Лишь одного из нас, похоже, не страшат и самые зловещие таро, он даже, кажется, накоротке с Тринадцатым Арканом. И поскольку этот крепкий малый чрезвычайно схож с Пажом Посохов, а карты он выкладывает так, будто исполняет свой тяжелый повседневный труд, следя за тем, чтобы прямоугольники ложились на равном расстоянии друг от друга и ряды их разделяли ровные дорожки, то естественно предположить, что деревяшка, о которую опирается он на рисунке, — рукоять лопаты, погруженной в землю, а человек этот — могильщик.
Освещаемые слабым светом карты рисуют ночной пейзаж: Чаши формою напоминают урны, саркофаги и гробницы среди зарослей крапивы, Мечи звенят как заступы или лопаты, ударяясь о свинцовые крышки, Посохи чернеют наподобие покосившихся крестов, Динарии мерцают как блуждающие огоньки. Стоит выйти из-за облака Луне, как поднимают вой шакалы, остервенело разрывающие землю у могил, оспаривая свои разложившиеся яства у тарантулов и скорпионов.
На фоне этого ночного пейзажа можем мы представить короля, который нерешительно ступает, сопровождаемый своим шутом или придворным карликом (тут у нас как раз имеются Король Мечей с Безумцем), и предположить их разговор, который долетает до могильщика. Что ищет в таком месте в этот час король? Королева Чаш подсказывает нам, что движется он по стопам своей жены, — шут видел, как она украдкой вышла из дворца, и полушутя-полусерьезно убедил монарха выследить ее. Этот склочный карлик заподозрил здесь Любовную интрижку, но король уверен: все, что делает его супруга, может быть представлено при свете Солнца: много где приходится бывать ей потому, что помощи ее ждут брошенные дети.
Король — прирожденный оптимист: все в его державе к лучшему, Динарии удачно вкладываются и активно обращаются, щедрым клиентам, мучимым веселой жаждой, подносятся Чаши вина, Колесо громадного механизма вращается само собою день и ночь. Правосудие сурово и разумно — в соответствии с представленным на карте ликом, напоминающим застывшее лицо служащей в окошке. Построенный им город многогранен как кристалл или Туз Чаш, ажурен от окон схожих с теркой небоскребов, пронзаем вверх — вниз лифтами, увенчан виадуками, небедными автостоянками, подрыт светозарным муравейником подземных автострад, это город, возносящий свои шпили выше облаков, а темные крылья миазмов хоронящий в своих недрах, чтоб не затемняли витражей и хромированных металлов.
Шут же всякий раз, как открывает рот, промеж ужимок и острот сеет сплетни и хулу, рождающие подозрения и тревоги: послушать его, так огромный механизм движим адскими зверями, а виднеющиеся из-под града-чаши крылья — свидетельство того, что изнутри ему грозят интриги. Король вынужден подыгрывать — ведь затем и держит он безумца, чтобы тот ему перечил и высмеивал его. Согласно мудрому старинному обычаю, придворный безумец, скоморох или поэт низвергает и осмеивает ценности, лежащие в основе власти суверена, демонстрируя ему: изнанка прямой линии — кривая, готового изделия — хаос несовместимых элементов, а гладкой речи — пустая трескотня. И все же временами эти колкости внушают королю неясное беспокойство — конечно, также предусмотренное, даже гарантированное соглашением меж королем и скоморохом, однако все равно немного беспокоящее государя — не только потому, что именно таков был уговор, но и потому, что ему и вправду неспокойно.
Ибо привел безумец короля в тот самый лес, где все мы заблудились.
— Не знал я, что в моей державе есть еще такие густые леса, — заметил, видимо, монарх. — Как не порадоваться, ведь болтают, будто деспот я, даже листьям не даю спокойно выделять сквозь поры кислород и превращать свет солнца в их зеленый сок.
В ответ безумец:
— Я бы так не радовался, Государь. Лес отбрасывает тени не за пределы просвещенной метрополии, а внутрь ее — в умы твоих сознательных, усердных подданных.
— Ты намекаешь, безумец, будто бы мне что-то неподвластно?
— Поглядим.
Лесная чаща уступает место рощице с аллеями, отгороженными свежевырытой землей, прямоугольным ямам, чему-то белеющему в земле наподобие грибов. С ужасом узнаём мы из Тринадцатой Таро, что подлесок удобряется свежими трупами и оголенными костями.
— Ты куда меня привел, безумец? Это кладбище!
А шут, указывая на беспозвоночных, которые пасутся на могилах:
— Здесь правит более могущественный суверен, чем ты, — Его Величество Червяк!
— Не видел я в своих владениях мёста, где царил бы подобный беспорядок! Что за олух ведает этим делом?
— Я к вашим услугам, Государь. — Настал черед могильщика выйти на сцену и произнести свою тираду. — Отгоняя от себя мысли о смерти, горожане зарывают трупы здесь, подалее от глаз. Но отгоняй не отгоняй — они снова вспоминают о ней и хотят проверить, надежно ли зарыты мертвецы и впрямь ли они так уж непохожи на живых, ведь иначе живые не могут быть уверены, что живы, верно? В общем, то закапывай, то вырывай, вытаскивай, а после снова хорони — дел у меня хватает! — И могильщик, поплевав на руки, вновь взялся за лопату.
Наше внимание привлекает другая карта, которая, похоже, предпочла бы не бросаться в глаза, — Папесса, — и мы указываем на нее рассказчику движением, наверно сообразным обращенному к могильщику вопросу короля, который замечает женскую фигуру в монашеском плаще и капюшоне, сидящую на корточках среди захоронений:
— Что это там за старуха роется в могиле?
— Избави бог, здесь ночью бродят скверные бабенки, — верно, отвечает могильщик, осеняя себя крестом. — Чернокнижницы, поднаторевшие в приготовлении зелий, выискивают, что им надобно для ворожбы.
— Давай следить за ней.
— Только не я, мой повелитель! — Тут шут, наверно, содрогнувшись, отступил назад. — И вас молю, подальше от ведуний!
— Но я должен знать, насколько в моих землях еще живы предрассудки! — Что король не сдастся, нет сомнения; вот он шагает за могильщиком.
На Аркане под названием Звезды мы видим женщину, совлекшую с себя монашеское облачение. Она вовсе не стара, она красива, она обнажена. В лунном свете, при мерцании звезд обнаруживается: ночная посетительница кладбища очень схожа с королевой. Сперва король узнаёт тело супруги, ее нежные груди — как две груши, покатые плечи, крепкие бедра и большой живот; когда же она поднимает голову и открывается ее лицо в обрамлении тяжелой массы распущенных волос, мы тоже разеваем рты от изумления: если б не сосредоточенное выражение, какого не передают парадные портреты, она была бы вылитая королева.
— Как смеют эти гнусные колдуньи оборачиваться благородными влиятельными дамами? — должно быть, так и не иначе отреагировал король, который, дабы отвести любые подозрения от своей жены, готов признать за ведьмами кое-какие сверхъестественные способности, включая умение обернуться тем, кем им угодно. Другое, более правдоподобное объяснение («Моя бедная супруга стала от переутомления сомнамбулой!») он, должно быть, сразу же отверг, увидев, как усердно эта предполагаемая сомнамбула, стоя на коленях у края могилы, орошает землю неизвестными составами. (Если только в руках у нее не искрящие кислородно-водородные горелки — чтобы распаять свинцовый гроб.)
Так или иначе, речь идет о вскрытии могилы — эта сцена была предсказана другой таро на Судный день в конце времен, но приближена усилиями хрупкой женщины. С помощью веревки и Двух Посохов ведьма достает из ямы тело Подвешенного за ноги. Это весьма недурно сохранившийся покойник, бледное лицо которого обрамлено свисающей вниз густой иссиня-черной шевелюрой, глаза вытаращены, как у умерших неестественною смертью, сжатые губы скрывают острые длинные клыки, которые колдунья обнажает ласковым движением.
Сколь ни ужасно это зрелище, от нас не может ускользнуть одна подробность: если ведьма как две капли схожа с королевой, то покойник — вылитый король. Не замечает этого лишь сам монарх, компрометирующий себя невольным восклицанием:
— Ведьма… кровопийца… неверная! — Стало быть, он признаёт, что ведьма и его жена — одна и та же личность? Или думает, что, приняв облик королевы, та берет на себя и ее обязанности? Возможно, он утешился б, узнав, что супруга изменяет ему с его Doppelganger[7], но никто не смеет сказать ему об этом.
В глубине могилы происходит нечто неприличное: ведьма приникает к мертвецу, как курица, сидящая на яйцах, он садится, выпрямляясь как Туз Посохов, и, наподобие Пажа Чаш, поднимает кубок, поднесенный ему ведьмой; как в Двух Чашах, они чокаются, сдвинув кубки, полные свежей алой крови.
— Стало быть, мое стерильное металлическое королевство превратилось в пастбище вампиров, этой мерзостной кровавой секты! — наверно, что-то в этом духе выкрикнул король, чьи волосы, встав, прядь за прядью, дыбом, опускаются уже седыми. Столица, которую он всегда считал компактной и прозрачной, как чаша, вырезанная из горного хрусталя, оказывается разъеденной и ноздреватой, словно старая пробка, кое-как заткнувшая дыру в сырой, зловонной переборке, за которой — царство мертвых.
— Знай, — объяснение может исходить лишь от могильщика, — что эта ведьма в ночи солнцестояния и равноденствия ходит на могилу мужа, ею же убитого, выкапывает его из земли, оживляет, напоив кровью из своих вен, и совокупляется с ним среди грандиозного шабаша тел обоего пола, которые питают чужой кровью свои изношенные жилы и распаляют похоть своих извращеных срамных частей.
На двух таро представлены два варианта этого кощунственного ритуала, столь несхожие, что они могут показаться творениями двух разных рук: на первом, грубоватом, предстает поганая тварь с атрибутами мужчины, женщины и летучей мыши, названная Дьяволом; другая, в фестонах и гирляндах, восславляет полным ликованья танцем обнаженной чародейки или нимфы примиренье земных сил с небесными как символ целостности Мира. (Впрочем, обе карты мог выгравировать один и тот человек, тайный приверженец ночного культа, набросавший резкими штрихами жупел Дьявола в насмешку над невежеством инквизиторов и заклинателей злых духов и не поскупившийся на украшения, аллегорически изображая свою тайную веру.)
— Скажите, добрый человек, как я могу избавить свои владения от этого проклятья? — видимо, спросил король и тотчас же, охваченный воинственным порывом (Мечи всегда готовы послужить ему напоминанием, что соотношение сил, как прежде, в его пользу), наверно, предложил: — А не пустить ли в ход мне свое войско, привычное к обходным и подавляющим маневрам, умеющее разорять дотла, жечь, грабить, стирать с лица земли, чтоб ни осталось ни травинки, ни листка на ветке, ни живой души…
— Не стоит, Государь, — перебивает его могильщик, за множество ночей на кладбище чего только не навидавшийся. — Едва Шабаш озарится первыми рассветными лучами, как все ведьмы и вампиры, инкубы и суккубы обращаются в бегство[8], оборачиваясь кто совою, кто летучей мышью, кто еще каким-то рукокрылым. И при этом, как я замечал, они лишаются своей неуязвимости. Вот тогда мы и поймаем колдунью в нашу тайную ловушку.
— Надеюсь, так оно и будет, добрый человек. Тогда за дело!
Все происходит как и замышлял могильщик — по крайней мере, так мы заключаем из того, что королевская рука задерживается у таинственного Аркана Колесо, который может означать как хоровод зооморфных призраков, так и ловушку, сделанную из подручных материалов (куда ведьма угодила в виде увенчанной короной отвратительной летучей мыши вместе с парочкой лемуров[9] — ее суккубов, бегающих на месте в вертушке, из которой нет выхода), а может — пусковую установку, с помощью которой король собрался запустить адских тварей на орбиту, чтобы навек избавить от них поле земного притяжения, в пределах какового что ни бросишь в воздух, все вновь падает на голову, а то и навек отправить их на пустоши Луны, которая с незапамятных времен управляет позывами ликантропов[10], размножением комаров, менструациями и при этом полагает, будто остается чистой, неоскверненной, непорочной. Рассказчик беспокойно озирает кривую, описывающую Два Динария, словно вглядывается в траекторию полета от Земли к Луне — единственный пришедший ему в голову путь полного удаления всего неподобающего с горизонта при условии, что Селена, утратившая статус божества, смирится с положением небесной свалки.
Все сотрясается. Ночь разрывает молния над лесом, в той стороне, где находится залитый светом город, который тут же исчезает во тьме, как будто бы разряд ударил в королевский замок, обезглавив упиравшуюся в небо Башню, или перегорели пробки от перепада напряжения в слишком перегруженных цепях Большой Централи.
«Замыкание коротко, мрак долог» — такая зловещая пословица приходит в голову могильщику и всем нам, вообразившим инженеров (Аркан Номер Один — Маг), занятых демонтажом большого Механического Мозга в надежде обнаружить сбой в нагромождении колесиков, шестеренок, электродов и тому подобной всячины.
Тем же таро в этом рассказе можно приписать и разные иные смыслы; рука рассказчика, поколебавшись, вновь указывает на Башню и Подвешенного, словно приглашая нас узнать в нечетких фото, опубликованных вечернею газетой, моментальные снимки ужасающего происшествия: женщина летит с огромной высоты меж небоскребов. На первой карте падение ясно обозначено взмахами рук, откинутою юбкой и двойным — чтоб передать вращение — изображением фигуры; вторая карта объясняет причину аварии в электрической сети: тело, прежде чем удариться о землю, запуталось ногами в проводах.
Так что мы можем мысленно представить, как Безумец, запыхавшись, сообщает о драме Королю:
— Королева! Королева! Вдруг раз — и вниз! Аж раскалилась вся! Как метеоры, знаешь? Хотела взлететь! Ан лапы-то привязаны! И полетела головою вниз! Запуталась в проводах и повисла! А ток — через нее! Брыкается, трещит, бьет крыльями! И протянула ноги, свои королевские ножки, наша дорогая Государыня! Висит теперь оцепенелая…
Поднялась сумятица.
— Королева приказала долго жить! Наша добрая Государыня! С балкона бросилась! Это король убил ее! Мы отомстим! — Со всех сторон торопится народ — и пешим ходом, и верхом, — с Мечами, Посохами и Щитами, расставляют Чаши с отравленною кровью для приманки.
— Это вампиры! Королевство во власти кровопийц! Король — вампир! Хватай его!..