедино. Нет нужды углубляться в древние знания, но стоит сказать, что, судя по старинным преданиям, настал тот самый «Год Черного Козла», когда ужасные создания из бездны, что лежит вне нашего мира, посещают Землю, принося бессчетные беды. Мы не знаем, как они проявят себя, но есть повод думать, что эти странные видения и галлюцинации напрямую связаны с ними. Не нравится мне то, с чем ты столкнулся, как и эти фотографии. Думаю, что дело серьезное, и лучше бы тебе поостеречься. А мне стоит попробовать сделать так, как завещал старина Йерглер – взглянуть на все своими глазами. К счастью, тот камень, о котором он говорил, объявился вновь, и я знаю, где его найти. Нам стоит рассмотреть фотографии с его помощью. Он напоминает линзу или призму, но его нельзя использовать для того, чтобы делать снимки. Человек, обладающий особенно острым восприятием, может заглянуть в него и зарисовать увиденное. Это небезопасно, и видящий может повредиться умом, так как истинный облик тени не из приятных – подобному не место на Земле. Впрочем, бездействие куда как опаснее. Тебе же, если ты дорожишь своей жизнью и душевным здоровьем, стоит держаться подальше и от холма, и от той твари, что скрывается под личиной стоящего там дерева.

Его слова совершенно сбили меня с толку.

– Но как среди нас могут жить существа из внешнего мира? Откуда мы знаем, что они вообще существуют? – вскричал я.

– Ты мыслишь ничтожными земными категориями, – усмехнулся Теюнис. – Уж не думаешь ли ты, что наш мирок есть мерило вселенной? Прямо у нас под носом обитают немыслимые создания. Современная наука раздвигает границы непознанного, доказывая, что оккультное знание недалеко от истины.

Внезапно мной овладело желание никогда больше не смотреть на ту фотографию; мне захотелось ее уничтожить и бежать куда глаза глядят. То, что предлагал Теюнис, выходило за пределы разумного. Скованный неземным ужасом, влекомый прочь от жуткой фотографии, я дрожал всем телом, страшась узнать, что она скрывает.

Я бросил взгляд на своего друга, склонившегося над древним фолиантом; на лице его застыло странное выражение. Он выпрямился в кресле.

– На сегодня хватит. Меня утомили бесконечные догадки и вопросы. Нужно пойти в музей, забрать оттуда камень и сделать то, что должно.

– Как скажешь. Отправишься в Кройдон?

Он кивнул.

– Значит, мы оба едем домой, – решительно подытожил я.

III

Нет нужды перечислять все, что случилось в последующие две недели. В те дни я был одержим безостановочной, изнуряющей борьбой между желанием вернуться к таинственному дереву, навевавшему сны, жаждой освободиться от него и лихорадочным страхом перед ним и всем, что было с ним связано. Тому, что я туда не вернулся, я обязан скорее воле случая, нежели собственной воле. Я знал, что Теюнис с недюжинным усердием взялся за расследование, тайно отправившись куда-то на автомобиле, и вернулся при весьма туманных обстоятельствах. В наших беседах по телефону он намекал, что позаимствовал загадочный, древнейший объект, упоминавшийся в старинной хронике под именем «Камня», и пытался использовать его при изучении оставленных мною фотографий. Он что-то говорил о «рефракции», «поляризации» и «неизвестных пространственно-временных плоскостях», давая понять, что трудится над созданием подобия камеры-обскуры для исследования удивительных снимков с помощью камня.

На шестнадцатый день я получил тревожный звонок из кройдонской больницы. Теюнис находился там и безотлагательно желал меня видеть. Он перенес некоего рода припадок: друзья обнаружили его лежащим ничком на полу дома в бессознательном состоянии, незадолго до того услышав жуткие, агональные крики. Он все еще был слаб и беспомощен, но пришел в чувство и горел желанием чем-то поделиться со мной, а также поручить мне некое важное задание. Больше мне ничего не сказали, и уже через полчаса я был у постели друга, пораженный тем, как скоро волнения и тревоги исказили его черты. Первым делом он попросил удалиться медицинских сестер, чтобы мы могли поговорить с глазу на глаз.

– Сингл, я видел его! – проговорил он надорванным, хриплым голосом. – Ты должен уничтожить все фотографии – все до единой. Я отправил тварь обратно, сумев увидеть ее, но от фотографий лучше избавиться. Это дерево исчезло с того холма, по крайней мере, до тех пор, пока вновь не придет Год Черного Козла. Теперь ты в безопасности – ты и весь род людской.

Он помолчал, переведя дыхание, и продолжил:

– Вынь Камень из аппарата, положи его в сейф – комбинация тебе известна. Он должен вернуться туда, где был – настанет время, когда он вновь понадобится, чтобы спасти мир. Пока меня отсюда не выпускают, но мне будет спокойнее, если я буду знать, что он в надежных руках. Не вздумай глядеть в аппарат, иначе с тобой случится то же, что случилось со мной. Сожги эти чертовы фотографии – ту, что в ящике, и остальные тоже.

Силы покинули Теюниса, и сестры попросили меня уйти. Он откинулся на подушки и закрыл глаза.

Еще через полчаса я был у него дома, с удивлением взирая на длинный черный ящик, стоявший на библиотечном столике, и опрокинутое кресло рядом с ним. Повсюду валялись бумаги, что разметал ветер, дувший в распахнутое окно; рядом с ящиком лежал конверт с моими снимками, при виде которого мне стало дурно. Лишь мгновение ушло на то, чтобы изучить ящик и вытащить с одного конца первую фотографию дерева, а с другого – необычный кристалл цвета янтаря, ограненный столь странным образом, что определить его происхождение не представлялось возможным. Кристалл отозвался во мне теплом, подобным электрическому разряду, и я не без труда упрятал его в настенный сейф Теюниса. Прикоснувшись к фотографии, я едва не лишился самообладания. Даже спрятав ее в конверт, где лежали остальные снимки, я жаждал сохранить ее, пожирать ее глазами, бежать туда, на холм, где стоял изображенный на ней объект. Память мою терзали мысли о странном сплетении линий и деталей, накладывающихся друг на друга картин и том, что таилось за полузнакомыми образами. Но вмешательство здравого смысла дало мне силы и мужество справиться с неопределенностью и страхом; я поспешно разжег огонь в камине и наблюдал за тем, как загадочный конверт сгорает дотла. Я почувствовал, что землю миновала ужасная участь, которой и я сам едва сумел избежать, – и ее чудовищности ничуть не умаляло то, что природа ее оставалась для меня загадкой.

О том, что стало причиной колоссального потрясения, пережитого Теюнисом, я могу лишь догадываться, но малодушно гоню эти мысли прочь. Стоит отметить, что у меня не было ни малейшего желания смотреть в аппарат до того, как я извлек оттуда камень и фотографию. Я был уверен в том, что образ, открывшийся благодаря магии и преломляющей силе древнего кристалла, не был предназначен для глаз простого смертного. Что бы это ни было – я побывал с ним рядом, и воля моя полностью подчинилась тому, что таилось на том далеком холме, приняв обличье дерева среди чуждого ландшафта. Не хочу знать, от чего я бежал в тот день.

Если бы не мое любопытство, как крепок был бы мой ночной сон! Перед тем как покинуть комнату, я задержал взгляд на листах бумаги, разбросанных на столе, возле черного ящика. Все были пусты, и лишь на одном был некий грубый карандашный набросок. Вдруг я вспомнил о том, что Теюнис упоминал возможность зарисовать тот ужас, что откроется благодаря камню, и вознамерился уйти, но, движимый любознательностью, поборол голос разума. Я украдкой взглянул на рисунок, отметив поспешные, дрожащие линии и то, что он не закончен – помешал ужасный припадок, пережитый художником. Затем, в пылу упрямой смелости, я пристально вгляделся в черный, запретный образ и лишился чувств.

Я неспособен полностью передать то, что увидел. Спустя какое-то время я пришел в чувство и, немедля швырнув листок в догорающий огонь, побрел домой по тихим улицам. Благодарю Бога за то, что не взглянул на снимок сквозь кристалл, и горячо молю его о том, чтобы забыть ужасающую тень того, что довелось увидеть Теюнису. С тех пор я не вполне владею собой. Мне кажется, что даже самые безобидные явления таят в себе неявные, двусмысленные намеки на нечто безымянное, богохульное, что скрывается за ними, маскируя их истинную сущность. И все же набросок был столь скудным и так слабо передавал то, что пришлось увидеть Теюнису, судя по его осторожным намекам впоследствии!

На нем были изображены лишь основные детали. Большую часть его занимало облако чужеродных испарений. Все, что могло показаться знакомым, было частью смутного, неизвестного, неземного ландшафта и лежало за пределами человеческого восприятия – о его бесконечной враждебности, чудовищности и омерзительности можно было лишь догадываться. Там, где я видел кривое, полуразумное дерево, было изображение искореженной, ужасной руки или когтя с безобразно раздутыми пальцами или щупальцами, тянувшимися к чему-то, лежавшему на земле, или в направлении смотрящего. Прямо под скрюченными, разбухшими пальцами среди травы виднелся участок, повторявший форму лежащего человеческого тела. Но набросок был слишком небрежным, чтобы я мог верить увиденному.

1934