Не было еще четырех часов утра, когда на даче Сталина зазвонил телефон. Дежурный охраны не снимал трубку очень долго. Подняв ее, он услышал повелительный голос:

– Говорит генерал Жуков. Соедините меня с товарищем Сталиным!

– Движения нет, – голос дежурного звучал сонно. Такая фраза означала обыкновенно, что Сталин спит и беспокоить его нельзя.

Но Жуков был нетерпелив и настойчив:

– Немедленно соедините меня с товарищем Сталиным!

Через несколько минут к аппарату подошел Сталин. Доклад он выслушал молча: немецкая авиация атаковала наши города на западе. Начальник Генштаба закончил доклад, но Сталин молчал; Жуков слышал только его дыхание.

– Вы меня слышите, товарищ Сталин?

После длительного молчания Сталин спросил:

– Где Тимошенко?

– Разговаривает по ВЧ с Киевским округом.

– Поезжайте вместе в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы оповестил членов Политбюро…

В половине пятого утра все собрались в кабинете Сталина. Стало уже известно, что и на сухопутных участках границы фашистские войска начали боевые действия. Сталин, сидевший за столом, был бледен. По словам Жукова, он выглядел несколько подавленно; это был единственный раз, когда Жукову привелось увидеть его таким.

– Надо звонить в германское посольство, – сказал Сталин. Видимо, мысль о возможности дипломатических переговоров все еще не оставляла его.

Когда речь заходит о трагических событиях лета и осени 1941 года, слышатся голоса: того-то и того-то не было бы, не могло бы быть, если бы сделано было то-то и то-то, если бы не просмотрели, учли, догадались и т. д., и т. п. В подтверждение своей мысли общевойсковой командир всегда может привести примеры упущений в тактической подготовке войск, танкист станет говорить об отсутствии в частях новейших машин, авиатор – о неудачном расположении аэродромов, разведчик – о недооценке агентурных данных… Взятые в отдельности, такие суждения могут быть совершенно справедливыми (хотя они всегда требуют проверки), но если их собрать вместе, выстроить в один ряд и не сопоставить со свидетельствующими об обратном, то у неподготовленного читателя, даже помимо воли автора, возникнет крайне несправедливое заключение: ни страна, ни армия, ни руководство не готовились и не были готовы к войне.

Это суждение пристрастно. Готовились. Дело в ином.

При оценке происшедшего в начале войны надо исходить в первую очередь из того, что армия фашистской Германии, как это ни тяжело и ни прискорбно ныне сознавать, просто-напросто была сильнее Красной Армии, опытнее, искуснее во многих отношениях. Это – непреложный факт, именно он является главной объективной причиной наших неуспехов в начальный период войны.

Кто же виноват в происшедшем в июне 1941 года? Однозначного ответа, по нашему мнению, нет и быть не может; основной же причиной поражений Красной Армии, повторяем, было то, что она на тот момент была слабее, менее организованна и не столь опытна, как армия фашистской Германии. Если же непременно добиваться определения вины конкретных лиц, то мы склонны присоединиться к мнению маршала Василевского: «Полагаю, что Сталин не один несет ответственность перед Родиной за крайне неудачное развитие войны в первые ее месяцы. Эта ответственность лежит и на других. Пусть в меньшей мере, но ее несут нарком обороны и руководящие лица Генерального штаба того времени. Они в силу своего высокого положения и ответственности за состояние Вооруженных Сил должны были не во всем соглашаться со Сталиным и более твердо отстаивать свое мнение». Сталин, как известно, прислушивался к мнению окружающих, если они твердо и доказательно, пусть даже и резко, стояли на своем…

Скажем кратко: чудо не в том, что германская армия дошла до Москвы, чудо в том, что наша армия ее отстояла.

Война стала явью. Нашему народу навязали ее, и никаких колебаний больше не могло быть.

На состоявшемся в первой половине дня 22 июня заседании Политбюро был составлен и утвержден текст обращения к советскому народу, с которым в двенадцать часов дня выступил по радио В. М. Молотов. Обращение заканчивалось торжественными словами, ставшими лозунгом, под которым наша страна жила последующие четыре года. «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!».

23 июня была создана Ставка Главного Командования. В нее вошли С. К. Тимошенко (председатель), И. В. Сталин, В. М. Молотов, С. М. Буденный, К. Е. Ворошилов. Г. К. Жуков и Н. Г. Кузнецов. Авторитетный состав высшего органа стратегического руководства, несомненно, отвечал потребностям обстановки. Надо отметить, однако, что назначение Тимошенко председателем оказалось нецелесообразным: без согласия Сталина нарком обороны не принимал и не мог принимать принципиальных решений. Выходило, что имеются два главнокомандующих. Позднее – 10 июля 1941 года – положение это было исправлено.

На следующий день, 24 июня, Политбюро рассмотрело насущные нужды танковой промышленности. В постановлении по этому поводу шла речь о создании мощных танкостроительных комплексов в Поволжье и на Урале. В этот же день был создан Совет по эвакуации…

Уже во второй половине дня 22 июня в Москву стали поступать сведения о неблагоприятном ходе событий в приграничных округах. Обсуждая это с начальником Генштаба, Сталин отметил, что командующие округами недостаточно опытны в руководстве боевыми операциями, а поэтому им надо помочь:

– Вам следует немедленно вылететь в Киев, а оттуда в штаб фронта, в Тернополь. Поможете Кирпоносу…

– Товарищ Сталин, а как с руководством Генеральным штабом? Обстановка еще не ясна.

– Оставьте вместо себя Ватутина, – ответил Сталин. И добавил с раздражением: – Как-нибудь разберемся…

Вечером Жуков был уже в Киеве. Одновременно на Северо-Западный фронт вылетел генерал-полковник О. И. Городовиков, а на Западный – маршалы Г. И. Кулик и Б. М. Шапошников.

Отданная наркомом обороны вечером 22 июня директива № 3, в которой от войск требовали разгрома вражеских группировок, в создавшихся условиях не могла быть выполнена. Точных и всеобъемлющих сведений о происходящем на фронте Генштаб не смог добиться ни 23 июня, ни на следующий день.

Днем 23 июня секретарь ЦК КП(б) Белоруссии П. К. Пономаренко позвонил в Москву и попросил разрешения начать эвакуацию государственных ценностей, архивов и детских учреждений. Сталин удивился:

– Вы считаете, что пора это делать? Не рано ли?

Пономаренко отвечал, что, по его сведениям, обстановка на фронте тревожная, Минск все время бомбят фашистские самолеты и опоздание с эвакуацией может стать непоправимым. Помолчав немного, Сталин согласился:

– Начинайте эвакуацию. Кроме населения, особенно детей и семей красноармейцев, надо вывезти ценности, архивы – все, что считаете нужным. Но делайте это так, чтобы не возникла паника. Сохранить порядок – главное в этих условиях…

На следующий день началась эвакуация из Минска.

Сталина выводило из себя то, что генштабисты недостаточно хорошо знают обстановку на фронтах, вследствие чего он тоже не знает, а потому не может принять правильного решения и, главное, не может действовать. И тогда, и впоследствии он крайне придирчиво требовал самого точного и своевременного предоставления информации. Н. Н. Воронов, к примеру, был свидетелем такой сцены.

Вновь назначенный начальником Генерального штаба Б. М. Шапошников докладывал обстановку на фронтах и сказал, что с двух фронтов сведений не поступило. Это рассердило Сталина:

– А как вы наказали людей, которые не желают нас информировать своевременно?

Маршал Шапошников, воплощение идеального русского офицера Генерального штаба, был человеком добрейшей души и вину подчиненных всегда брал на себя. В этот раз он отвечал с достоинством, что объявил выговор начальникам штаба обоих фронтов. Тон ответа и выражение лица маршала были таковы, что не оставалось сомнения: виновные наказаны сурово. Это рассмешило Сталина:

– Для генералов это не наказание. Выговоры у нас в каждой ячейке объявляют…

Тогда Шапошников напомнил, что по дореволюционной военной традиции начальник штаба фронта, получивший выговор от начальника Генштаба, должен был подавать рапорт об освобождении от занимаемой должности. Сталин остался доволен ответом…

Днем 26 июня он позвонил в Тернополь, Жукову:

– Вы не могли бы немедленно прилететь в Москву? На Западном фронте тяжелое положение. Противник угрожает Минску. Не могу добиться, что делает Павлов. Кулик исчез неизвестно куда, Шапошников болен…

Жуков вылетел немедленно.

Вечером Тимошенко и Ватутин во второй раз за день докладывали обстановку. Выяснилось: Минску угрожает реальная опасность, а меры, принимаемые командованием, успеха не приносят. Окружение грозило одиннадцати дивизиям и многим другим частям. Это – десятки, сотни тысяч бойцов и командиров, тех самых людей, которые составляли могущество и величие Советского государства и его армии, которые верили в него, Сталина!

В этот-то момент и прибыл Жуков. По его словам, Тимошенко и Ватутин стояли навытяжку, а Сталин был не в лучшем состоянии.

Кивнув вместо приветствия, Сталин сказал:

– Товарищ Жуков, посмотрите и доложите, что нужно делать в этой ситуации.

– Чтобы разобраться, потребуется минут сорок…

– Хорошо, идите.

Обсудив обстановку, генералы предложили единственный выход: немедленно занимать оборону на рубеже Западная Двина – Полоцк – Витебск – Орша – Могилев – Мозырь, одновременно создавая оборону и на тыловом рубеже Селижарово – Смоленск – Рославль – Гомель.

Сталин, уже успокоившийся, утвердил предложения. Так было положено начало создания нового стратегического фронта обороны.

К тому времени уже несколько раз высказывалось мнение о необходимости выступления Сталина с обращением к народу. Но Сталин не торопился. Видимо, ему хотелось осмыслить происходящее, понять, чем вызвано отступление Красной Армии, и уже в соответствии с этим обращаться к народу. Недаром он повторял иногда оставшееся в памяти с юности, со времен Тифлисской семинарии, изречение: «Без рассуждений не делай ничего, а когда сделаешь, не раскаивайся».

Спустя два года, в 1943-м, Сталин сам сказал за обеденным столом, что наиболее тяжелой и памятной была для него ночь на 30 июня. Надо полагать, что немало времени он провел в раздумье, на даче в Кунцеве, прежде чем на бумагу легли первые строки речи, с которой он выступил 3 июля 1941 года по радио:

«Товарищи! Граждане! Братья и сестры!

Бойцы нашей армии и флота!

К вам обращаюсь я, друзья мои!»

Уже сам характер обращения, его первые слова были необычны и неожиданны в устах Сталина. Он говорил об опасности, грозившей нашей Родине, о необходимости мобилизовать все силы страны и сражаться с врагом за каждый клочок земли. Он требовал:

«Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди, поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время, когда война коренным образом изменила положение. Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом… Дело идет, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том – быть народам Советского Союза свободными или попасть в порабощение…»

Сталин изложил содержание директивы от 29 июня и выразил уверенность в конечной победе.

– Наши силы неисчислимы, – говорил он. – Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом…

Выступление, несмотря на трагические и грозные события, о которых шла речь, было исполнено уверенности:

– Все силы народа – на разгром врага!

– Вперед, за нашу победу! – так заканчивалась речь.

Органом, который сосредоточил всю власть в стране, стал созданный 30 июня по решению ЦК ВКП(б), Президиума Верховного Совета СССР и СНК СССР Государственный Комитет Обороны (ГКО). Первоначально он состоял из пяти человек: И. В. Сталина – председателя, Л. П. Берии, К. Е. Ворошилова, Г. М. Маленкова и В. М. Молотова. Несколько позднее в ГКО вошли Н. А. Булганин, Н. А. Вознесенский, Л. М. Каганович, А. И. Микоян.

Сталин, работавший по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, теперь и вовсе забыл об отдыхе, уделяя лишь минимальное время сну. Ни о каких выходных днях, ни о каком отдыхе и речи быть не могло.

10 июля 1941 года Ставка Главного Командования была преобразована в Ставку Верховного Командования; председателем ее был назначен Сталин. 19 июля он стал народным комиссаром обороны, а 8 августа Верховным Главнокомандующим. Ставка была переименована в Ставку Верховного Главнокомандования.

Как правило, назначение на такой пост предполагает наличие у кандидата большого военного опыта и специального образования. Когда же за руководство военными операциями берутся дилетанты, то чаще всего это добром не кончается.

Военного образования у Сталина, как мы знаем, не было, но практика военная имелась – в годы гражданской войны. Однако, во-первых, это был все же двадцатилетней давности опыт гражданской войны, и он отнюдь не всегда мог годиться в условиях 1941 года, а во-вторых, в 1918–1920 годах Сталину по преимуществу приходилось решать военно-политические и организационные задачи. Теперь же, в начале июля 1941 года, перед ним встала необходимость овладеть всей суммой военных знаний, вплоть до общестратегических проблем. Не следует думать, что подобные проблемы могли вызвать смущение у Сталина, а тем более страх: ведь он был незаурядным знатоком политической стратегии, а это значило немало.

На рабочем столе Верховного Главнокомандующего появляются книги по военной стратегии, он тщательно штудирует их. Ум Сталина по-прежнему цепок и всеобъемлющ, память – великолепная, а потому военную теорию он вскоре будет знать и понимать (а это – главное) получше многих генералов Генштаба, удивляя их этим раз за разом. Но все же для познания необходимо время, а ему, Верховному Главнокомандующему, надо принимать решения сейчас, немедленно, и решения эти – одно другого тяжелее и ответственнее…

По-видимому, первым серьезным вмешательством Станина в управление чисто военными делами была смена командования Западного фронта. 30 июня Сталин, только что возглавивший ГКО, приказал Жукову отозвать генерала Д. Г. Павлова в Москву. Павлов был виновен в серьезных должностных упущениях, и ответил за это по всей суровости военного времени…

В ночь на 1 июля Сталин по ВЧ разговаривал с Ворошиловым. Получив информацию о реальной опасности захвата противником плацдарма на Днепре, Сталин отвечал, что Ставка крайне обеспокоена этим и что на Западный фронт назначается новый командующий. Им стал нарком обороны С. К. Тимошенко – этим подчеркивалась ответственность поста.

Обстановка на фронтах продолжала ухудшаться. В середине июля боевые действия шли всего лишь в ста двадцати километрах от Ленинграда, в районе Смоленска, на подступах к Киеву. Несмотря на героическое сопротивление советских войск, наступление фашистских полчищ остановить не удавалось.

Неудачи на фронтах побуждали Ставку к смене ответственных командиров. Это казалось наиболее простым решением, но смены, в свою очередь, сказывались на ходе дела. В конце июля к Сталину вызвали Тимошенко и Жукова; им думалось – для обсуждения обстановки на фронте. В кабинете почти в полном составе собралось Политбюро. Сам Сталин с погасшей трубкой в руке (верный признак плохого настроения) стоял посредине кабинета.

– Политбюро пришло к выводу, – без предисловия начал Сталин, – что Тимошенко надо заменить на посту командующего Западным фронтом Жуковым. Что скажете на это вы?

Тимошенко молчал; что он мог сказать? Но Жуков не собирался соглашаться:

– Товарищ Сталин, я считаю эту смену нецелесообразной. Частые смены командующих мешают работе. Новым командующим приходится в момент тяжелейших сражений вникать в курс дела. Маршал Тимошенко состоит в этой должности менее месяца, а войска под его командованием задержали врага под Смоленском, они верят в своего командующего. Уверен – вряд ли кто-нибудь другой смог бы сделать больше в сложившейся обстановке. Поэтому считаю смену командования Западного фронта нецелесообразной и несправедливой.

Генерала поддержал Калинин:

– А это, пожалуй, верно.

Сталин начал раскуривать трубку:

– В словах товарища Жукова есть резон, – и, глядя на членов Политбюро, спросил: – Может, согласимся с Жуковым?..

Тимошенко остался на посту, но Жукову вскоре пришлось покинуть Генштаб; 22 июля он в присутствии начальника Главного политического управления РККА Л.З. Мехлиса докладывал Сталину обстановку на фронте. Анализируя состояние и дислокацию фашистских войск, в первую очередь бронетанковых и моторизованных, Жуков высказал оправдавшееся впоследствии предположение: фашистское командование нанесет удар по Центральному фронту, с тем чтобы выйти в тыл Юго-Западного фронта и окружить его войска. Жуков предлагал усилить Центральный фронт, а войска Юго-Западного фронта отвести за Днепр.

Последнее предположение встревожило Сталина:

– А Киев, как же Киев? – спросил он.

Сама фраза «сдать Киев», мать городов русских, была непереносима для каждого российского человека, тем более – для Сталина. Но Жуков без колебания произнес ее:

– Тяжело говорить об этом, но Киев сдать придется. На западном же направлении как можно быстрее надо ликвидировать ельнинский выступ, иначе оттуда противник нанесет удар по Москве.

– Что еще за контрудар, что за чепуха! – выдержка покинула Сталина. – Как вы могли додуматься сдать Киев?

На этот раз не сдержался и Жуков:

– Если вы, товарищ Сталин, считаете, что начальник Генерального штаба может молоть чепуху, то прошу освободить меня от этой должности и послать на фронт. Может, там я принесу больше пользы…

– Не горячитесь, не горячитесь. – Сталин уже овладел собой. – Но если вы так ставите вопрос, то подождите, а мы обсудим, как быть.

Минут через сорок Жукова вновь пригласили в кабинет:

– Мы посоветовались, – сказал Сталин, – и решили освободить вас от обязанностей начальника Генштаба. Видимо, придется назначить Бориса Михайловича Шапошникова, хоть у него и плохо со здоровьем. Где бы вы хотели работать?

Характер у Жукова был горячий.

– Где прикажете. Могу командовать фронтом, армией, корпусом, дивизией, наконец…

– Не горячитесь, – сказал Сталин. – Мы вас назначим командующим Резервным фронтом. Вот там вы и организуете контрудар по Ельне. Сдавайте дела Шапошникову. Но членом Ставки вы остаетесь.

– Разрешите идти?

– Погодите, выпейте с нами чаю, – Сталин уже улыбался, – и поговорим еще…

Это были тяжелые дни. И никто не мог предполагать, что худшее впереди. Сталину конец июля принес и личное несчастье: командир артиллерийской батареи Яков Джугашвили раненым попал в плен. Геббельсовские пропагандисты не преминули воспользоваться этим, и над позициями советских войск разбрасывались в миллионах экземпляров листовки с фотографией Якова. Сфабрикованный фашистами текст листовки призывал советских солдат сдаваться в плен – так, мол, сделал даже сын Сталина! Для отца, требовавшего от бойцов и командиров Красной Армии сопротивления до конца, пленение Якова было тяжелым ударом.

Ведь именно в те дни, когда капитан Джугашвили попал в плен, было издано грозное приказание для всего состава Красной Армии и Флота, лишь недавно опубликованное. Речь идет о приказе Ставки, подписанным Сталиным, Молотовым, Шапошниковым, Жуковым от 16 августа того самого сорок первого года, в разгар неостановимого, как некоторым казалось, немецкого наступления. К тому времени уже около двух миллионов бойцов и командиров Красной Армии оказались во вражеском плену. В Ставке знали, что многие из них сами бросили оружие и по своей воле сдались врагу. Пора сказать и о том, что тогда еще слишком много имелось в стране людей, несправедливо обиженных в первое десятилетие Советской власти: дети священнослужителей, дворян, интеллигентов, раскулаченных крестьян. И не ведали бедолаги эти, что фюрер и его воинство несли России и нашему народу ужасающее рабство с целью дальнейшего полного истребления всего русского вообще. Но спохватились не сразу, а только тогда, когда уже стали тысячами помирать в лагерях для военнопленных. В общем, два миллиона примерно погибли их за немецкой «колючкой» к концу сорок первого, а точного количества не знает никто.

В августовском приказе Сталин предупреждал свои войска об этом. Сперва приводились примеры успешного действия окруженных частей и их командиров, назывались имена генерала Болтина, бригадного комиссара Попеля и других (оба, кстати, успешно провоевали до Победы). Но затем в приказе говорилось следующее: «Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших Родину дезертиров. Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава.

…И если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора предпочтут сдаться в плен – уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственной помощи и пособия».

Суров приказ, но и враг-то был каков, какие жуткие цели по отношению к нам ставил. Кстати уж, точно такие приказы отдавали комиссары французского Конвента во время революционных войн, когда армии европейских монархов двигались к Парижу. Вспомним знаменитые романы Виктора Гюго или Бальзака. А в сталинском приказе отметим самое, пожалуй, главное: разницу в мере наказания для командиров и солдат. Правильно, у них весьма различна воинская и гражданская ответственность, хотя все давали одну присягу и нарушить ее нельзя никому. Случайно ли, нет ли, но первое советское контрнаступление под Ельней началось именно 30 августа. Через две недели после приказа. Не будем утверждать, что тут есть прямая связь, но связь символическая имеется безусловно.

В речи от 3 июля 1941 года имелись и такие слова:

«Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Она является не только войной между двумя армиями…

В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки…»

Сталин был прав: народ Великобритании и США, встревоженный размахом гитлеровской агрессии, безоговорочно желал уничтожения нацизма, и правительства этих стран должны были считаться с мнением своих граждан. В девять часов вечера 22 июня Уинстон Черчилль выступил с речью по радио. Премьер-министр Великобритании не скрывал: он был и остается принципиальным противником коммунизма и «не возьмет назад ни единого своего слова», произнесенного за минувшие четверть века против коммунизма. Но все это отступает на задний план перед тем фактом, что Гитлер вторгся в Россию. «Мы полны решимости уничтожить Гитлера и всякое напоминание о нем», – подчеркнул Черчилль.

Президент Соединенных Штатов Америки Ф. Рузвельт 24 июня также выступил в поддержку борьбы советского народа против нацизма. Советское правительство, однако, отнеслось к заверениям новых союзников с некоторой долей осторожности, поскольку большая часть прессы в англосаксонских странах не скрывала своего злорадства по поводу неудач, постигших Красную Армию. Желая продемонстрировать добрую волю к сотрудничеству, Черчилль 8 июля 1941 года отправляет первое личное послание Сталину, в котором рассказывает о боевых действиях английских военно-воздушных сил; 10 июля следует новое послание…

Сталин ответил только 18 июля. Выразив благодарность Черчиллю за инициативу в переписке, Сталин информировал его о напряженном положении на советско– германском фронте. Уже в этом послании имеются фразы о необходимости создания второго фронта: «Мне кажется, далее, – писал Сталин, – что военное положение Советского Союза, равно как и Великобритании, было бы значительно улучшено, если бы был создан фронт против Гитлера на Западе (Северная Франция) и на Севере (Арктика)… Я представляю трудности создания такого фронта, но мне кажется, что, несмотря на трудности, его следовало бы создать не только ради нашего общего дела, но и ради интересов самой Англии…» На протяжении почти трех лет эта тема будет одной из главных в оживленной переписке Сталина, Черчилля и Рузвельта.

Президент Рузвельт, желая убедиться, настолько ли катастрофично положение Красной Армии, послал в СССР своего ближайшего советника и сотрудника – Гарри Гопкинса.

Вылетев из Шотландии на летающей лодке «Каталина» и обогнув Северную Европу, Гопкинс достиг Архангельска – таким сложным и опасным путем приходилось тогда добираться из Англии в СССР. В половине седьмого вечера 29 июля Гопкинса и посла США Штейнгардта принял Сталин. В распоряжении историков имеется полная запись переговоров, сделанная Гопкинсом.

Гопкинс начал с того, что выразил намерение президента Рузвельта оказать всю возможную помощь Советскому Союзу в борьбе с гитлеровской Германией, и в максимально короткий срок. В ответ, «характеризуя Гитлера и Германию, Сталин говорил о необходимости минимума моральных норм в отношениях между всеми нациями и о том, что без такого минимума нации не могли бы сосуществовать. Он заявил, что нынешние руководители Германии не знают таких минимальных моральных норм и что поэтому они представляют собой антиобщественную силу в современном мире…»

Изложив в общих чертах позицию Советского правительства по отношению к Германии, Сталин подытожил:

– Таким образом, наши взгляды совпадают.

Гопкинс спросил, каковы будут потребности Советского Союза в помощи. В первую категорию неотложных нужд Сталин включил прежде всего зенитные орудия среднего калибра от 20 до 30 миллиметров.

Во вторую категорию, в которую входили материалы, необходимые для длительной войны, он включил, во-первых, высокооктановый авиационный бензин, во-вторых, алюминий для производства самолетов и, в-третьих, другие материалы, уже перечисленные в списке, представленном нашему правительству в Вашингтоне…

– Дайте нам зенитные орудия и алюминий, и мы сможем воевать три-четыре года, – сказал Сталин.

Далее речь зашла о путях, которыми можно было бы доставлять вооружение и материалы в СССР. Сталин высказал свое мнение:

– Путь через Архангельск, вероятно, наиболее удобен. Порт в Архангельске с помощью ледоколов можно держать открытым и зимой. Единственные два незамерзающие порта на Севере – Мурманск и Кандалакша.

Уже первая беседа со Сталиным произвела на Гопкинса успокаивающее действие, и он писал в отчете Рузвельту из Москвы: «Я очень уверен в отношении этого фронта… Здесь существует безусловная решимость победить».

Вторая встреча началась в то же время на следующий день, 31 июля, и продолжалась более трех часов. Единственным свидетелем и переводчиком был Литвинов. Телефон позвонил только один раз, и Сталин, извинившись, что прервал беседу, объяснил: он договорился об ужине на полпервого ночи. Два или три раза, когда Сталин затруднялся ответить на вопрос Гопкинса, он вызывал Поскребышева, и тот немедленно давал необходимые сведения.

«Сталин сказал, – записывал Гопкинс, – что русской армии пришлось иметь дело с внезапным нападением: лично он считал, что Гитлер не выступит, но принял все возможные предосторожности для мобилизации своей армии… Сталин несколько раз повторил, что он не недооценивает немецкую армию. Он сказал, что их организация превосходна и что, по его мнению, немцы обладают крупными резервами продовольствия, людей, снаряжения и горючего… Он считает, что, поскольку дело касается людей, снаряжения, продовольствия и горючего, немецкая армия способна вести зимнюю кампанию в России. Он думает, однако, что немцам будет трудно предпринимать значительные действия после 1 сентября, когда начинаются сильные дожди, а после 1 октября дороги будут настолько плохи, что им придется перейти к обороне».

В заключение беседы Сталин просил Гопкинса передать президенту Рузвельту его соображения о необходимости для США вступить в войну с фашистской Германией. Сталин говорил:

– Самое слабое место Гитлера – это огромные массы порабощенных им людей, которые ненавидят его, а также безнравственные методы его правительства. Для того чтобы эти люди и миллион других в еще не завоеванных странах могли бороться против Гитлера, их надо ободрить, морально поддержать. Это, по моему мнению, могут сделать лишь Соединенные Штаты…

В то же время он не закрывал глаза на сложность положения:

– Мощь Германии столь велика, что, хотя Россия сможет защищаться одна, Великобритании и России вместе будет очень трудно разгромить немецкую военную машину…

Затем он продолжал:

– Я полагаю, однако, что война будет ожесточенной и, возможно, длительной…

На посланца американского президента Сталин произвел весьма сильное впечатление, так же, впрочем, как и на самого Рузвельта, и на Черчилля, когда они познакомились позднее.

1 августа Гопкинс улетел из Москвы. Сталин, несомненно, оказал посланцу президента США полное доверие, и тот вернулся в Америку с убеждением: Россия может и будет драться до последнего. Визит этот был поворотным пунктом в формировании антигитлеровской коалиции.

Уверенность Сталина в стабилизации положения на фронте оказалась, к сожалению, преждевременной. С начала августа 1941 года осложнилась обстановка на юго-западном направлении. Наши войска вынуждены были вести тяжелые оборонительные бои. В районе Умани противник окружил две наши армии (6-ю и 12-ю).

Деблокировать 6-ю и 12-ю армии не удалось. Несколько дней они вели бои в окружении, но вскоре сопротивление их было сломлено. Много бойцов и командиров погибло, еще больше (в том числе и командармы И. Н. Музыченко и П. Г. Понеделин) попали в плен. Фашистские войска форсировали Днепр и создали плацдарм в районе Кременчуга, угрожая армиям Юго-Западного фронта с юга.

8 августа Сталин разговаривал с командованием Юго– Западного фронта.

«– У аппарата Сталин. До нас дошли сведения, что фронт решил с легким сердцем сдать Киев врагу якобы ввиду недостатка частей, способных отстоять Киев. Верно ли это?

Кирпонос. – Здравствуйте, товарищ Сталин. Вам доложили неверно. Мною и Военным советом фронта принимаются все меры к тому, чтобы Киев ни в коем случае не сдавать…»

Но через две недели положение на Юго-Западном фронте лучше не стало. 8 августа войска фашистской группы армий «Центр» перешли в наступление против советского Центрального фронта. Гитлеровское командование, отставив на время планы немедленного наступления на Москву, намеревалось сначала захватить Ленинград и Украину, а затем наступать в центре фронта. 2-я танковая группа генерала Гудериана стремилась зайти во фланг и тыл войскам Юго-Западного фронта.

Намерение это было замечено советским командованием. Желая ликвидировать угрозу войскам Центрального и правого крыла Юго-Западного фронтов, прикрыть брянское направление, Ставка 14 августа решила образовать Брянский фронт под командованием А. И. Еременко. В тот же день генерал прибыл в Ставку для получения указаний по новой должности. Сталин принял его в присутствии Шапошникова, Василевского и нескольких членов ГКО.

– Основная, – говорил Сталин, – и обязательная задача войск Брянского фронта состоит в том, чтобы не только надежно прикрыть брянское направление, но во что бы то ни стало своевременно разбить главные силы Гудериана.

Верховный определил состав нового фронта: 50-я и 13-я армии. Вновь назначенный командующий фронтом очень уверенно обещал «в ближайшие дни безусловно» разгромить Гудериана.

Уверенность всегда нравилась Сталину.

– Вот человек, который в сложившейся обстановке нам нужен, – сказал он, когда Еременко покинул кабинет.

События показали, однако, что командующий Брянским фронтом был неоправданно оптимистичен.

Уже 19 августа Ставка сознавала опасность удара по правому крылу Юго-Западного фронта, но в то же время вполне резонно видела наилучший выход из положения не в немедленном отводе войск за Днепр и далее на восток, а в нанесении удара по 2-й танковой группе Гудериана, с тем чтобы разбить ее или на худой конец остановить.

Прежде чем окончательно принять это решение, Сталин связался 24 августа с Еременко:

«Сталин. – У аппарата Сталин. Здравствуйте! У меня есть к вам несколько вопросов.

Если вы обещаете разбить подлеца Гудериана, то мы можем послать еще несколько полков авиации и несколько батарей PC.

Ваш ответ?

Еременко. – Здравствуйте! Отвечаю:

Я очень благодарен вам, товарищ Сталин, за то, что вы укрепляете меня танками и самолетами. Прошу только ускорить их отправку. Они нам очень и очень нужны. А насчет этого подлеца Гудериана, безусловно, постараемся задачу, поставленную вами, выполнить, то есть разбить его».

Но еще на настало, увы, время «разбить вдребезги» группу Гудериана. Действия войск Брянского фронта не дали ожидаемого результата, и танковым соединениям врага удалось прорваться на левом фланге Брянского фронта за Десну. 7 сентября они вышли к Конотопу. Окружение армий Юго-Западного фронта стало вопросом нескольких дней. В тот же день командование этого фронта сообщило в Генштаб об ухудшении положения. Шапошников и Василевский попытались убедить Сталина в необходимости немедленно отвести войска фронта за Днепр и далее на восток. По словам Василевского, «разговор был трудный и серьезный».

Можно понять Верховного Главнокомандующего: после столь значительных территориальных потерь, понесенных за два с половиной месяца войны, ему, и только ему, предстояло добровольно (хоть и в видах суровой необходимости) отдать приказ об оставлении Киева и большей части Левобережной Украины. Немудрено, что он обвинял военных: они идут по линии наименьшего сопротивления и вместо упорного сражения с врагом пытаются ускользнуть от него. До каких же пор?..

Убедить Сталина руководству Генштаба не удалось.

Поскольку Главнокомандующий Юго-Западным направлением маршал Буденный также высказался за отвод войск Юго-Западного фронта и тем самым выразил несогласие с действиями Ставки, его решено было заменить на этом посту маршалом Тимошенко. Вечером того же дня, 11 сентября, Сталин в присутствии Тимошенко и Шапошникова вел переговоры с командованием Юго-Западного фронта. Вот выдержки из этих переговоров.

«Сталин. – Ваше предложение об отводе войск на рубеж известной вам реки мне кажется опасным. Если обратиться к недавнему прошлому, то вы вспомните, что при отводе войск из района Бердичев и Новгород-Волынский у вас был более серьезный рубеж – Днепр – и, несмотря на это, при отводе войск [вы] потеряли две армии и отвод превратился в бегство, а противник на плечах бегущих войск переправился на другой день на восточный берег Днепра. Какая гарантия, что то же самое не повторится теперь, это первое.

А потом второе… В данной обстановке на восточном берегу Днепра предлагаемый вами отвод войск будет означать окружение наших войск, так как противник будет наступать на вас не только со стороны Конотопа, то есть с севера, но и со стороны юга, то есть Кременчуга, а также с запада, так как при отводе наших войск с Днепра противник моментально займет восточный берег Днепра и начнет атаки. Если конотопская группа противника соединится с кременчугской группой, вы будете окружены».

Осмысливая ныне сказанное Сталиным, нельзя не признать, что Ставка и Верховный Главнокомандующий имели серьезные основания для подобных предположений: опыт предшествующих сражений, и не только на Украине, так же как и происшедшее на Юго-Западном фронте неделю спустя, неопровержимо свидетельствуют: просто отход, без серьезных мер по обеспечению его, не мог дать и не дал положительного результата. Фашистское командование, и это тоже было ясно, не оставит свои войска и бездействии. Надо было искать другой выход, и Ставка попыталась его определить.

«Как видите, – продолжал Сталин, – ваши предложения о немедленном отводе войск без того, что вы заранее подготовите рубеж на реке Псел, во-первых, и, во-вторых, поведете отчаянные атаки на конотопскую группу противника во взаимодействии с Брянским фронтом, – повторяю, без этих условий ваши предложения об отводе войск являются опасными и могут привести к катастрофе».

Железная логика Сталина сокрушала оппонентов даже и в обыденной ситуации. Здесь же Верховный Главнокомандующий разговаривал с подчиненными ему военными людьми, привыкшими повиноваться приказу. Очевидцы свидетельствуют, что слова Сталина, в особенности его последняя фраза, ошеломили командование Юго-Западного фронта, и ответ Кирпоноса был выдержан, можно сказать, в извиняющихся тонах: «У нас мысли об отводе войск не было до получения предложения дать соображения об отводе войск на восток с указанием рубежей, а была лишь просьба – в связи с расширившимся фронтом до восьмисот с лишним километров усилить наш фронт резервом…» Далее Кирпонос сообщал, что бросает на конотопское направление все имеющиеся у него резервы, очень ограниченные, впрочем, и заверял: «Указания Ставки Верховного Главнокомандования, только что полученные по аппарату, будут немедленно проводиться в жизнь. Все».

Очевидно, что Ставка теперь отнюдь не исключала возможности оставления Киева и отхода далее на восток от Днепра, но настоятельно требовала принять обеспечивающие этот отход меры: без них катастрофа была неминуема. Гут же Сталин произнес фразу, характеризующую его настроение и, надо сказать, имевшую суровый для тех обстоятельств смысл: «Перестать наконец заниматься исканием рубежей для отхода, а искать пути сопротивления и только сопротивления».

Дальнейшие события на Юго-Западном фронте развивались стремительно и трагично. Наступательная операция Брянского фронта к успеху не привела. Организовать оборону по реке Псел командование Юго-Западного фронта не смогло: не было сил да и, главное, времени, так как 12 сентября дивизии 1-й танковой группы противника с плацдарма у Кременчуга начали наступление навстречу 2-й танковой группе. 15 сентября у Лохвицы кольцо вокруг войск Юго-Западного фронта сомкнулось. В окружении оказались 5, 37, 21, 26 армии.

Только 17 сентября Кирпоносу было разрешено оставить Киев. Но приказ этот был передан ему устно генерал майором И. Х. Баграмяном, и комфронта, засомневавшись в достоверности приказа, запросил подтверждения у Ставки. Это была еще одна и, видимо, самая трагическая ошибка генерала Кирпоноса. Подтверждение пришло только в ночь на 18 сентября. Были потеряны сутки, в течение которых фашистские войска сумели уплотнить кольцо окружения.

В таких условиях часть войск, преимущественно небольшими группами, сумела вырваться из окружения, многие бойцы и командиры погибли, но гораздо больше – попали в плен.

При оценке случившегося на Юго-Западном фронте чаще всего ограничиваются тем, что Ставка Верховного Главнокомандования своевременно не поняла необходимости и неизбежности отхода, настаивала на удержании Киевского укрепрайона. Не отрицая этого, повторяем: приведенные выше переговоры с очевидностью свидетельствуют, что Ставка допускала отход, но только при определенных условиях, которые должны были обеспечить войскам фронта отступление без угрозы полного разгрома. То обстоятельство, что Ставка, и прежде всего Сталин, требовала от войск, от командиров всех степеней ожесточенного сопротивления противнику на любых рубежах и в любой момент, требовала активного противодействия противнику, по нашему убеждению, ни в коем случае не следует ставить ей в вину: до каких же пор можно отступать?..

Не проходило дня, чтобы Ставка Верховного Главнокомандования, внимательно следившая за развитием событий под Ленинградом, не принимала того или иного решения, направленного на изменение обстановки. 17 августа Ставка указала Военному совету северо-западного направления на угрозу окружения Ленинграда и необходимость всемерного укрепления его обороны на южных и юго-восточных подступах. 21 августа Шапошников телеграфировал Ворошилову: «В связи с создавшейся обстановкой под Ленинградом Верховный Главнокомандующий срочно предлагает вам представить соображения по плану действия». На следующий день такие соображения были направлены в Ставку.

Сталин вникал и во внутренние дела обороны города. Гак, ему стало известно, что 20 августа Ленинградский юрком партии образовал Военный совет обороны Ленинграда, на который предполагалось возложить организацию внутренней обороны города и формирование новых ополченских отрядов. Сталин счел это неправильным. 21 августа он вызвал по прямому проводу Ворошилова и Жданова и в резкой форме выразил неудовольствие созданием нового совета и тем, что Ворошилов и Жданов не были включены в этот орган, раз уж его создали. Доводы Ворошилова и Жданова о том, что Военный совет обороны города создан как сугубо вспомогательный орган для проведения некоторых оборонных работ в помощь крайне загруженному Военному совету северо-западного направления, были отклонены. Персональный состав совета тут же подвергся пересмотру. Ворошилову пришлось выслушать резкий и отчасти справедливый упрек: он, мол, и Ленинградский горком «увлекаются» формированием рабочих батальонов со слабым вооружением. Сталин велел и, на наш взгляд, совершенно оправданно, отменить выборность батальонных командиров в народном ополчении.

Остановить врага не удавалось. 8 сентября гитлеровцы вышли к южному берегу Ладожского озера и захватили Шлиссельбург. Ленинград не имел больше связи со страной по суше. Началась блокада.

О потере Шлиссельбурга Ставка узнала 9 сентября из сообщений иностранного радио и потребовала объяснений от комфронта – им с 5 сентября был К. Е. Ворошилов. Вновь последовала смена командования – 9 сентября и Ленинград вылетел Жуков. Донесения его из Ленинграда были чрезвычайно серьезными.

О критичности положения сообщали и члены правительственной комиссии. Наркома Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецова вызвали в Кремль сразу же по возвращении из Ленинграда. Сталин был в кабинете один. Сев, против обыкновения, на диван, он стал задавать вопросы об обстановке на Балтике, о количестве кораблей, их участии в обороне города (Сталин называл его на этот раз Питером). Потом, подойдя к карте, на которой линия фронта вплотную подступала к городу, Сталин повел главный раз говор:

– Положение Питера исключительно серьезно. Его, возможно, придется оставить…

Можно понять настроение Верховного: ведь тогда же речь шла и об оставлении Киева!

– Ни один боевой корабль не должен попасть в руки врага. Вы понимаете меня? – Кузнецов молчал, и Верховный продолжил: – В случае невыполнения приказа о затоплении кораблей виновные должны быть строго наказаны…

Так как Кузнецов, подавленный суровостью тона и трагичностью темы, все еще молчал, Сталин повысил голос:

– Составьте телеграмму командующему и отдайте приказание, чтобы все было подготовлено на случай уничтожения кораблей!

Кузнецов собрался с духом:

– Я такой телеграммы подписать не могу. – Николай Герасимович сам поразился решительности своего ответа.

– Почему? – Сталин был явно удивлен.

– Товарищ Сталин, флот оперативно подчинен командующему Ленинградским фронтом, и такую директиву может отдать только Верховный Главнокомандующий.

Сталин подумал и приказал:

– Пойдите к Шапошникову и заготовьте директиву за двумя подписями: вашей и его.

Как только Кузнецов сообщил о приказе начальнику Генштаба, тот изумился:

– Что вы, голубчик! – Такое обращение было характерно для него. – Это чисто флотское дело, я свою подпись ставить не буду!

Все же телеграмма была составлена, и Шапошников с Кузнецовым отправились к Сталину. Им удалось убедить Верховного подписать телеграмму; документ он оставил у себя.

Очевидно, в середине сентября Ставке приходилось считаться с возможностью потери Ленинграда и необходимостью такой трагической меры, как потопление Балтийского флота. Известно, что одновременно предпринимались меры к организации взрывов важнейших объектов Ленинграда, в том числе и мостов.

…Здесь уместно привести документ, недавно извлеченный из архива. Осенью 1941 года Жуков и Жданов доложили Сталину из Ленинграда, что немецкие войска, атакуя паши позиции, гнали перед собой гражданское население (донесение, скорее всего, основано на слухах, так как документальные источники таких данных не содержат). Тем не менее Сталин ознакомился с сообщением, и не верить ему он не мог.

Ответ его был быстрым и жестким: «Мой совет: не сентиментальничать, а бить врага и его пособников, вольных или невольных, по зубам… Бейте вовсю по немцам и их делегатам, кто бы они ни были, косите врагов, все равно, являются ли они вольными или невольными врагами…»

Да, тяжело читать такие строки. Но таковы были условия войны, развязанной свирепыми нацистами. Ну, с нацистов спрос понятен, но вспомним все же, что не Сталин подписывал директивы о «ковровых бомбежках» Северной Франции в июне 1944 года при высадке там союзников. Так что Сталин в ряду своих современников никак не был исключением…

30 сентября силы вермахта нанесли удар по войскам Брянского фронта, 2 октября – по войскам Западного и Резервного. Немецко-фашистскому командованию удаюсь осуществить первую часть «Тайфуна»: в лесах западнее и юго-западнее Вязьмы были окружены войска 19, 20, 24-й и 32-й армий и армейской группы генерала Болдина, к западу от Брянска – 3-й и 13-й армий.

Успех казался фашистам решающим. Гитлер, с 22 июня ни разу не выступавший публично, счел момент подходящим и уже 3 октября поднялся на трибуну берлинского Спортпаласа, чтобы оповестить мир о своем триумфе:

– В эти часы на Восточном фронте вновь происходят громадные события. Уже сорок восемь часов ведется новая операция гигантских масштабов. Она поможет уничтожить врага на Востоке!

Рев фанатиков был ответом фюреру, и он завопил в еще большем ажиотаже:

– Я говорю об этом только сегодня потому, что сегодня я могу совершенно определенно сказать: этот противник разгромлен и больше никогда не поднимется…

Но и тут Гитлер принимал желаемое за действительное. Окруженные советские армии упорно сопротивлялись, сковывая пехотные дивизии фашистов, а тем временем советское командование организует противодействие танковым дивизиям Гота и Гудериана, рвущимся к Москве. Битва за нее только еще начиналась.

Генерал армии Жуков прилетел в Москву из Ленинграда вечером 7 октября. На аэродроме его встретил генерал Власик:

– Товарищ Сталин велел передать, чтобы вы немедленно ехали к нему.

У Сталина был грипп, он работал на квартире. Кивнув генералу, он сразу же перешел к делу:

– Обстановка крайне сложна, но я не могу добиться от командования Западного и Резервного фронтов точных сведений о положении дел. Не зная же, где и в каких группировках наступает противник, мы не можем принять решений. Отправляйтесь в штаб Западного фронта, разберитесь и позвоните мне, в любое время.

Глубокой ночью Жуков был уже в штабе Западного фронта; 8 октября, после разговора с его командованием, в два часа тридцать минут ночи, Жуков позвонил Сталину. Тот, конечно, работал.

– Главная опасность, товарищ Сталин, в слабом прикрытии Можайской линии. Танки противника могут внезапно прорваться к Москве. Требуются войска, откуда только возможно, для прикрытия этого направления.

Сталин приказал Жукову действовать энергично и обо всем подробно информировать его.

Это требование Сталина вполне понятно: в сложившейся обстановке в Ставку поступали самые разные, нередко противоречивые, а иногда – неверные сведения. Вот один пример.

Член Военного совета Московского военного округа К. Ф. Телегин 5 октября около пятнадцати часов получил проверенные сведения о вступлении колонны фашистских танков в Юхнов и доложил об этом Шапошникову. В Генштабе подобных сведений еще не было. Через несколько минут на столе у Телегина зазвонил телефон:

– Говорит Поскребышев. Соединяю вас с товарищем Сталиным.

Телегин весь вмиг подобрался.

– Телегин?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Вы только что доложили Шапошникову о прорыве в Юхнов немецких танков? Откуда у вас эти сведения, и достоверны ли они?

– Сведения доставили боевые летчики, мы их дважды проверили и перепроверили…

– Что вы предпринимаете?

– По тревоге подняты подольские училища, приведено в боевую готовность военно-политическое училище…

Выслушав Телегина, Верховный Главнокомандующий одобрил принятые меры и предложил своевременно докладывать в Генштаб об обстановке.

Но в этот же день, 5 октября, непроверенные данные все же попали в Генштаб. Ситуация обострялась с каждым часом, а в таких случаях бывает, что и мирные жители, и военнослужащие поддаются панике. Так произошло и с комендантом 2-го участка военно-автомобильной дороги Малоярославец – Подольск. В панике он примчался на автомашине в Подольское артучилище и принес весть о «прорыве» вражеских танков в Малоярославец и их движении на Подольск. Сведения эти, не проверив как следует, доложили в Генштаб.

В 18.15 Телегину еще раз позвонил Сталин. На всю жизнь запомнил генерал этот разговор, хотя и не записал его в рабочую тетрадь:

– Телегин? Вы доложили в Генштаб, что немецкие ганки прорвались через Малоярославец?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Откуда у вас эти сведения?

Телегин доложил и добавил, что послал летчиков перепроверить эти сведения.

– Это провокация. – Голос Сталина был ровен и суров. – Прикажите немедленно разыскать этого коменданта арестовать и передать в ЧК. Вам же на вашем ответственном посту надо быть более серьезным и не доверять сведениям, которые приносит сорока на хвосте! – И повесил трубку.

К 10 октября положение продолжало ухудшаться. Противник захватил Сычевку, Гжатск, приблизился к Калуге, бои шли у Брянска и Мценска…

12 октября ГКО вновь рассматривал план обороны Москвы. Свидетели, побывавшие на заседании, сообщают, что все его участники, в том числе и Сталин, выглядели усталыми и напряженными. Насколько грозным было положение, можно судить по тому, что речь шла о строительстве городского оборонительного рубежа. Он должен был включать три полосы: по Окружной железной дороге, по Садовому кольцу и по Бульварному кольцу. Сроки устанавливались до предела жесткие.

Москва напоминала тогда пружину, сжатую до отказа. И положение, которое могло показаться безнадежным, начало меняться. За одну неделю благодаря энергичным мерам ГКО и Ставки был воссоздан фронт обороны. Он не был еще достаточно организован и сплочен, но его войска могли вступать и без промедления вступали в решительную борьбу с врагом. Возглавляли войска опытные командиры. Имена их навечно вошли в историю нашей страны. На Волоколамском направлении оборонялась воссозданная 16-я армия под командованием генерал-лейтенанта К. К. Рокоссовского. На Можайском насмерть стояла 5-я армия (командовал ею Д. Лелюшенко, после его ранения командующим стал генерал-майор Л. А. Говоров). На Нарофоминском направлении действовала 33-я армия генерал-лейтенанта М. Г. Ефремова. В Малоярославце заняла оборону 43-я армия генерал-майора К. Д. Голубева, на Калужском направлении 49-я армия генерал-лейтенанта И. Г. Захаркина.

Но опасность оставалась. Правда, фашистским войскам больше не удавались прорывы, советские войска не позволяли себя обходить, но все же они вынуждены были отступать.

Утром 13 октября собрался партийный актив Москвы. На повестке дня – один вопрос: «О текущем, моменте». Секретарь ЦК и МГК ВКП(б) А. С. Щербаков, охарактеризовав обстановку, сказал:

– Не будем закрывать глаза – над Москвой нависла угроза…

Есть свидетельство очевидца, дважды побывавшего у Сталина в этот день, 13 октября. Генерал армии Тюленев, раненный в сентябре на Южном фронте, несколько раз просил направить его в армию, хотя далеко еще не излечился. Просьбы не остались без внимания, и Тюленева вызвали в Кремль.

Первая беседа был краткой – Сталин торопился. Прежде всего он осведомился о здоровье генерала. Тот ожидал этого вопроса и заверил, что чувствует себя хорошо. Последовал новый вопрос:

– Можете ли вы немедленно выехать на Урал?

«В тыл! Прощай, фронт!» – мелькнуло в голове у Тюленева.

Сталин же продолжал:

– Вам поручается специальное и крайне важное задание ГКО. Важное и срочное! – подчеркнул он.

В час ночи 14 октября Тюленев вновь, уже на даче Сталина, докладывал членам ГКО свои соображения о причинах поражений наших войск на Южном фронте. Выслушали генерала внимательно. Затем Сталин заговорил о цели предстоящей Тюленеву поездки на Урал:

– Положение на фронте критическое, итог зависит от того, насколько быстро и эффективно мы подготовим резервы. Вам, товарищ Тюленев, и поручается срочно отправиться на Урал, чтобы формировать и обучать там резервные дивизии. В первую очередь учите их ближнему бою, особенно – борьбе с танками. Командный состав должен отработать вопросы управления боем…

Тут же, на даче, Тюленеву был выдан мандат за подписью Председателя ГКО.

В 11 часов утра 15 октября наркомов вызвали в Кремль. В зале заседаний Совнаркома не было на этот раз, как обычно перед заседаниями, ни шума, ни шуток: все сосредоточены, угрюмо-суровы. Вошел Молотов и, не садясь на место, объявил:

– Сегодня же наркомы должны выехать из Москвы в места, указанные для перебазирования их наркоматов.

Ранее такие места были определены в городах Заволжья, Урала, Средней Азии и Сибири. В Москве оставались оперативные группы наркоматов – по двадцать – тридцать человек. Кто-то из наркомов спросил Молотова:

– Как быть, если наркомат еще не перебазировался? Ведь не хватает вагонов.

– Все равно выехать сегодня, – отвечал Молотов, – а эвакуацию наркомата поручите одному из своих заместителей.

С тем и разошлись.

В этот и последующие дни над Москвой в разных местах стоял густой дым, и ветер нес клубы пепла: в котельных жгли архивы, доставленные из учреждений. Весть о выезде наркоматов со скоростью молнии распространилась по Москве и, что скрывать, вызвала в отдельных местах и сумятицу, и даже панику.

В двенадцатом часу дня 16 октября на квартире у Сталина в Кремле собрались члены Политбюро и наркомы – те из них, кто не мог или не успел завершить всех дел. В глаза всем бросилось, что в шкафах нет книг: видимо, их упаковали для эвакуации. Сталин, одетый буднично, был спокоен, расхаживал по квартире, курил. Когда все собрались, спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Как дела в Москве?

Долгое молчание. Затем А. И. Шахурин рискнул ответить:

– Я был утром на заводах наркомата. На одном удивились, увидев меня: почему не улетел? На другом рабочие возмущались тем, что не всем выдали деньги: сказали, что деньги увез директор, на самом же деле их просто не хватило в Госбанке.

Сталин не проявил ни удивления, ни гнева – вероятно, он ждал нечто подобное и сообщаемые Шахуриным факты не были для него новостью.

– Где Зверев? – спросил он Молотова.

– В Казани.

– Немедленно самолетом привезти деньги!

Из беседы выяснилось, что порядок в городе нарушен: трамваи не ходят, метро закрыто, магазины, в том числе и булочные, – тоже.

– Почему дела обстоят так? – спросил Сталин А. С. Щербакова и, не дождавшись ответа, опять заходил по комнате, из конца в конец. Наконец, он остановился:

– Это еще ничего, я думал, будет хуже. – И приказал Щербакову: – Немедленно наладить работу трамвая и метро, открыть булочные, магазины, столовые, лечебные учреждения с тем персоналом, который имеется в городе. Вам надо выступить по радио, объяснить ситуацию, призвать к спокойствию, стойкости…

Еще несколько минут – и все разошлись.

В этот же день наркоматы и их руководители покинули город. В Куйбышев выехали партийные и государственные учреждения, весь дипломатический корпус. В Москве оставались ГКО, Ставка и минимально необходимый для оперативного руководства страной и армией партийный, правительственный и военный аппарат.

17 октября по московской городской радиосети выступил А. С. Щербаков. Он сообщил москвичам о грозной обстановке, сложившейся под Москвой, опроверг слухи о готовящейся сдаче ее врагу.

– За Москву, – заявил А. С. Щербаков, – будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови… – И сообщил факт, имевший огромное значение для того момента: Сталин в Москве.

16 октября в Москве в связи с начавшейся эвакуацией на один день началось нечто вроде паники. По дорогам, уходившим на восток, устремился поток легковых и грузовых машин, перевозивших не только оборудование важнейших заводов, но и личное имущество некоторых чиновных граждан. Этот эпизод сильно оброс безответственными росказнями разного рода сомнительных «очевидцев». Сплетничали даже, что сам Сталин то ли собирался уехать, то ли даже на некоторое время уехал из столицы…

И вот несколько лет назад появились скромные, но зато совершенно точные воспоминания одного из тогдашних охранников Кремля А. Т. Рыбина. В его бесхитростных словах проступает сама история тех тяжких дней:

«В прессе (имеется в виду – в литературе. – С. С.) сообщалось, что Сталин пытался 19 октября 1941 г. покинуть Москву и выехать в Куйбышев. Так, по крайней мере, пишет Петр Проскурин в романе «Имя твое». Я был свидетелем противоположного. Спецпоезд за Абельмановской заставой на территории дровяного склада охраняли (имена). Сталин там не появлялся.

Самолет «Дуглас», предназначенный для Сталина, под управлением летчика В. Грачева стоял на Центральном аэродроме. Его охрану несли мои подчиненные (имена). Сталин сказал: «Остаюсь с русским народом в Москве. Пока я в Москве, враг не пройдет…» То же ответил Сталину Г. К. Жуков из Перхушкова по прямому проводу из своего штаба… Так что мы, очевидцы, однозначно опровергаем П. Проскурина…»

В прифронтовой столице аппарат Правительства, разумеется, не мог должным образом работать, поэтому в октябре 1941 года был переведен в Куйбышев (Самару) со всеми своими наркоматами. Туда же перебрался и дипломатический корпус. Там же заканчивала среднюю школу дочь Сталина Светлана. Сам же он всю войну оставался в Кремле, выехав ненадолго лишь на фронт и на Тегеранскую конференцию, о чем будет рассказано в своем месте.

Однако недавно выяснилась любопытная подробность. В Куйбышеве для Верховного Главнокомандующего был на всякий случай (немцы наступали!) приготовлен бункер с системой управления. Вот как описывал его журналист (все там оставалось, как и было, в здании бывшего обкома КПСС):

«Сначала мы спустились вниз по крутой винтовой лестнице на четырнадцать метров. На этом уровне расположены многочисленные механизмы жизнеобеспечения подземелья. Затем спустились еще на двадцать три метра, протопав, таким образом, 192 ступеньки и пройдя несколько жилых этажей, где располагались помещения Сталина на сто пятьдесят человек.

Такой глубины, на которой находился сталинский бункер, не было ни у кого. Гитлеровский бункер под Винницей ушел под землю на двенадцать метров, а в Берлине на шестнадцать, убежище Черчилля в Лондоне располагалось на глубине второго этажа, сталинский бункер побил все рекорды и ушел вглубь на тридцать семь метров.

Мы вошли в комнату отдыха Сталина. Она квадратная, площадь 36 кв. метров, пол выложен паркетом, у задней стены – солидный письменный стол под зеленым сукном. На столе – черный телефон и настольная лампа с матовым стеклянным абажуром. Справа от стола широкий кожаный диван – мебель довоенного советского образца. На стенах портреты А. Суворова и М. Кутузова.

Ни одного стула, кроме как для хозяина письменного стола, нет. На всех четырех стенах задернуты голубыми шелковыми шторками окна. Это имитация: создается впечатление, что за окнами брезжит рассвет и вот-вот утренний свет заполнит высокую (4,5 м) комнату со сводчатым потолком. Дышится легко, свободно. С потолка льется мягкий электрический свет от свисающей люстры с пятью стеклянными белыми матовыми абажурами».

Как видим, сталинская строгая и скромная деловитость была четко выражена и здесь. Музей бы тут основать в память великих исторических событий! Но нет, самарские «демократические» власти планируют сосать в подземелье то ли казино со стриптизом, то ли стриптиз-зал с казино. Что ж, у каждого свой вкус…

16 октября полковника М. Е. Катукова вызвали в штаб 50-й армии для разговора по ВЧ с Верховным Главнокомандующим. До этого 4-я танковая бригада Катукова отличилась в боях с танками Гудериана под Мценском, нанесла им непоправимый урон.

– Здравствуйте, товарищ Катуков, – услышал полковник. – Скажите, ваша бригада боеспособна?

– Вполне, товарищ Сталин.

– Тогда вам немедленно надлежит грузиться в эшелоны и прибыть в район Кубинки. Вам предстоит защищать Минское шоссе.

Катуков доложил, что целесообразнее бригаде идти на новое место своим ходом.

– Как же с моторесурсом? Расстояние пройти надо порядочное, – засомневался Сталин.

– Километров триста пятьдесят – триста шестьдесят одолеем, товарищ Сталин. Для боевых действий моторесурс тоже останется.

– Двигайтесь своим ходом, – разрешил Верховный Главнокомандующий.

Бригада в срок достигла Кубинки. Но отсюда ее сразу же перебросили в район Чисмены, что в шестидесяти километрах от Москвы по Волоколамскому шоссе. На этот раз Катуков предлагал идти по шоссейным дорогам через Москву, но представитель командования фронта настоял на движении напрямик, по проселочным дорогам. Грязь в ту осень была такова, что даже Т-34 вязли, садились днищами на междуколейные бугры. В результате бригада опоздала в район сосредоточения. Вышло так, что комбрига за это собрались было отдать под суд. Слава богу, заступился Сталин…

Советские войска стояли насмерть и все же не могли остановить врага. Утром 18 октября противник ворвался в Малоярославец. В этот же день фашистские танки заняли Можайск.

Москва готовилась к обороне; улицы были перегорожены баррикадами и противотанковыми надолбами.

Вечером 19 октября в пустынном, затемненном Кремле началось заседание ГКО. Присутствовали руководящие московские партийные и советские работники, командование МВО. Выслушав сообщения А. С. Щербакова, В. П. Пронина и П. А. Артемьева о ликвидации последствий паники и неорганизованной эвакуации населения, а также их предложения о введении в городе осадного положения, Сталин без всяких вводных слов подошел к столу:

– Положение на фронте всем известно. Так будем защищать Москву?

До заседания Сталин советовался на этот счет с командующим Западным фронтом и получил в ответ твердое «Да!». Теперь он обращался к каждому из присутствующих и слышал то же самое. Опросив всех, Сталин повернулся к Маленкову:

– Пишите постановление ГКО. – Сам же продолжал ходить по кабинету и разговаривать с членами ГКО.

Маленков писал долго, останавливался, думал, зачеркивал. Сталин начал проявлять нетерпение, несколько раз подходил, смотрел через плечо. Наконец велел читать. Но проект Маленкова мало напоминал документ, пригодный для того сурового момента. Сказав Маленкову несколько неприятных слов, Сталин забрал у него листки бумаги, передал их Щербакову и сказал:

– Записывайте!

Утром 20 октября в Москве были расклеены броские афиши. Тот же текст постановления ГКО был напечатан и по всех газетах:

«Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100–120 километров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии т. Жукову…

В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:

1. Ввести с 20 октября 1941 года в городе Москве и прилегающих к городу районах осадное положение…

2. Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду Военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте…»

Страна напрягала все силы, чтобы остановить врага. В еще большей степени это требовалось от защитников Москвы. Во второй половине октября продолжались ожесточенные бои на всех направлениях, и к концу этого месяца наступление гитлеровских войск в полосе Западного фронта захлебнулось. Фашистский «Тайфун», натолкнувшись на волю советских людей, затухал…

1 ноября генерала Жукова вызвали в Ставку. После обсуждения обстановки на фронте Верховный Главнокомандующий спросил:

– У ГКО есть намерение провести в Москве, как всегда, торжественное заседание по случаю годовщины Октября и парад войск. Как вы полагаете, обстановка на фронте позволит нам это сделать?

Жуков был твердым человеком, и такая уверенность (положение все же оставалось грозным) ему нравилась. Он ответил:

– В ближайшие дни немцам не до наступления. Они понесли серьезные потери, вынуждены перегруппировывать и пополнять войска, их тылы отстали. Нет, в ближайшие дни они не смогут наступать.

Видимо, Сталин и рассчитывал на такой ответ, так как еще за несколько дней до беседы с Жуковым, 28 октября, вызвал к себе командующего Московской зоной обороны генерала П. А. Артемьева, командующего ВВС генерала П.Ф. Жигарева и командующего ВВС МВО полковника Н. А. Сбытова. Присутствовали члены Политбюро.

– Через десять дней годовщина Октября, – сказал он. И задал ошарашивающий вопрос: – Парад войск будем проводить?

Почти каждый день эти люди бывали у Верховного, они знали о тяжести положения, до этого даже и не думали о возможности парада.

– Проводить или нет парад седьмого ноября в Москве? – настаивал Сталин.

Молчание становилось тягостным, и Сталин спросил резко:

– В третий раз спрашиваю вас, следует ли нам устраивать парад в Москве?

Генерал Артемьев, сославшись на обстановку, высказал сомнение в целесообразности проведения парада, да и участвовать в нем могла только пехота: артиллерия – на позициях, а танков в гарнизоне нет.

– А вот ГКО считает необходимым провести парад, он будет иметь огромное значение, моральное воздействие на наших людей. Артиллерию и танки найдем.

Тут же ГКО принял соответствующее решение. О подготовке парада и его цели до исхода дня 6 ноября знать должны были единицы.

На следующий день подготовка началась. Участникам ее говорили, что в середине ноября в районе Крымского моста предполагается провести небольшой смотр.

Дня за три до ноябрьских праздников руководителей партийных и советских органов Москвы пригласили к Сталину.

– Где вы собираетесь проводить заседание Моссовета?

Выяснилось, что московские городские власти еще не думали об этом. Собрание решено было все же провести. Сталин спросил:

– Москвичи не будут возражать, если докладчиком на этом собрании буду я?

Возражений не было.

Подготовка доклада было общим делом Политбюро ЦК ВКП(б). На одном из заседаний Политбюро обсуждалось содержание доклада.

Московским организациям пришлось основательно потрудиться, готовя в подземном помещении станции метро «Маяковская» зал на две тысячи мест, да так, чтобы об этом заранее никто не знал. Пригласительные билеты раздавались за два-три часа до начала заседания. Несмотря на то что с вечера фашистские самолеты пытались прорваться к городу и на улицах шла стрельба, никто не опоздал.

К платформе тихо подошел поезд метрополитена: приехали члены ГКО. И через несколько минут вся страна, затаив дыхание, слушала радио: «Говорит Москва! Передаем торжественное заседание Московского Совета…»

Уже сам этот факт имел огромное мобилизующее значение: несмотря ни на что, вопреки всему в Москве – торжественное собрание! Ликование охватило советских людей. Они сражались и трудились во имя победы, они верили в нее даже в эти тяжелые месяцы войны. И слова доклада укрепляли эту веру.

Доклад был сдержан и объективен. Сталин охарактеризовал ход войны, говорил о потерях Советского Союза в людях и территории и в то же время подчеркнул срыв плана «молниеносной войны» – «блицкрига».

Подробно остановился Сталин на идеологии нацизма, на тех чудовищных злодеяниях, которые захватчики принесли на нашу землю.

– И эти люди, – говорил он, – лишенные совести и чести, люди с моралью животных имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации…

Немного погодя, будто у него перехватило дыхание, и после паузы продолжил:

– Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат.

С утра 7 ноября густые хлопья снега затянули белесой полосой улицы Москвы, снег шел на протяжении всего парада, он покрывал танки, орудия и машины, облепил плечи и спины застывших в торжественном молчании бойцов и командиров. Затаив дыхание слушали они – и вся страна – знакомый глуховатый голос человека, говорившего с трибуны Мавзолея:

– Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, рабочие и работницы, колхозники и колхозницы, работники интеллигентного труда, братья и сестры в тылу нашего врага, временно попавшие под иго немецких разбойников, наши славные партизаны и партизанки, разрушающие тылы немецких захватчиков!

…Чувствовалось, что Сталин взволнован, что он до глубины души осознает торжественность и неповторимость этого парада в преддверии смертельной схватки с врагом. Обращаясь к людям, которым прямо с площади предстояло идти в бой, он продолжал:

– Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая…

На мгновение Сталин остановился, глубоко вдохнул воздух, голос его стал еще глуше и еще тверже:

– Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!

В самые тяжкие месяцы войны в выступлениях И. Сталина был сделан очевидный поворот в сторону русско-патриотических ценностей. Итогом этой идейной перестройки в армейской среде стал приказ начальника Главпура Л. Мехлиса от 10 декабря 1941 года, где лозунг (на газетах, листовках и т. п.) «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» предписывалось заменить на «Смерть немецким оккупантам!» (сам документ был опубликован только через полвека, но и тогда узнали о том все).

Гитлеровское командование, вынужденное к началу ноября приостановить наступление своих войск под Москвой, вовсе не думало отказываться от завершения операции «Тайфун». Будучи невероятно самоуверенными, а потому и слепыми, не способными к реальной оценке обстановки, гитлеровские генералы все еще не могли избавиться от ощущения: осталось сделать всего лишь одно, последнее усилие – и Москва будет у ног завоевателей. Успех пьянил их, кружил головы и лишал рассудка.

Создав в первой половине ноября 1941 года две ударные группировки, фашистское командование 15–16 ноября бросило их в наступление, намереваясь обойти Москву с севера через Клин – Солнечногорск и с юга через Тулу – Каширу. Советское командование использовало выигранное время для дальнейшего усиления войск западного направления и укрепления оборонительных рубежей. Вновь на подмосковных полях развернулось кровопролитное сражение, и вновь гитлеровцам не удалось добиться решающего успеха. Фронт советских войск выгибался дугой, трещал, но держался.

Ситуация все же оставалась крайне напряженной. Командующий Западным фронтом вспоминал, как в тревожный момент ему позвонил Сталин:

– Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю нас это с болью в душе. Говорите честно, как коммунист.

– Москву, безусловно, удержим, – отвечал Жуков. – Но нужно еще не менее двух армий и хотя бы двести танков.

– Это неплохо, что у вас такая уверенность, – Верховный Главнокомандующий теперь был еще спокойнее. – Договоритесь с Генштабом, куда сосредоточить две резервные армии. В конце ноября они будут готовы. Но танков пока мы вам дать не можем…

А рубежи эти были так близки от столицы! Станция Крюково – в сорока километрах от Ленинградского вокзала Москвы. До нее докатился вал гитлеровских танков в ноябре 1941 года, докатился, чтобы разбиться о стойкость советских солдат и застыть грудами железного лома. В Крюкове и возле него на протяжении двух недель кипели яростные бои. Здесь же был командный пункт знаменитой 16-й армии К. К. Рокоссовского.

…Вдруг позвонил Верховный Главнокомандующий. Рокоссовский приготовился к худшему: его войска вновь вынуждены были отступить – незначительно, но все же отступили…

– Генерал-лейтенант Рокоссовский слушает, – начал он разговор.

Послышался спокойный, ровный голос Сталина:

– Доложите, пожалуйста, какова обстановка на Истринском рубеже?

Командарм, стараясь, чтобы доклад был и кратким, и исчерпывающе полным, стал докладывать, что хотя войска и отступили, но он намерен предпринять контратаки.

Сталин прервал его:

– О ваших мероприятиях говорить не надо. – И по тону Рокоссовский почувствовал, что Сталин хочет подчеркнуть свое доверие, что он звонит не с целью сделать выговор. – Вам тяжело?

– Да, товарищ Сталин, очень тяжело. Очень…

Сталин немного помолчал:

– Я понимаю. Прошу вас продержаться еще некоторое время, мы вам поможем…

На этом разговор закончился. В ту пору внимание Сталина значило очень много для людей, которым оно уделялось. К тому же на следующее утро в 16-ю армию поступила обещанная помощь: полк «катюш», два полка противотанковой артиллерии, четыре роты солдат с ПТР, три батальона танков.

Героические защитники Москвы сделали свое дело. Подвижные танковые группировки противника на флангах Западного фронта были истощены, обескровлены и оказались вынужденными остановиться в двух выступах, глубоко вдавшихся в расположение советских войск.

30 ноября Военный совет Западного фронта прислал в Генштаб план контрнаступления.

Поздно вечером 4 декабря Сталин позвонил командующему Западным фронтом:

– Чем надо еще помочь фронту, кроме того, что уже выделено?

Жукову следовало бы просить многого, но он знал: возможности ограничены даже и у Ставки:

– Крайне необходимо получить поддержку авиации Резерва Верховного Главнокомандования. Кроме того, танков мало, без них невозможно будет быстро развивать наступление. Еще бы сотни две танков…

– Танков нет, дать не можем, – отвечал Сталин. – Авиация будет, сейчас позвоню в Генштаб…

Начавшееся 5–6 декабря контрнаступление оказалось неожиданным для фашистского командования: оно так много раз объявляло Красную Армию уничтоженной, что само уверовало в это, а их агентурная разведка в советском тылу была, повторим, уничтожена. Инициатива в грандиозном сражении перешла теперь к советским войскам, и они день ото дня развивали успех. С 6 по 10 декабря было освобождено свыше 400 населенных пунктов. 13 декабря Советское информационное бюро опубликовало сообщение о поражении ударных группировок фашистских войск под Москвой.

Наше контрнаступление продолжалось. Уверенность ГКО и Ставки в своих силах была настолько велика, что 15 декабря, всего через 10 дней после начала контрнаступления, было решено возвратить в Москву аппарат ЦК и некоторые государственные учреждения.

Более того, Советское правительство считало возможным принимать в столице высоких иностранных гостей, и даже тогда, когда положение на фронте было далеко еще не ясным.

3 – 4 декабря 1941 года в Москве состоялись советско– польские переговоры, в которых, с одной стороны, участвовали И. В. Сталин и В. М. Молотов, а с другой – премьер-министр польского эмигрантского правительства в Лондоне В. Сикорский и посол Польши в СССР С. Кот. Переговоры эти были чрезвычайно сложным делом.

Генерал Сикорский ехал в Москву настроенным весьма скептически. Но встреча, оказанная польской делегации здесь, и беседы со Сталиным до некоторой степени изменили положение. Советское правительство явно желало договориться с польскими деятелями, видело в них равноправных партнеров и хотело вести с ними переговоры без посредничества западных держав. Тем не менее Дискуссия была острой и точки зрения не совпадали, особенно когда речь заходила о восточных границах Польши: реакционные эмигрантские политики по-прежнему претендовали на наши исконные украинские и белорусские земли.

Вечером 4 декабря в честь генерала Сикорского и сопровождающих его лиц в Кремле был дан обед. Польским политикам становилось не по себе при одной только мысли, что немцы находятся всего лишь в 40 километрах от Москвы. Это сказывалось и на их поведении во время переговоров. Но на самообладании Сталина это обстоятельство никоим образом не сказывалось: он знал, что не далее как завтра утром Красная Армия нанесет врагу сокрушительный удар… На приеме он говорил о другом:

– Так сложилось, – начал Сталин, – что наши народы с незапамятных времен соседствовали и враждовали. Несколько раз в истории поляки приходили в Москву и уничтожали ее, несколько раз русские приходили в Польшу и жгли города, а потом захватили и всю страну. Дальше так продолжаться не может! Довольно драки!

Восторг охватил присутствующих, а Сталин вдруг углубился в воспоминания. Кот тогда же записал речь Сталина. Так как воспоминания, исходящие непосредственно от Сталина, – редчайший случай, то приведем их подробнее.

«Сталин, поначалу вроде бы и не к месту, стал вспоминать события тридцатилетней давности – как в 1913 году ехал в Краков к Ленину.

– Мне сказали, что я должен доехать до железнодорожной станции Домброва Горница и там искать случая перейти границу. Специально выбрал поезд, приходящий пораньше, чтобы еще в потемках миновать жандармов на станции. Поезд еще не остановился на станции, только начал замедлять ход, как я, находившийся в самом его хвосте, выскочил из вагона и в темноте, минуя станционные постройки, побежал в южном направлении, так как мне сказали, что это направление ведет в Австрию и к Кракову. Вышел на какую-то дорогу, которая показалась мне ведущей в том направлении, и быстро пошел, но был немного не уверен. Вдруг вижу огонь в хатенке у дороги. Подкрался осторожно и вижу, что за окном сапожник латает сапоги. Решил рискнуть и постучал в оконце, сапожник повернулся и спрашивает: «Кто там?» Без размышлений отвечаю: «Революционер и сын сапожника, грузин!» – «А что надо?»

Увидел при свете его лицо и набрался доверия. Спросил его, может ли он показать дорогу до границы, так как должен попасть в Краков, а паспорта нет. «Если ты революционер, то я тебя провожу до границы», – ответил сапожник…»

Говоря о советско-польских отношениях времен войны, нелишне будет упомянуть, что из всех договоров и соглашений, заключенных Советским правительством в эти годы, только два были подписаны Сталиным (декабрь 1941 года и апрель 1945 года), остальные подписывал Молотов. В обоих случаях шла речь о соглашениях с польским правительством, и это еще раз подчеркивает, какое значение Сталин придавал урегулированию отношений со своим западным соседом – братской Польшей. Еще значительнее то, что принципиальные положения позиции Советского правительства по польскому вопросу оставались неизменными на протяжении всей войны – и в декабре 1941 года, когда немецко-фашистские войска рвались к предместьям нашей столицы, и в апреле 1945 года, когда советские солдаты штурмовали Берлин. Коба-Сталин, хорошо помнивший прошлое, хотел навсегда устранить напряженность и вражду, унаследованные от былых времен.

Министр иностранных дел Великобритании Иден приехал в Москву через Мурманск 15 декабря поздно вечером. Переговоры начались на следующий день; обсуждалось предложение СССР о заключении двух договоров: военного – о союзе и взаимопомощи во время войны – и политического – о послевоенном сотрудничестве. Сразу же выяснилось, что правительство Великобритании не предполагает немедленного заключения договоров.

Но обсуждение продолжалось. На втором заседании Сталин вынул из кармана небольшой листок и, обращаясь к Идену, сказал:

– Полагаю, вы не будете возражать, если к нашему соглашению о послевоенном устройстве мы приложим небольшой протокол?

Советское правительство, желая, видимо, получить полное представление о позиции союзников и степени их готовности идти навстречу СССР, поставило в этом документе вопрос о признании советских границ, существовавших на июнь 1941 года, в том числе и о вхождении в состав СССР Прибалтийских республик. Иден стал всячески уклоняться от прямого ответа:

– Я не могу этого сделать, не посоветовавшись с премьер-министром и американцами. Мы сможем дать ответ, когда я вернусь в Лондон…

Но тут же Иден повторил заявление Черчилля: никакие территориальные изменения, происшедшие в ходе этой войны, не будут признаны британским правительством.

– Возможно, – говорил он, – что как раз это конкретное изменение будет приемлемо, но я должен сперва проконсультироваться с моим правительством.

Сразу же Иден сослался на положения Атлантической хартии, выработанной Рузвельтом и Черчиллем в августе 1941 года, – о непризнании территориальных изменений. Выходило, что союзники присваивали себе право определять правомочность законодательных актов Советского правительства. Сталин совершенно резонно возражал: какая может быть речь о доверии между союзниками, если одни отказываются признать границы другого?

– Действительно ли необходимо, чтобы вопрос о Прибалтийских государствах был обусловлен решением британского правительства? – Ирония Сталина была явственной. – Мы ведем сейчас самую тяжелую войну и теряем сотни тысяч людей, защищая общее дело с Великобританией, которая является нашим союзником, и я полагаю, что такой вопрос следует рассматривать как аксиому, и тут не требуется никакого решения.

Иден сделал вид, что ему не ясно, о чем идет речь:

– Вы имеете в виду будущее Прибалтийских государств после окончания войны?

– Да, – отвечал Сталин.

Иден рискнул сказать, что, видимо, впереди еще длительная борьба и потому нет необходимости торопиться с установлением послевоенных границ:

– Ведь сейчас Гитлер все еще стоит под Москвой и до Берлина далеко…

Ответ был неожиданно уверенным:

– Ничего, русские уже были два раза в Берлине, будут и в третий раз…

Со второго заседания обе стороны ушли в плохом настроении.

Не принесло ничего нового и третье заседание – 18 декабря. Поскольку стало ясно, что соглашение сторон в Москве не может состояться и в то же время не имело смысла обнаруживать разногласия перед Гитлером и Муссолини, решили в коммюнике о переговорах подчеркнуть взаимную готовность обоих правительств вести войну до победного конца.

Теперь высокому гостю с берегов Альбиона представилась возможность увидеть зрелище, какого не удостоился ни один европейский политический деятель на протяжении двух с половиной лет войны: дорога, по которой следовал кортеж Идена, была забита, завалена, запружена немецкими танками всех типов, артиллерийскими орудиями и минометами всех калибров, автомашинами всех марок, всех стран Европы. Но главное было в том, что на дорогах и улицах сожженных дотла русских деревень и городов остались сотни, тысячи застывших в неестественных, страшных позах трупов завоевателей, топтавших землю Нордкапа и Крита, Варшавы и Дюнкерка, Парижа и Салоник, возомнивших себя властелинами мира и нашедших бесславную смерть от рук советских солдат в снегах Подмосковья. Да, зрелище было внушительным, и на обратном пути Иден сказал Майскому:

– Теперь я собственными глазами видел, как немецкая армия может терпеть поражения, отступать, бежать…

Говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. На приеме в Большом Кремлевском дворце на следующий день Иден был любезен и весел. Торжество имело праздничный подтекст: 21 декабря Сталину исполнилось 62 года. Хозяин посадил гостя по правую руку от себя и произнес главный тост в честь британского министра.

В самом начале обеда с Иденом произошел любопытный казус. Среди бутылок на столе он усмотрел по цвету напоминавшую шотландское виски и спросил Сталина:

– Что это за напиток?

Искры смеха мелькнули в глазах Сталина:

– А это наше русское виски.

– Вот как! Разрешите попробовать!

– Пожалуйста.

И Сталин наполнил фужер англичанина. Тот, не почувствовав подвоха, сделал глоток и… задохнулся: это была перцовка. Сталин же и отхаживал гостя, а когда тот отдышался, произнес наставительно:

– Такой напиток может пить только крепкий народ. Гитлер начинает это чувствовать…

После обеда Сталин повел гостей смотреть кино и попрощался с ними поздно. Иден остался очень доволен последним вечером в Кремле. Было ли такое ощущение у советских руководителей – сказать трудно. Реальных результатов встреча не принесла, и следовало рассчитывать на дополнительные дипломатические переговоры.

5 января 1942 года в Ставке при участии членов Политбюро обсуждался вопрос о развертывании общего стратегического наступления: для этого, как казалось, имелись самые благоприятные условия.

Б. М. Шапошников кратко охарактеризовал положение на фронтах, затем слово взял Верховный Главнокомандующий:

– Немцы в растерянности от поражения под Москвой, они плохо подготовились к зиме. Сейчас самый подходящий момент для перехода в общее наступление…

Замысел Ставки был следующий: нанося главный удар на Западном направлении с намерением окружить и уничтожить основные силы группы армий «Центр», одновременно разгромить противника под Ленинградом, а на юге освободить Донбасс и Крым. Переходить в наступление предстояло без паузы, в максимально сжатые сроки.

Закончив выступление, Сталин предложил высказываться присутствующим. Возражения были у командующего Западным фронтом. Жуков вспоминал об этом совещании:

«На Западном направлении, – доложил я, – где создались более благоприятные условия и противник еще не успел восстановить боеспособность своих частей, надо продолжать наступление. Но для успешного исхода дела необходимо пополнить войска личным составом, боевой техникой и усилить резервами, в первую очередь танковыми частями…

Что касается наступления наших войск под Ленинградом и на Юго-Западном направлении, то там наши войска стоят перед серьезной обороной противника. Без наличия мощных артиллерийских средств они не смогут прорвать оборону, сами измотаются и понесут большие, ничем не оправданные потери. Я за то, чтобы усилить фронты Западного направления и здесь вести более мощное наступление».

Но эти соображения Ставкой не были приняты во внимание. Последующие события показали, однако, что для обеспечения одновременного наступления всех фронтов требовались более значительные резервы и боевые средства. Ими, к сожалению, наша страна в то время не располагала.

23 февраля 1942 года по радио был зачитан приказ народного комиссара обороны по случаю очередной годовщины Красной Армии. В нем прозвучали слова, ставшие поистине историческими:

«Иногда болтают в иностранной печати, – писал Сталин, – что Красная Армия имеет своей целью истребить немецкий народ и уничтожить Германское государство. Это, конечно, глупая брехня и неумная клевета на Красную Армию. У Красной Армии нет и не может быть таких идиотских целей. Красная Армия имеет своей целью изгнать немецких оккупантов из нашей страны и освободить советскую землю от немецко-фашистских захватчиков. Очень вероятно, что война за освобождение советской земли приведет к изгнанию или уничтожению клики Гитлера. Мы приветствовали бы подобный исход. Но было бы смешно отождествлять клику Гитлера с германским народом, с Германским государством…»

Далее следовали пророческие слова:

«Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство Германское – остается».

Эти слова, произнесенные в самый разгар жестокой битвы, дорого стоили. Ведь не только в Берлине, но и в Лондоне, и в Вашингтоне не верили в грядущую победу России. И вот тогда Сталин произнес слова, и вполне доброжелательные, не только о великом германском народе, но, по сути, и о сохранении германской государственности.

И такое прозвучало в пору, когда правители Великобритании и Соединенных Штатов вынашивали планы раздробления Германского государства и уже прямо приступили к уничтожению немецкого населения посредством террористических бомбардировок, поражавших жилые кварталы городов вместе с бесценными памятниками культуры.

Реально оценивая свои силы и средства, Верховный Главнокомандующий полагал, что весной 1942 года Красная Армия не сможет еще развернуть крупные наступательные операции. Поэтому он считал самым выгодным в ближайшие месяцы ограничиваться активной обороной, проводя, однако, частные фронтовые наступательные операции. Начальник Генштаба Шапошников твердо стоял на том, чтобы ограничиваться активной обороной, измотать и обескровить врага и лишь затем, накопив резервы, переходить к широким контрнаступательным действиям.

Но работа над планом кампании продолжалась – выдвигались и другие предложения. В частности, командующий Западным фронтом Жуков настойчиво предлагал нанести противнику мощные удары на западном стратегическом направлении с целью разгрома вяземско-ржевской группировки врага. В свою очередь, командование Юго– Западного направления предлагало провести в мае большую наступательную операцию силами Брянского, Юго– Западного и Южного фронтов.

Окончательный вариант плана действий был выработан в конце марта на совместных совещаниях ГКО и Ставки.

Вечером 27 марта 1942 года Главком Юго-Западного направления С. К. Тимошенко, член Военного совета направления Н. С. Хрущев и начальник оперативной группы направления И. X. Баграмян были вызваны в Ставку. Докладывать должен был Баграмян. Он, до того не видавший Сталина вблизи, очень волновался, хотя все документы, карты и расчеты помнил наизусть. Дополнительной причиной для волнения было то, что обмундирование генерала оставляло желать лучшего.

Началось обсуждение доклада, и сразу же обнаружилось, что Ставка не может согласиться с масштабным наступлением, планируемым командованием Юго-Западного направления.

Сталин говорил:

– Если бы мы своевременно и в достаточном количестве могли выделить просимые вами резервы и вооружение, то предлагаемый вами план был бы приемлемым. Но вся наша беда в том, что в настоящий момент мы не располагаем резервами для такого большого усиления Юго-Западного направления.

Весь следующий день Тимошенко, Хрущев и Баграмян посвятили подготовке нового плана по овладению Харьковом и вечером доложили его Верховному Главнокомандующему. На этот раз Баграмян поехал в Кремль в новом генеральском обмундировании: рано утром к нему явился закройщик – об этом позаботился Сталин, – и за день обмундирование сшили. Такая забота кое-что да значила…

Но и новый план не удовлетворил Ставку: требовалось чрезмерное количество сил и средств. Авторам плана было сказано, что примут только тот вариант наступления, в котором задача будет ограничена возвращением Харькова и не потребует крупных резервов.

Два следующих дня Тимошенко, Хрущев и Баграмян перерабатывали план. Вечером 30 марта они доложили его Ставке в присутствии членов Политбюро. Теперь план приняли. Шапошников, Василевский и Тимошенко уехали, а Хрущева и Баграмяна пригласили на квартиру Сталина.

Только сели за стол – сигнал воздушной тревоги; Станин пренебрежительно махнул рукой:

– Никуда не пойду!

Но Молотов настойчиво, не терпящим возражения тоном напомнил:

– Товарищ Сталин, есть решение Политбюро – его члены обязаны соблюдать элементарные требования безопасности.

Все спустились в бомбоубежище…

С начала мая 1942 года положение на южном участке советско-германского фронта стало резко ухудшаться. И, как всегда в таких случаях, именно в том месте, где менее всего это можно было ожидать.

Крымский фронт под командованием генерала Д. Т. Козлова в составе 47, 51-й и 44-й армий был сформирован в начале года с целью освобождения Крыма. В феврале – апреле его войска трижды пытались прорвать оборону противника, но успеха не добились. Перейдя к обороне, командование фронта сохраняло наступательную группировку войск, а на укрепление своих позиций внимания не обращало. Не приняло мер командование фронта и получив сведения о готовящемся наступлении противника. Такая беспечность, по-видимому, объяснялась тем, что войска Крымского фронта существенно превосходили противника и в живой силе, и в технике. Не исправил ошибок командования фронта и начальник Главного политического управления Красной Армии армейский комиссар 1-го ранга Л. 3. Мехлис, находившийся в Крыму с марта в качестве представителя Ставки.

Ставка строго взыскала с виновных. Мехлис был снят с поста заместителя наркома обороны и начальника Главного политического управления и понижен в звании на две степени – до корпусного комиссара. Больше его уже не посылали представителем Ставки. Д. Т. Козлов и член Военного совета Ф. А. Шаманин также были сняты с постов и понижены в звании. Подобные наказания получили и несколько других генералов. Повторяем, наказание было суровым, но оно все же не шло в сравнение с карой, постигшей Д. Г. Павлова и его штаб в начале войны. Видимо, Сталин теперь учитывал и другие обстоятельства, находившиеся вне пределов воли и воздействия Ставки и подчиненных ей командиров всех степеней.

По крайней мере, тот же самый подход обнаружила Ставка и при рассмотрении итогов неудачной Харьковской операции. 12 мая, то есть в разгар уже известных читателю событий в Крыму, войска Юго-Западного фронта начали наступление, и поначалу довольно удачно: за три дня из района Волчанска наши войска продвинулись на 18–25 километров, а от Барвенковского выступа – на 25–50 километров. Однако в ближайшие дни ситуация изменилась, и не в пользу наших войск. Дело в том, что именно на этом участке фронта концентрировались войска ударной группировки врага, и 18 мая они должны были начать наступление. Угроза советских войск побудила фашистское командование начать его 17 мая, и сразу же наши войска оказались в угрожающем положении.

Есть свидетельство Жукова, присутствовавшего при разговоре Сталина с командующим фронтом Тимошенко в этот день. Верховный Главнокомандующий обращал внимание собеседника на угрозу со стороны краматорской группировки. Тимошенко, видимо, не принял это предупреждение к сведению.

Только во второй половине дня 19 мая Тимошенко отдал приказ перейти к обороне и отразить удар врага. Но было уже поздно. 23 мая в районе Балаклеи кольцо окружения вокруг войск, действовавших на Барвенковском выступе, сомкнулось. До 29 мая войска вели бои в окружении, попытки деблокировать их большого успеха не имели. Советские войска потерпели поражение, сравнимое и по размерам, и по последствиям с неудачами в сентябре 1941 года под Киевом и в октябре того же года под Вязьмой. Так крайне неудачно началась для наших войск летняя кампания 1942 года. Стратегическая инициатива вновь перешла на сторону фашистского командования.

Неудача под Харьковом оказалась весьма чувствительной для всего южного крыла нашего фронта. В конце мая с просьбой подкрепить силы фронта резервами в Москву прибыли Н. С. Хрущев и И. X. Баграмян. Генерал Баграмян вспоминал, что на этот раз он не ждал ничего хорошего от встречи с Верховным. Но ошибся.

«И. В. Сталин в присутствии других членов ГКО принял нас незамедлительно, внимательно выслушал, провел с нашим участием обсуждение сложившегося на южном крыле советско-германского фронта трудного положения.

В отличие от других участников этого обсуждения, И. В. Сталин был спокоен, сдержан. Видно было, что все его мысли поглощены одним настойчивым желанием – предотвратить дальнейшее ухудшение обстановки на юге, помочь нашим войскам во что бы то ни стало отстоять занимаемые рубежи…

Мне представляется, что самообладание, исключавшее всякую нервозность и неуверенность в руководстве боевыми действиями войск в ходе войны, было одной из самых примечательных черт Сталина и благотворно отражалось на его деятельности».

Тем временем фашистское командование заканчивало подготовку наступления на южном участке фронта. В ночь на 20 июня с Юго-Западного фронта в Генштаб сообщили, что захвачены важные оперативные документы гитлеровцев: самолет с фашистскими офицерами потерял из-за плохой погоды ориентировку и был сбит над нашим расположением. Тимошенко утверждал, что документы позволяли вскрыть замыслы крупной наступательной операции против Юго-Западного фронта. Василевский немедленно доложил Верховному Главнокомандующему. Сталин засомневался: а вдруг документы сфабрикованы фашистами специально, чтобы ввести в заблуждение советское командование. Но Тимошенко твердо заявил: документы не вызывают сомнений.

Ставка принимает меры, обеспечивающие стык Юго-Западного и Брянского фронтов, и требует, чтобы авиация действовала активнее. Тимошенко не удержался от искушения попросить: «Было бы хорошо, если бы в районе Короча можно было бы от Вас получить одну стрелковую дивизию. Остальное все, изложенное Вами, устраивает нас, будем выполнять». Сталин отвечал: «Если бы дивизии продавались на рынке, я бы купил для Вас 5–6 дивизий, а их, к сожалению, не продают».

Противник начал наступление 28 июня. Прорвав оборону Брянского и Юго-Западного фронтов в полосе шириною около 300 километров, противник продвинулся в глубину на 150–170 километров, форсировал Дон и ворвался в Воронеж. События, приобретавшие грозный характер, развивались стремительно.

5 июля Василевский возвратился в Москву и доложил Верховному Главнокомандующему об обстановке. 7 июля было решено разделить Брянский фронт на два: Брянский и Воронежский. Поначалу ими командовали соответственно генералы Н. Е. Чибисов и Ф. И. Голиков. Но вскоре произошла смена командования. А. М. Василевский вспоминал, как он и Н. Ф. Ватутин называли кандидатов, а Верховный Главнокомандующий вслух обсуждал их. Командующего Брянским фронтом подобрали быстро – К. К. Рокоссовского. Сталин знал его уже хорошо как командующего 16-й армией. Кандидата на Воронежский фронт найти было сложнее: кандидатуры нескольких генералов Сталин отвел. И вдруг Н. Ф. Ватутин сказал:

– Товарищ Сталин! Назначьте меня командующим Воронежским фронтом.

– Вас? – Сталин не ожидал такого предложения, но Василевский поддержал своего подчиненного.

– Ладно, – подумав, согласился Сталин. – Если товарищ Василевский не возражает, то я согласен.

Обе кандидатуры были удачными, и на постах командующих фронтами Ватутин и Рокоссовский оказали немалые услуги нашему Отечеству.

Ставка не только вдумчиво выбирала кандидатов на столь важные посты, но и внимательно следила за их работой, не стесняясь наставлять, когда это требовалось. Рокоссовский вспоминал, как спустя несколько недель докладывал Верховному Главнокомандующему о положении дел на фронте:

«Кончив дела, я хотел подняться, но Сталин сказал:

– Подождите, посидите.

Он позвонил Поскребышеву и попросил пригласить к нему генерала, только что отстраненного от командования фронтом. Далее произошел такой диалог:

– Вы жалуетесь, что мы несправедливо вас наказали?

– Да. Дело в том, что мне мешал командовать представитель центра.

– Чем же он вам мешал?

– Он вмешивался в мои распоряжения, устраивал совещания, когда нужно было действовать, а не совещаться, давал противоречивые указания… Вообще подменял командующего.

– Так. Значит, он вам мешал. Но командовали фронтом вы?

– Да, я…

– Это вам партия и правительство доверили фронт… ВЧ у вас было?

– Было.

– Почему же не доложили хотя бы раз, что вам мешают командовать?

– Не осмелился жаловаться на вашего представителя.

– Вот за то, что не осмелились снять трубку и позвонить, а в результате провалили операцию, мы вас и накачали…»

В полдень 9 июля Сталин лично разговаривал с Тимошенко по телефону. Из доклада маршала стало очевидным, что над советскими войсками на юге нависла огромная опасность. В полной мере теперь была ясна и направленность действий фашистского командования: враг стремился выйти к Сталинграду и на Северный Кавказ, отсечь все наши войска на юге.

Ставка решила образовать новый фронт – Сталинградский. Начиналась великая битва на Волге.

На рассвете 20 июля первого секретаря Сталинградского обкома ВКП(б) А. С. Чуянова вызвала к телефону Москва:

– С вами будет говорить товарищ Сталин.

Начался разговор крайне неприятно для Чуянова:

– Вы что, решили сдавать город врагу? – без предисловий начал Сталин. – Почему переводите военный округ в Астрахань?

Чуянов отвечал, что такое разрешение было получено от Е. А. Щаденко – заместителя наркома обороны.

– Мы тут разберемся и виновных строго накажем. Вы, товарищ Чуянов, сию же минуту разыщите командующего округом и передайте ему, что если завтра штаб не возвратится в город, то и генерал Герасименко будет строго наказан. Вы меня поняли?

– Да, товарищ Сталин, немедленно передам все Герасименко.

Сталин успокоился и стал расспрашивать о положении в городе, о работе заводов, об организации противовоздушной обороны. Завершая разговор, сказал:

– Государственный комитет обороны обязывает вас беспощадно бороться с трусами, паникерами, которые подрывают дело обороны. Поднимите дух населения.

И закончил:

– Передайте всем, Сталинград мы врагу не сдадим…

В те дни Сталин лично занимался подготовкой знаменитого приказа № 227. Это была чрезвычайная мера, Верховное Главнокомандование пошло на нее только в силу исключительных обстоятельств. Приказ этот имел огромное значение, и все участники Великой Отечественной войны едины в его оценке.

«После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.

Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо если не прекратим отступление, останемся без хлеба, без топлива, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.

Из этого следует, что пора кончить отступление.

Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв».

Приказ № 227, о котором полвека не упоминалось в печати, словно имел некий мистический смысл, таково было его воздействие на людей в военной форме. Обстановка на фронте казалась ужасной: как остановить победоносное шествие врага? Немцы вышли на Кавказ и рвались к Сталинграду. И в те дни во всех ротах, батареях и эскадрильях зачитали такие вот слова:

«Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряют веру в Красную Армию, а многие проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток… Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину».

Написать такое и объявить солдатам и офицерам всей воюющей армии, да еще в драматической военной обстановке, это… на это мог отважиться только Сталин. И слова приказа, как давно уже казалось многим из нас, отчетливо имеют признак характерной сталинской стилистики: теряют веру… загубить себя… загубить Родину… И эти вот потрясающие слова: «Многие проклинают Красную Армию…» «Проклинают» – это, кажется, самый сильный глагол в нашем языке. Да, рука Сталина тут ощущалась, но не было доказательств.

Но вот они наконец появились. Историк Г. Куманев как-то спросил у маршала Василевского:

«– А приходилось ли Вам лично самому готовить проекты распоряжений и приказов Сталина?

– Конечно, и много раз. Вот взять известный приказ наркома обороны за № 227. Первый вариант этого приказа я готовил сам. Правда, от того, что я написал, почти ничего не осталось. Сталин забрал мой проект и все мне искромсал».

Драгоценное свидетельство! А ведь оно могло бы выпасть из нашей истории, как пропало в XX столетии бесчисленное множество таких же.

Сталинский приказ «Ни шагу назад» прямо-таки коробит наших «гуманистов», ах, как это жестоко – вводить заградительные отряды и бегущих трусов пристреливать на месте… Московские «гуманисты» вообще очень избирательны в своих жалостливых чувствах. Чеченских бандитов бомбить никак нельзя, а трогать вороватых еврейских «банкиров» уж и вообще невозможно. А когда чеченские бандиты вводят в «Ичкерии» рабовладение, а еврейские гешефтмахеры вывозят на Каймановы острова награбленные в России ценности, то бороться с ними, даже писать о том есть нарушение прав человека. Их человека… Забота Сталина о его и нашей Родине выражалась совсем в иных чувствах и решениях.

Как всегда бывает в жизни, трагическое нередко соседствует с комическим, а героическое с обыденным, повседневным. В пору страшного германского наступления на юге России, когда был принят грозный приказ № 227, появилось еще одно весьма приметное в фронтовом быту распоряжение командования Красной Армии.

Оно было вроде бы второстепенным, но на самом деле имевшим огромное жизненное значение и отлично отраженным в литературе о войне. Это еще менее известный приказ Государственного Комитета Обороны от 12 ноября 1942 г., составленный, как свидетельствуют источники, по инициативе Сталина. Носил приказ № 2507, согласно которому положено было «выдавать по 100 грамм водки на человека в частях и на кораблях, непосредственно ведущих боевые действия, и по 50 грамм – полковым и дивизионным резервам». Тут необходима хотя бы краткая историческая справка. В русской императорской армии таких положений не существовало, даже в годы Первой мировой войны. Однако на флоте матросам выдавалось по чарке водки в день (123 грамма). Традиция эта шла еще от парусного флота, когда зимой в деревянных кораблях было очень холодно, а печное отопление невозможно, так было и в голландском, и английском флоте, откуда Петр Великий позаимствовал много традиций. Сохранилась она до 1917 г. В Красной Армии и на Флоте спиртные напитки строго запрещались. Таким образом, приказ Сталина был в некоторой степени «революционным» (или «контрреволюционным», как уж считать). Это новшество породило громадное количество откликов у писателей, в особенности поэтических («Свои боевые сто грамм» и пр.). Хотя приказ № 2507 опубликован лишь недавно, но о самом факте «ста грамм» писать даже в годы войны не возбранялось.

Гитлеровцы намеревались захватить Сталинград к 25 июля. Генерал Паулюс к 30 июля ввел в дело почти все силы 6-й армии, но достичь прорыва к Сталинграду не удавалось. Фашисты временно перешли к обороне, перегруппировали войска. Но и после этого легкого броска к Волге не получалось. Правда, в период с 5 по 10 августа фашистам удалось выйти к внешнему оборонительному обводу Сталинградской обороны, но план гитлеровского командования – прорваться к Сталинграду одним стремительным броском – был сорван благодаря упорному сопротивлению советских войск.

Сталинградский фронт растянулся в ширину до 800 километров, и 5 августа Ставка решила разделить его на два: Сталинградский и Юго-Восточный. Последним стал командовать А. И. Еременко, а Сталинградским – В. Н. Гордов.

В начале 1942 года генерал-полковник Еременко был тяжело ранен второй раз за войну и находился на излечении. После рапорта Верховному Главнокомандующему в начале августа Еременко вызвали в Ставку. В рабочем кабинете Сталина присутствовали несколько членов ГКО. Сталин внимательно разглядывал докладывающего генерала:

– Так, значит, вы считаете, что поправились?

– Так точно, подлечился.

– Да, но товарищ Еременко хромает, видно, рана дает себя знать, – заметил кто-то из присутствующих.

– Прошу не беспокоиться, – заверил генерал, – я здоров.

– Ну что же, будем считать товарища Еременко возвратившимся в строй, – решил вопрос Сталин. – Перейдем к делу.

Началось совещание. Еременко запомнилось, что Сталин, оказавшийся рядом с ним, когда они рассматривали карту, вдруг потрогал две золотые полоски на кителе генерала:

– А правильно, что мы ввели знаки ранения. Наш народ должен знать тех, кто пролил кровь на защите Отечества…

В этот и последующий день Еременко в Генштабе ввели в курс событий, а затем он вылетел на юг.

У Верховного Главнокомандующего в тот период было и еще одно важное дело: встреча высокого гостя из Великобритании.

В мае – июне 1942 года нарком иностранных дел В. М. Молотов вел переговоры в Лондоне и Вашингтоне и подписал соответствующие договоры. В обеих столицах советского дипломата заверили, и в весьма определенной форме, что второй фронт в Европе будет открыт уже в 1942 году. В опубликованных коммюнике о переговорах на этот счет имелись совершенно недвусмысленные фразы. Но союзники, и в особенности правительство Великобритании, не вели подготовки к этому достаточно сложному военному делу и не намеревались предпринимать высадку войск на Европейском континенте.

12 августа 1942 года сэр Уинстон Черчилль прибыл в Москву.

Лететь ему пришлось кружным путем: через Атлантику, Африку, Каир, Тегеран, над Каспием, вдоль Волги – забирая все время восточнее, подальше от фашистской авиации. Настроение у британского премьера в полете было скверным, в своих мемуарах он писал:

«Я размышлял о моей миссии в это угрюмое, зловещее большевистское государство, которое я когда-то так настойчиво пытался задушить при его рождении и которое вплоть до появления Гитлера я считал смертельным врагом цивилизованной свободы. Что должен был я сказать теперь им? Генерал Уэйвелл, у которого были литературные наклонности, суммировал все это в стихотворении. В нем было несколько четверостиший, и последняя строчка каждого из них звучала: «Не будет второго фронта в 1942 году». Это было все равно, что везти большой кусок льда на Северный полюс».

С такими намерениями трудно, конечно, рассчитывать на теплый прием. На Центральном аэродроме гостей ждали Молотов и Шапошников. Церемония встречи была выдержана по всем правилам – исполнение национальных гимнов, обход почетного караула, – но атмосфера царила сугубо официальная.

Сохранившаяся кинохроника запечатлела, как пристально всматривался Черчилль в лица советских солдат, обходя почетный караул. Что хотел он увидеть в этих лицах?.. Загородная дача в Кунцеве гостю очень понравилась, но отдыхать он отказался: в свои шестьдесят восемь лет британский премьер был на удивление активен и неутомим.

Вечером Черчилль и прилетевший с ним представитель президента США Гарриман встретились со Сталиным. Молотовым и Ворошиловым. Черчилль, несомненно, волновался: его выдавали как излишняя суетливость, так и уверения в необычайной радости по случаю прибытия в Москву. Сталин же был само спокойствие.

Хозяин сел в торце длинного стола, Черчилль – справа от него, Гарриман – слева. На столе – коробки с папиросами и сигаретами, бутылки с боржоми и стаканы. В руке у Сталина – разноцветные карандаши, он собирает их раз за разом в пучок: это своеобразное упражнение для левой, больной руки.

С самого начала беседа приобрела напряженный, а по временам даже и слишком острый характер. Черчиллю приходилось нелегко, так как, во-первых, он был вынужден под любыми предлогами, частично и надуманными, объяснить, почему же союзники считают невозможной высадку в Северной Франции и тем самым отказываются помочь Красной Армии, несущей основную тяжесть схватки с вермахтом. Разговор на эту тему был Черчиллю «крайне неприятен», по его собственному признанию в мемуарах. Во-вторых, основной его собеседник – Сталин – явно превосходил английского премьера по многим измерениям. После этого дискуссия еще более обострилась. Сталин несколько раз повторил, что Советское правительство не может принять заявление Черчилля. С большим достоинством глава Советского правительства заявил: он не может согласиться с аргументами Черчилля, хотя и понимает, что не в состоянии заставить британское правительство поступить иначе.

Чтобы изменить неприятную тему разговора, Черчилль попытался убедить своих партнеров по переговорам, что планируемая союзным командованием высадка войск в Северной Африке (операция «Факел») может решающим образом сказаться на положении в Европе, а потому нет необходимости высаживаться во Франции. Взяв со стола лист бумаги, Черчилль нарисовал на нем контур Европы в виде крокодила, который грозил проглотить Британские острова. Показав рисунок Сталину, он объяснил:

– Я хотел бы нанести удар по мягкому подбрюшью, – и указал на район Средиземного моря…

Тут же Черчилль просил, чтобы план операции «Факел» сохранялся в тайне, на что Сталин, усмехнувшись, заметил:

– Будем надеяться, что об этом плане ничего не будет в английской прессе.

Тем не менее глава Советского правительства терпеливо и заинтересованно выслушал сообщение об операции в Северной Африке и задал ряд вопросов. Доброжелательность его шла настолько далеко, что, по воспоминаниям и Черчилля, и Гарримана, он промолвил:

– Ну что же, бог в помощь!

Черчилль поразился тому, с какой глубиной и точностью Сталин тут же охарактеризовал преимущества, достигаемые союзниками по завершении операции «Факел»: «На меня эта замечательная формулировка произвела глубокое впечатление. Она показывала, что русский диктатор быстро и полностью овладел проблемой, до тех пор ему незнакомой. Очень немногие люди могли бы постичь в несколько минут аргументы, над которыми мы все ломали головы в течение месяцев. Он понял все в мгновенье ока».

На следующий день, в восемь вечера, в Екатерининском зале Кремлевского дворца был дан обед. Сталин принимал гостей, к их удивлению, в великолепном настроении, был любезен и даже дружелюбен. Черчилль поначалу не мог отделаться от вчерашних впечатлений, но гостеприимство хозяина и, не в последнюю очередь, хорошие напитки (в них английский премьер знал толк) привели и его в чудесное настроение. Сталин же, как отметил Черчилль, пил очень мало.

Беседа в этот раз была просто дружеской и касалась самых разных сюжетов. Среди прочего Сталин вспомнил о визите в Москву в 30-х годах леди Астор. Сталин сказал, что леди Астор уверяла его, будто Черчилль никогда не сможет больше играть какую-либо роль в политике Англии.

– Я был иного мнения, – рассказывал Сталин, – и сказал леди Астор, что в случае военного кризиса Черчилль станет премьер-министром…

Черчилль поблагодарил и тут же добавил:

– Я должен признать, что далеко не всегда относился дружелюбно к Советскому Союзу и был очень активен во время интервенции.

Черчилль вспоминал, что Сталин «улыбнулся дружелюбно» и ответил:

– Я это знаю. Уж в чем вам нельзя отказать, так это в последовательности вашей оппозиции к советскому строю.

– Можете ли вы простить мне это? – Черчилль играл в открытую.

Сталин помолчал и, посмотрев пристально в глаза собеседника, сказал:

– Все это уже в прошлом. Да и не мое дело прощать – пусть вас бог простит. А в конце концов нас должна рассудить история.

Зашла речь и о предупреждении, которое Черчилль сделал в апреле 1941 года. Когда Сталину тут же перевели телеграмму, он пожал плечами:

– Я помню ее. Меня не нужно было предупреждать. Я знал, что война будет, но думал, что сумею выиграть полгода или больше…

Перегруппировав и пополнив свои соединения и части, немецкие 6-я и 4-я танковая армии возобновили наступление на Сталинград. 23 августа их танкам удалось прорваться севернее Сталинграда к Волге.

ГКО и Ставка все время направляли под Сталинград новые дивизии, технику, боеприпасы, горючее. 26 августа ГКО решил командировать в район Сталинграда Г. К. Жукова, только что назначенного на специально учрежденный пост заместителя Верховного Главнокомандующего.

27 августа Сталин вызвал Жукова в Москву, не сообщая ему о новом назначении: по телефону предпочитал говорить только о том, что абсолютно необходимо. От подчиненных он также требовал предельной осторожности в телефонных разговорах.

– Обстановка там крайне тяжелая, – говорил Сталин, – и Ставка приказала срочно перебросить в район Лозное 1-ю гвардейскую армию под командованием Москаленко, с тем чтобы с утра 2 сентября она нанесла удар по прорвавшейся к Волге группировке немцев и соединилась с 62-й армией. В состав Сталинградского фронта мы передаем также 66-ю армию Малиновского и 24-ю Козлова. Вы должны организовать контрудар. Прибывающие войска вводите в бой немедленно, иначе есть угроза потери Сталинграда.

29 августа Жуков был уже в штабе Сталинградского фронта…

13 сентября гитлеровцы начали наступление на центральную часть Сталинграда. Они предвкушали близкую победу…

В этот же день в Кремле состоялся примечательный разговор, непосредственно отразившийся на итоге сражения под Сталинградом. Накануне, 12 сентября, генерал Жуков возвратился в Москву и был вместе с Василевским вызван в Кремль. Начальник Генштаба доложил о сражении в районе Новороссийска, о боях на Грозненском направлении. Сталин подвел итог:

– К нефти рвутся. А что скажет Жуков о Сталинграде?

Жуков рассказал о боях к северу от города.

Сталин спросил:

– Что нужно, чтобы Сталинградский фронт ликвидировал наконец коридор немцев и соединился с Юго-Восточным фронтом?

– Не менее одной полнокровной общевойсковой армии, танковый корпус, три танковые бригады и как минимум четыреста стволов гаубичной артиллерии. Представляется необходимым также дополнительно привлечь авиационную армию…

Начальник Генштаба поддержал Жукова. Сталин вытащил имевшуюся у него специальную карту, где было обозначено расположение резервов Ставки, и занялся ее изучением. Жуков и Василевский отошли к окну и очень тихо продолжали обсуждать положение. Они сошлись на мнении, что под Сталинградом надо искать какое-то иное решение. Слух у Сталина оказался очень острым, внезапно он поднял голову от карты:

– Какое же «иное» решение? – И когда генералы подошли к столу, продолжал: – Подумайте хорошенько, прикиньте наши возможности и решите, что делать. Завтра в девять часов вечера приезжайте ко мне.

Весь день 13 сентября Жуков и Василевский работали в Генштабе. Перебрав возможные варианты, они решили предложить Верховному Главнокомандующему, во-первых, активной обороной продолжать изматывать противника и, во-вторых, приступить немедленно к подготовке мощного контрнаступления, с тем чтобы нанести противнику под Сталинградом сокрушительный удар, резко меняющий обстановку на юге страны в пользу Красной Армии.

Как показали последующие события, это решение оказалось удачным, поскольку оно было глубоко продумано и основано на всесторонней оценке сложившейся обстановки, наличия сил и средств сражающихся сторон. Советское Верховное Главнокомандование понимало, что планы противника в летней кампании 1942 года, несмотря на достижение фашистскими войсками Сталинграда и прорыв на Северный Кавказ, остались невыполненными. Более того, в середине сентября становилось очевидным, что все свои основные ресурсы фашистское командование уже использовало и крупными резервами на юге не располагает.

В девять вечера 13 сентября Сталин был занят и принял генералов в двадцать два ноль-ноль.

Георгий Жуков рассказывал:

«Поздоровавшись, он возмущенно сказал:

– Десятки, сотни тысяч советских людей отдают свою жизнь в борьбе с фашизмом, а Черчилль торгуется из-за двух десятков «харикейнов». А их «харикейны» – дрянь, наши летчики не любят эту машину… – И затем совершенно спокойным тоном без всякого перехода продолжал: – Ну, что надумали? Кто будет докладывать?

– Кому прикажете, – ответил Александр Михайлович, – мнение у нас одно.

Верховный подошел к нашей карте.

– Это что у вас?..

Я доложил, что, по нашим подсчетам, через 45 дней операцию можно обеспечить необходимыми силами и средствами и хорошо ее подготовить.

– А не лучше ли ограничиться ударом с севера на юг и с юга на север вдоль Дона? – спросил Сталин.

Я сказал, что в этом случае немцы могут быстро повернуть из-под Сталинграда свои бронетанковые дивизии и парировать наши удары. Удар же наших войск западнее Дона не даст возможности противнику из-за речной преграды быстро сманеврировать и своими резервами выйти навстречу нашим группировкам.

– А не далеко ли замахнулись ударными группировками?

Мы с Александром Михайловичем объяснили, что операция делится на два основных этапа: 1) прорыв обороны, окружение Сталинградской группировки немецких войск и создание прочного внешнего фронта, чтобы изолировать эту группировку от внешних сил; 2) уничтожение окруженного противника и пресечение попыток противника деблокироваться.

– Над планом надо еще подумать и подсчитать наши ресурсы, – сказал Верховный. – А сейчас главная задача – удержать Сталинград и не допустить продвижения противника в сторону Камышина…»

Две недели, с 13 по 26 сентября, беспрерывно, атаковали немецко-фашистские войска в Сталинграде, но цели своей не достигли. Все, чего они сумели добиться ценой тяжелых потерь – потеснить войска 62-й армии и ворваться в центр города, а на стыке 62-й и 64-й армий – выйти к Волге. Наши войска несли немалые потери, но стояли твердо.

В двадцатых числах сентября 1942 года Жуков и Василевский возвратились в Москву и вновь обсуждали со Сталиным положение под Сталинградом и первоначальный план контрнаступления. Верховный приказал:

– Вам, товарищи, следует возвратиться на фронт. Не обходимо еще более измотать, обессилить противника. Еще раз, и очень внимательно, изучите районы сосредоточения резервов и исходные районы наступления фронтов…

Вновь генералы уехали на фронт, вновь, не открывая своих намерений, изучали обстановку. Возвратившись после этого в Москву, они составили карту-план контрнаступления, подписали ее: «Г. Жуков, А. Василевский». Верховный Главнокомандующий, тщательно рассмотрев ее, надписал: «Утверждаю. И. Сталин».

Лишь после этого детальная разработка плана была передана генштабистам. К делу были привлечены командующие родами войск, начальник тыла Красной Армии, начальник Главного артиллерийского управления. Круг посвященных в тайну расширялся – в начале октября в работу включились командующие войсками и штабы фронтов. Но секретность строго соблюдалась: от командующих фронтами, к примеру, потребовали подготовить предложения по использованию сил фронта в совместной наступательной операции «Уран», не раскрывая всего замысла в целом.

Утром 13 ноября Жуков и Василевский на совместном заседании Политбюро, ГКО и Ставки докладывали о состоянии подготовки фронтов к предстоящему наступлению. Выводы их вкратце были таковы: группировка противника остается прежней, главные силы врага находятся под Сталинградом, а фланги защищают малоустойчивые и ненадежные румынские войска.

Силы сторон под Сталинградом примерно равны, но на направлениях главных ударов нам удалось сконцентрировать мощные группировки, что позволяет рассчитывать на крупный успех.

Жуков вспоминал, что Верховный слушал доклад в этот раз особо внимательно, не перебивал, расхаживал по кабинету очень спокойно, поглаживал усы и раскуривал трубку с довольным видом. Присутствовавшие задали несколько вопросов, и план наступления был утвержден. Юго-Западный и Донской фронты должны были начать его 19 ноября, а Сталинградский – 20 ноября.

В семь часов тридцать минут 19 ноября 1942 года на Юго-Западном и Донском фронтах началась мощная артиллерийская подготовка. В этот же день наши войска прорвали оборону противника и танковые соединения вышли на оперативный простор. Столь же успешно начали наступление 20 ноября войска Сталинградского фронта. Действуя решительно и искусно, советские войска 23 ноября сомкнули кольцо вокруг группировки гитлеровцев. Это было первое крупное окружение, в которое попали немецко-фашистские войска во Второй мировой войне.

К 12 декабря гитлеровскому командованию наконец удалось создать ударную группировку для деблокады 6-й армии Паулюса. Рано утром из района Котельникова в общем направлении на северо-восток начали наступление танковые дивизии фельдмаршала фон Манштейна, и сразу же возникла реальная опасность прорыва внешнего фронта окружения.

Вечером в штабе Донского фронта Василевский, встревоженный событиями в районе Котельникова, долго не мог добиться связи со Ставкой. Рокоссовскому и Малиновскому он сообщил, что будет просить Верховного Главнокомандующего направить соединения 2-й гвардейской армии к югу от Сталинграда, чтобы встретить Манштейна достойно. Это предложение вызвало возражения командующего Донским фронтом. Наконец дали связь со Ставкой.

Василевский доложил о начавшемся наступлении врага и необходимости срочных мер по ликвидации опасности прорыва внешнего кольца.

– Прошу вашего разрешения немедленно начать переброску прибывающих частей 2-й гвардейской армии, с тем чтобы, развернув ее на реке Мышкова, остановить противника. Когда же мы его разгромим, можно подумать и о Паулюсе. Он от нас не уйдет. Операцию по разгрому его группировки считаю необходимым отложить.

Это предложение поначалу вызвало возражение Верховного Главнокомандующего.

– Вы и так уж слишком возитесь с Паулюсом. Пора с ним кончать. И вообще вы постоянно просите резервы у Ставки, причем для тех направлений, за которые отвечаете. – Сталин явно сердился. – Рокоссовский рядом с вами? Передайте ему трубку.

Рокоссовский взял трубку.

– Как вы относитесь к предложению Василевского? – услышал он характерный голос Верховного Главнокомандующего.

– Отрицательно, товарищ Сталин.

– Что же вы предлагаете?

– Я думаю, следует сначала разделаться с окруженной группировкой и использовать для этого армию Малиновского.

– А если немцы прорвутся?

– В этом случае можно будет повернуть против них 21-ю армию.

Сталин немного помолчал.

– Да, ваш вариант смел… – возобновил он разговор, – но он рискован. Передайте трубку Василевскому.

Несколько минут Василевский слушал то, что ему говорил Сталин, а затем вновь стал доказывать необходимость передачи армии Малиновского в состав Сталинградского фронта.

– Еременко сомневается в возможности отразить наступление врага теми силами, которые есть у него. – Мгновение Василевский молчал, затем промолвил: – Да, товарищ Сталин. – И вновь протянул трубку Рокоссовскому.

– Товарищ Рокоссовский, ваше предложение действительно очень смело. Но риск чересчур велик. Мы здесь, в Государственном Комитете Обороны, сейчас все рассмотрим, все «за» и «против». Но, видимо, с армией Малиновского вам придется расстаться.

– В таком случае, товарищ Сталин, войска Донского фронта не смогут наступать успешно против Паулюса. Я прошу вас тогда отложить операцию.

Сталин чуть подумал и произнес решительно:

– Хорошо. Временно приостановите операцию. Мы вас подкрепим людьми и техникой.

В то время как войска Юго-Западного фронта громили итальянские и румынские дивизии на Среднем Дону, на реке Мышкова была остановлена группировка Манштейна. Соединения 2-й гвардейской армии спешили на выручку войскам 51-й армии, изнемогавшим под натиском вражеских танков. В сильный мороз и метель, двигаясь по ночам, гвардейцы в короткий срок прошли по степи сто семьдесят – двести километров, на рубеже реки Мышкова остановили врага, а с 24 декабря развернули наступление на Котельниковский. Судьба армии Паулюса была решена.

При подготовке операции «Кольцо» Воронов и Рокоссовский пришли к выводу о возможности предъявления окруженной группировке врага ультиматума. В Ставке предложение понравилось, и 5 января текст ультиматума был отправлен для утверждения в Москву. Получив документ, Сталин сразу же позвонил Воронову, сообщил, что документ будет рассмотрен ГКО, и тут же задал вопрос:

– Почему не сказано, кому адресуется ультиматум?

Текст ультиматума в ГКО был существенно отредактирован. Не может быть сомнений, что рука Сталина поработала и здесь. 8 января парламентеры – майор А. М. Смыслов и капитан Н. Д. Дятленко сделали попытку вручить ультиматум, но командование окруженной вражеской группировки его отвергло. Когда Воронов доложил об этом в Ставку, его спросили:

– Что вы собираетесь делать?

– Сейчас все проверим, а завтра начнем работу.

– Желаю успеха, – сказал Сталин.

Утром 10 января 1943 года войска Донского фронта начали мощную артиллерийскую подготовку – вражеская группировка была обречена.

Военные ордена, названные именами великих русских полководцев – Суворова, Кутузова и Александра Невского, – были учреждены Президиумом Верховного Совета СССР 29 июля 1942 года для награждения командного состава Красной Армии за выдающиеся успехи в управлении войсками. Они наглядно показывали взаимосвязь и преемственность лучших традиций русской армии и Советских Вооруженных Сил.

Верховный Главнокомандующий чрезвычайно серьезно, даже придирчиво, отнесся к разработке статутов да и самого внешнего вида полководческих орденов. Он по многу раз смотрел эскизы, представленные различными художниками, и отверг не один из них. Точно так же разборчив был он и при награждении этими орденами. Первое награждение полководческим орденом состоялось 5 ноября 1942 года – орденом Александра Невского был награжден командир батальона морских пехотинцев, сражавшихся под Сталинградом, старший лейтенант И. Н. Рубан.

17 января 1943 года был опубликован приказ о введении новой формы и, что самое главное, – погон. Эта мера являлась продолжением действий Советского руководства по укреплению авторитета командного состава армии. Верховный Главнокомандующий уже с осени 1942 года неоднократно советовался с командующими фронтами и другими военачальниками Красной Армии о введении погон. Мнения были различные. Буденный, к примеру, возражал:

– Погоны? Как это понять? Мы в свое время кричали «Долой золотопогонников», а теперь сами будем носить такие погоны?..

Но большинство военачальников высказывалось в пользу введения новых знаков различия, которые сразу же выделяли командиров, делали их заметными в общей массе.

В начале октября 1942 года Сталин советовался по этому поводу с Жуковым и Василевским, только что возвратившимися из-под Сталинграда. В соседней комнате члены Политбюро и военачальники смотрели образцы погон. Н. Н. Воронов вспоминал, что на итоговом заседании по этому вопросу «за» проголосовали все. Даже Е. А. Щаденко (начальник Главного управления по формированиям), до этого упорно сомневавшийся в целесообразности введения погон, вдруг громко объявил:

– Я за! – и под смех присутствующих поднял обе руки. Но Верховный Главнокомандующий не торопился, он несколько раз придирчиво рассматривал образцы погон и вносил поправки. Видимо, он не мог прийти к твердому решению.

Тем временем была проделана немалая и кропотливая подготовка ко введению новых знаков различия, и в первых числах января 1943 года генерал Хрулев, приехав по текущим делам в Кремль, стал просить наркома обороны разрешить вопрос о погонах. Сталин с оттенком упрека спросил:

– Почему вы на этом настаиваете?

– Мы начали это делать по вашему указанию, товарищ Сталин, – отвечал Хрулев, – и сейчас нам необходимо определенное решение, каким бы оно ни было. Важно, чтобы оно было окончательным.

Сталин решил еще раз посмотреть образцы. Через пятнадцать минут главный интендант генерал-полковник П. И. Драчев привез их и разложил в приемной. Сталин походил вокруг и, позвонив Калинину, попросил его к себе.

Калинин пришел минут через десять. Разговор начался своеобразной шуткой:

– Вот товарищ Хрулев предлагает нам восстановить старый режим, – сказал Сталин, – и просит осмотреть образцы погон и формы.

Калинин очень внимательно, не торопясь, осмотрел образцы и так же не торопился с ответом.

– Видите ли, товарищ Сталин, – наконец начал он, – мы с вами помним старый режим, а молодежь его не знает, и золотые погоны, сами по себе, для нее ничего плохого не означают. Нам с вами эта форма напоминает о старом режиме, но она, думаю, понравится молодежи и потому может принести пользу в борьбе с фашистами. Думаю, что новую форму следует принять…

Председатель Президиума Верховного Совета был простым, но умным, самостоятельным в суждениях человеком – недаром он возглавлял наше государство более четверти века. И в этот раз он говорил дельные вещи: не все старое стоит забывать и забрасывать, бывает – и нередко, – что это старое помогает строить новое. Видимо, Сталин думал так же.

6 января Президиум Верховного Совета принял указ о введении погон…

Внешний вид погон остался во многом таким же, как и двадцать пять лет назад: то же золотое шитье, просветы, звездочки… Боевые традиции – и Великая Отечественная война неопровержимо доказала это – надо сохранять даже и во внешних проявлениях.

Воронов и Рокоссовский прилетели в Москву 4 февраля и в тот же день были приняты Верховным Главнокомандующим.

Сталин, не ожидая, пока генералы по уставу доложат о прибытии, пошел им навстречу, протягивая руку:

– Поздравляю вас, поздравляю с успехом!

Видно было, что Сталин очень доволен. Выслушав сообщение о боях под Сталинградом, Верховный поделился своими соображениями о будущих сражениях. Расхаживая по кабинету, Сталин время от времени останавливался, приближался к собеседникам и пристально смотрел им в глаза. Рокоссовский писал позднее, что Сталин «в нужные моменты умел обворожить собеседника теплотой и вниманием и заставить надолго запомнить каждую встречу с ним».

К весне 1943 года на огромном фронте наступило затишье.

Далеко не так гладко, как хотелось бы, складывались весной 1943 года отношения с союзниками, прежде всего из-за задержки с открытием второго фронта в Европе.

Переписка по этому поводу не прекращалась.

16 марта Сталин в послании Рузвельту писал: «…Я считаю своим долгом заявить, что главным вопросом является ускорение открытия второго фронта во Франции. Как Вы помните, открытие второго фронта и Вами, и г. Черчиллем допускалось еще в 1942 году и, во всяком случае, не позже как весной этого года…

После того как советские войска провели всю зиму в напряженнейших боях и продолжают их еще сейчас, а Гитлер проводит новое крупное мероприятие по восстановлению и увеличению своей армии к весенним и летним операциям против СССР, нам особенно важно, чтобы удар с Запада больше не откладывался, чтобы этот удар был нанесен весной или в начале лета».

Германское командование не только не думало отступать, но и намеревалось в очередной раз изменить ход событий на Восточном фронте в свою пользу. 15 апреля 1943 года Гитлер отдал оперативный приказ № 6. Начинался он со свойственных фюреру напыщенных фраз: «Я решил, как только позволят условия погоды, провести наступление «Цитадель» – первое наступление в этом году».

Вечером 12 апреля в Ставке (присутствовали Сталин, Жуков, Василевский и Антонов) после тщательного анализа было принято решение о преднамеренной обороне. Основные резервы Ставка намеревалась развертывать в тылу Центрального и Воронежского фронтов, чтобы подготовить рубеж обороны на случай прорыва врага на Курской дуге.

Минул май, прошел июнь, настали первые июльские дни – вермахт не начинал наступления. Ныне мы знаем: враг хотел подготовиться как можно лучше, Гитлер требовал отправить на Восток как можно больше «тигров» – с ними сверхтяжелыми танками он связывал главные свои надежды. Советское Верховное Главнокомандование ждало событий со дня на день. Дважды, 8 и 20 мая, Генштаб с разрешения Верховного посылал в войска предупреждения о возможной близости вражеского наступления. Когда же эти сроки прошли, у Верховного Главнокомандующего начали появляться сомнения: а не делает ли он ошибки, отдавая инициативу врагу, что, если, как это уже бывало, наши войска не выдержат массированного танкового удара? А вдруг противник и не думает наступать?

Словом, Верховный был неспокоен. Представители Ставки – Жуков и Василевский – все время находились в войсках, проверяли их готовность к отражению удара врага, устраняли недостатки. В ночь на 2 июля Генштаб получил новые, и достоверные, сведения о намерениях врага. В войска полетела директива за подписями Сталина и Василевского:

«По имеющимся сведениям, немцы могут перейти в наступление на нашем фронте в период 3–6 июля. Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1. Усилить разведку и наблюдение за противником с целью своевременного вскрытия его намерений.

2. Войскам и авиации быть в готовности к отражению возможного удара противника…»

После этого ожидание стало непереносимым: начнут или нет? В ночь на 5 июля в штабе Центрального фронта стало известно от только что захваченного пленного, что в три часа утра – начало. Рокоссовский и Жуков решили в два часа тридцать минут предпринять запланированную артиллерийскую контрподготовку. Рокоссовский пошел отдавать распоряжения, а Жуков соединился с Москвой. Сталин сообщил, что только что разговаривал с Василевским (начальник Генштаба находился у Ватутина на Воронежском фронте), одобрил принятое решение.

– Я буду ждать ваших сообщений, – закончил он разговор.

Жуков чувствовал, что Верховный так же напряжен, как и он сам.

В два часа двадцать минут гром орудий донесся до штаба Центрального фронта, находившегося в двадцати километрах от передовой, – это наша артиллерия открыла огонь. В два тридцать позвонил Верховный:

– Ну, как, начали?

– Так точно, – отвечал Жуков.

– Как они себя ведут?

– Пытались отвечать отдельными батареями, но вскоре перестали.

– Хорошо, я еще позвоню.

Он звонил еще и еще – видимо, в эту ночь Верховный Главнокомандующий не спал.

Несмотря на то что фашистские войска подготовили мощный удар, за день им удалось лишь на узком участке вклиниться в оборону войск Центрального фронта на глубину шесть – восемь километров – и только! В ночь на 6 июля Рокоссовский доложил в Ставку о положении и очень обрадовался, когда Сталин обещал передать ему из резерва 27-ю армию. Но утром Рокоссовский получил другое распоряжение: 27-ю армию, не задерживая, направить на Воронежский фронт.

– Рассчитывайте только на свои силы, – услышал Рокоссовский. – Имейте в виду, что у вашего левого соседа положение нелегкое, враг может там прорвать фронт и выйти в тыл к вам. Тогда на вас возлагается оборона Курска…

К 12 июля наступление вермахта выдохлось. В этот день в районе Прохоровки, в тридцати километрах от Белгорода, произошло величайшее танковое сражение Второй мировой войны: здесь, на узкой полосе всхолмленной, изрезанной оврагами равнины, зажатой с одной стороны рекой Псел, а с другой – железнодорожной насыпью, сошлись в титанической схватке 1200 танков и САУ 4-й немецкой и 5-й гвардейской танковых армий. Обе стороны понесли большие потери и отошли на исходные позиции. Далее враг не продвинулся. Операция «Цитадель» провалилась.

В конце июля 1943 года советские войска наступали на фронте протяженностью в четыреста километров. Лишь за счет предельного напряжения сил немецко-фашистскому командованию удавалось сохранять целостность фронта. Начало августа знаменовалось упорными боями за Орел. 3 августа Воронежский и Степной фронты согласно плану операции «Полководец Румянцев» начали наступление на южном фасе Курской дуги, в районе Белгорода. В то же время Ставка готовила наступление на Смоленском направлении – операцию «Суворов». 3 августа Верховный Главнокомандующий выехал на фронт.

Из Москвы выехали в поезде, состоявшем из нескольких товарных вагонов и платформ и салон-вагона, закамуфлированного под основной состав. 3 августа в районе Юхнова на КП Западного фронта командующий фронтом В. Д. Соколовский доложил обстановку. Была рассмотрена подготовка к операции, особенно тщательно обсуждались задачи армий, артиллерии и танков.

Командующего Калининским фронтом А. И. Еременко Сталин принимал в селе Хорошево под Ржевом в небольшом домике. Выслушав доклад, он стал расспрашивать о противнике, о снабжении войск продовольствием и боеприпасами. Зашла речь о предстоящем наступлении. Сталин сказал:

– Вот, товарищ Еременко, вы сдали врагу Смоленск, вам надо его и освобождать…

После этого Сталин и Еременко на машинах отправились на станцию Мелехове, где ждал поезд. За обедом Верховный Главнокомандующий пил «Цинандали» и много шутил. Еременко впервые видел его таким.

Прощаясь, Еременко спросил, можно ли сообщить войскам о приезде Верховного Главнокомандующего на фронт.

– Да, конечно, – был ответ.

Это был единственный визит Сталина на фронт в годы Великой Отечественной войны…

Вечером того же дня Антонова и Штеменко вызвали к Сталину. Присутствовали и другие члены Ставки.

– Знаете ли вы военную историю? – обратился Верховный к генералам.

Вопрос был неожиданным, и генералы не успели ответить, как Сталин продолжал:

– Если бы вы ее читали, то знали бы, что издавна, когда войска побеждали, в честь полководцев и войск били во все колокола. Надо и нам отмечать победы более ощутимо. Мы решили, – он кивнул на сидевших за столом членов Ставки, – давать в честь отличившихся войск и командиров артиллерийские салюты…

В тот вечер Москва салютовала освободителям Орла и Белгорода двенадцатью залпами из ста двадцати орудий. С той поры стало традицией – отмечать победы салютами. Они гремели все чаще и чаще – советские войска гнали захватчиков восвояси, на запад.

Советская разведка в годы войны чрезвычайно успешно действовала в Германии. В руководстве разведки возник план устранения Геринга (это было относительно не сложно, на него был «выход» через известную Ольгу Чехову), но главное – на самого Гитлера. Сталину докладывали о том, в 1943 году он принял решение: Герингом не заниматься, не стоил тот усилий, а от покушения на Гитлера отказаться. Западные спецслужбы, напротив, исподволь готовили такой акт.

Сталин смотрел далеко: устранение «фюрера» позволит германской верхушке вступить в сепаратные переговоры с Западом. Тут Сталин оказался, безусловно прав. Немецкие генералы-заговорщики, ведомые английской разведкой, стремились убить Гитлера именно потому, чтобы односторонне капитулировать на Западе и бросить все силы против Советского Союза. Ясно, что это лишило бы нашу державу многих плодов победы.

Длительное время Советское правительство не получало информации от союзников о намерениях в отношении Италии. С конца июля такая информация стала поступать, и обнаружилось, что она неполна, неточна. 22 августа в послании Рузвельту и Черчиллю, указав на это обстоятельство, Сталин подчеркивал: «До сих пор дело обстояло так, что США и Англия сговариваются, а СССР получал информацию о результатах сговора двух держав в качестве третьего пассивного наблюдающего. Должен Вам сказать, что терпеть дальше такое положение невозможно».

То, что союзники не выполнили своего обещания открыть второй фронт в 1943 году, не могло не отразиться на взаимоотношениях СССР с западными державами. Не улучшила эти взаимоотношения и приостановка до ноября арктических конвоев с грузами для СССР. Но сокрушительный разгром вермахта на Курской дуге заставил правящие круги Запада изменить свою политику.

Для согласования планов дальнейшего ведения войны в Москве с 19 по 30 октября 1943 года собралась конференция министров иностранных дел. Были рассмотрены очень важные вопросы. К примеру, первым пунктом повестки дня по предложению советской делегации было «Рассмотрение мероприятий по сокращению сроков войны против Германии и ее союзников в Европе».

Государственный секретарь США, человек преклонного возраста, впервые в жизни летел на самолете, и встреча началась с рассказа Хэлла о своих впечатлениях. Поговорили на отвлеченные темы – о погоде, о видах на урожай – в СССР они были неважными. Зашла речь о способах посева пшеницы, и Хэлл рассказал, что на его родине, в штате Теннесси, пшеницу сеют на глубину шести вершков. Это удивило Сталина. Затем Хэлл вспомнил о вязке плотов на реках в Теннесси, и Сталин, в свою очередь, стал рассказывать, что в Грузии плоты в прошлом вязали с помощью виноградной лозы…

Когда перешли к деловой части, выяснилось, что американский дипломат в первую очередь хочет выполнить поручение президента – договориться с главой Советского правительства о личной встрече «большой тройки». Переписка по этому поводу велась уже не одну неделю, но предлагаемые места встречи не устраивали то Сталина, то Рузвельта (Черчилль готов был ехать или лететь куда угодно).

Сталин еще раз объяснил Хэллу, что он хорошо понимает необходимость такой встречи, но не может оставить Москву в момент, когда идут столь важные и кровопролитные сражения, и он – Верховный Главнокомандующий – должен ими руководить.

– Сейчас, – говорил Сталин, – представляется весьма редкая возможность, появившаяся, пожалуй, впервые за пятьдесят лет: нанести серьезное поражение германским армиям. Немцы располагают незначительными резервами, в то время как Красная Армия имеет достаточно резервов для операций на протяжении целого года. Понятно, что Советский Союз не может каждые десять лет вести войну с немцами. Поэтому чрезвычайно важно воспользоваться открывающимися сейчас возможностями и преимуществами и решить кардинально эту задачу – избавиться на длительное время от германской угрозы. Что касается встречи трех, то необходимо все как следует взвесить и переговорить с коллегами.

Атмосфера беседы была радушной, чего нельзя сказать о встрече Сталина с Иденом 27 октября: английское правительство всерьез подумывало об отсрочке высадки своих войск во Франции и в 1944 году. Иден передал главе Советского правительства мнение Черчилля: он, Черчилль, «не абсолютно уверен», что план вторжения во Францию «можно будет осуществить».

Сталин заметил, что, как видно, на Западе существует только «призрак вторжения», в то время как Советскому Союзу «выпало более трудное дело». Иден пытался уверять, что «премьер-министр хочет сделать все, что в его силах, для борьбы против немцев». На это Сталин ответил:

– Я в этом не сомневаюсь, однако премьер-министр Великобритании хочет, чтобы ему доставались более легкие дела, а нам, русским, более трудные. Это можно было сделать один раз, два раза, но нельзя этого делать все время…

Но тут же Сталин снисходительно добавил:

– Мы не буквоеды. Мы не будем требовать того, что наши союзники не в состоянии сделать…

Гостей собралось очень много: участники переговоров, члены Политбюро и ГКО, наркомы, военачальники. Было довольно шумно, но наступила абсолютная тишина, когда Сталин, держа рюмку в руке, поднялся с места. Молотов, призывая всех ко вниманию, постучал по бутылке ножом.

Поздравив присутствующих с успешным завершением конференции, Сталин сказал:

– Отныне сотрудничество трех великих держав будет еще более тесным, атмосфера доверия, в которой проходила работа конференции, будет сопутствовать дальнейшим совместным шагам антигитлеровской коалиции во имя победы над общим врагом. Что касается Советского Союза, то я могу заверить, что он честно выполнит свои обязательства. За нашу победу, друзья!

Во время обеда глава Советского правительства дал весьма убедительные доказательства готовности советской стороны к сотрудничеству.

К. Хэлл сидел по правую руку от Сталина. Государственный секретарь и за обедом пытался уговорить Сталина выехать далеко за пределы страны для встречи с Черчиллем и Рузвельтом. Когда это не удалось, Хэлл явно расстроился. В это время Сталин за спиной Хэлла наклонился к переводчику В. М. Бережкову, сидевшему справа от американца, и чуть слышно сказал:

– Слушайте меня внимательно. Переведите Хэллу дословно следующее: Советское правительство рассмотрело вопрос о положении на Дальнем Востоке и приняло решение сразу же после окончания войны в Европе, когда союзники нанесут поражение гитлеровской Германии, выступить против Японии. Пусть Хэлл передаст это президенту Рузвельту как нашу официальную позицию. Но пока мы хотим держать это в секрете. И вы сами говорите потише, чтобы никто не слышал. Поняли?

– Понял, товарищ Сталин, – прошептал Бережков.

Пока он переводил Хэллу слова Сталина, тот смотрел в упор на американца и время от времени утвердительно кивал головой. Меланхолию Хэлла как рукой сняло. И немудрено: для правительства США сообщение, сделанное Сталиным, было предельно важным. Это ныне американские историки и дипломаты могут позволить себе замалчивать роль Советского Союза в исходе войны на Дальнем Востоке, а тогда правительство США, учитывая упорство и ожесточенность сопротивления японских войск, всерьез предполагало, что война на Тихом океане может затянуться на долгие годы и стоить жизни немалому числу американцев.

Тем временем начались жестокие сражения за освобождение матери городов русских – Киева. Вел войска генерал армии Николай Федорович Ватутин, один из самых блистательных полководцев Великой Отечественной. Сильно мешал ему член Военного совета (а главное – член Политбюро, не шутка!) суетливый Никита Хрущев: мелкому карьеристу очень уж хотелось войти в Киев к ноябрьским торжествам – то-то сделает подарок Верховному! Хрущев торопил генералов, кричал, грозил, но его проходилось слушаться, а это приводило к большим потерям.

Командование 1-го Украинского фронта 4–5 ноября ввело в сражение новые силы, и в ноль часов тридцать минут 6 ноября над древним городом взвилось Красное знамя. Вечером этого дня Москва салютовала победителям двадцатью четырьмя залпами из трехсот двадцати четырех орудий. Такое количество орудий в салюте участвовало впервые.

…В ночь на 25 ноября от железнодорожной платформы в районе Кунцева отошел состав. О маршруте его знал очень ограниченный крут лиц, путь же был неблизким. Начальник охраны Сталина генерал-лейтенант Власик постарался сделать все, чтобы пассажиры – Сталин, Молотов и Ворошилов – в пути могли продолжать повседневную работу. Как и всегда, три раза в день Верховный Главнокомандующий заслушивал доклады начальника Оперативного управления Генштаба С. М. Штеменко о положении на фронте.

Вечером 26 ноября прибыли в Баку.

В восемь утра Сталин приехал на аэродром. Здесь его ждали командующий ВВС Красной Армии А. А. Новиков и командующий авиацией дальнего действия А. Е. Голованов. Новиков доложил, что самолеты Си-7 поведут генерал-полковник Голованов и полковник Грачев; затем он пригласил Сталина, Молотова и Ворошилова в самолет, пилотируемый Головановым. Сталин сделал несколько шагов к этому самолету, но остановился, подумал и сказал:

– Генерал-полковники редко водят самолеты, лучше мы полетим с полковником, – и пошел к другому самолету, Ворошилов и Молотов – за ним.

– Штеменко пусть тоже летит с нами, в пути доложит обстановку, – вспомнил Сталин уже на трапе самолета.

Три девятки истребителей сопровождали самолеты. Спустя три часа показался Тегеран. Приехавших встречал заместитель наркома внутренних дел генерал-полковник Аполлонов. С аэродрома поехали в советское посольство.

Размещалось оно в парке, за надежной оградой и, разумеется, строго охранялось. Предосторожности были отнюдь не лишними; город кишел самыми подозрительными субъектами, и доподлинно было известно, что среди них имелись фашистские диверсанты, готовившие покушение на участников «большой тройки». Поэтому президент Рузвельт принял предложение поселиться в помещении советского посольства, так как американское находилось на значительном отдалении и президент мог подвергнуться опасности во время переездов.

Надо сказать, что согласие Рузвельта поселиться на территории советского посольства вызвало недовольство Черчилля: он, по собственному опыту, знал, как трудно кому бы то ни было противостоять логике Сталина и его обаянию, если он хотел кого-либо очаровать. А тут Сталину и Рузвельту представляется возможность беседовать без участия его, Черчилля! А вдруг из этого произойдет какое-либо неудобство или ущерб для Британской империи?

Первая беседа с Рузвельтом была исключительно дружелюбной. Собеседники, можно сказать, радостно приветствовали друг друга, обменялись любезностями. Сталин предложил президенту закурить «Герцеговину-Флор». Тот отказался и закурил сигарету:

– Привык к своим, – и, улыбаясь очень дружелюбно, спросил: – А где же ваша знаменитая трубка, маршал Сталин, та трубка, которой вы, как говорят, выкуриваете врагов?

Сталин был готов пошутить:

– Я, кажется, уже почти всех их выкурил. Но, говоря серьезно, врачи советуют мне поменьше пользоваться трубкой. Я все же ее захватил в Тегеран и, чтобы доставить вам удовольствие, раскурю ее в следующий раз.

– Надо слушаться врачей, – серьезно сказал Рузвельт, – мне тоже приходится это делать…

Через час в шестнадцать ноль-ноль началось первое заседание конференции. Председательствовал на нем Рузвельт. Каждый из участников сказал несколько приветственных слов.

Сталин говорил:

– Приветствуя конференцию представителей трех правительств, я хотел бы сделать несколько замечаний. Я думаю, что история нас балует. Она дала нам в руки очень большие силы и очень большие возможности. Я надеюсь, что мы примем все меры к тому, чтобы на этом совещании в должной мере, в рамках сотрудничества, использовать ту силу и власть, которые нам вручили наши народы. А теперь давайте приступим к работе.

Первым и основным вопросом в работе конференции было, конечно, открытие второго фронта. От этого зависели сроки окончания войны в Европе, и на первом же заседании советская делегация со всей определенностью высказалась:

– Мы, русские, – говорил Сталин, – считаем, что наилучший результат дал бы удар по врагу в Северной или и Северо-Западной Франции. Даже операции в Южной Франции были бы лучше, чем операции в Италии…

Дискуссия продолжалась без очевидного успеха. Рузвельт, понимая, что атмосфера накаляется, несколько раз пытался смягчить ее:

– Нам всем известно, – говорил он, – что разногласия между нами и англичанами небольшие. Я возражаю против отсрочки операции «Оверлорд», в то время как господин Черчилль больше подчеркивает важность операций в Средиземном море. Военная комиссия могла бы разобраться в этих вопросах.

– Мы можем решить эти вопросы сами, – возражал Сталин, – ибо мы имеем больше прав, чем военная комиссия.

Тут Сталин решил действовать напрямую:

– Если можно задать неосторожный вопрос, то я хотел бы узнать у англичан, верят ли они в операцию «Оверлорд» или они просто говорят о ней для того, чтобы успокоить русских?

Черчилль отвечал:

– Если будут налицо условия, которые были указаны на Московской конференции, то я твердо убежден в том, что мы будем обязаны перебросить все наши возможные силы против немцев, когда начнется осуществление операции «Оверлорд».

Такой ответ означал, что при определенных условиях британское правительство может посчитать себя вправе отказаться от «Оверлорда».

Переговоры зашли в тупик. Так истолковал ответ и Сталин. Он резко поднялся из-за стола и сказал, обращаясь к Молотову и Ворошилову:

– Идемте, нам здесь делать нечего. У нас много дел на фронте…

Но вмешался Рузвельт:

– Мы очень голодны сейчас. Поэтому я предложил бы прервать наше заседание, чтобы присутствовать на том обеде, которым нас сегодня угощает маршал Сталин…

Надо сказать, что на конференции вопросы высокой политики обсуждались не только за столом заседания, но и в неофициальной обстановке. Так было и на обеде в советском посольстве. Застольная беседа началась с выяснения вкусов. Рузвельт, которому очень нравилось советское шампанское, рассказывал о развитии виноделия на Тихоокеанском побережье США и высказал мысль о целесообразности выращивания кавказских сортов вин в Калифорнии. Сталин одобрил эту идею, стал приводить цифры производства по каждому сорту кавказского вина, рассказал об особенностях почв в отдельных районах Грузии и экспериментах с сортом «хванчкара», который не приживался в других районах. Черчилль заявил, что предпочитает армянский коньяк и даже имеет интересные соображения об импорте этого замечательного напитка в Англию. Сталин согласился поставлять и коньяк, и шампанское – но после войны.

Далее речь зашла о кавказской кухне, и здесь, конечно, Сталин обнаружил тонкое понимание предмета. Он напомнил Рузвельту, что тому во время прошлого завтрака понравилась лососина:

– Я распорядился, чтобы сюда доставили одну рыбку, – и дал знак внести подарок.

Дверь отворилась, и четверо дюжих парней в военной форме внесли «рыбку» длиной метра два и полметра в диаметре. Несколько минут президент США любовался «рыбкой».

Зашла речь о Сталинграде, и Черчилль, высоко оценив мужество и стойкость советских солдат в битве за Сталинград, высказал предположение, что развалины города надо оставить нетронутыми, в назидание потомству. Рузвельт поддержал эту мысль. Но Сталин считал иначе:

– Не думаю, чтобы развалины Сталинграда следовало оставить в виде музея. Город будет снова отстроен. Может быть, мы сохраним нетронутой какую-то часть его: квартал или несколько зданий как памятник Великой Отечественной войне. Весь же город, подобно Фениксу, возродится из пепла, и это уже само по себе будет памятником победе жизни над смертью…

Очевидцы, и в первую очередь Гопкинс, утверждают, что весь вечер Сталин поддразнивал Черчилля, а тот этого поначалу не понимал. Результатом был показательный инцидент. Уже к концу обеда Сталин завел разговор о нацистских преступниках:

– Я предлагаю поднять тост за то, чтобы над всеми германскими военными преступниками как можно скорее свершилось правосудие и чтобы они все были сурово наказаны… Думаю, что таких нацистских преступников наберется немало…

Согласно иностранным источникам, Сталин назвал и цифру – 50 тысяч – и высказал уверенность, что и для всего мира, и для Германии было бы благом, если бы этих преступников расстреляли. Те же очевидцы утверждают, что как только речь Сталина перевели, Черчилль вскочил и стал горячо возражать. Надо упомянуть, что британский премьер к тому времени успел отдать дань столь восхваляемому им армянскому коньяку. Этим, видимо, и была вызвана его горячность:

– Подобный взгляд коренным образом противоречит нашему английскому чувству справедливости! – почти выкрикивал он. – Англичане никогда не потерпят такого массового наказания…

Но на Сталина ни сами слова, ни тон Черчилля не произвели впечатления. Спокойно и со скрытой насмешкой он объяснил, что никто не собирается казнить нацистских преступников без суда и следствия, но наказания при том размахе преступлений, который имеется на оккупированной территории, заслужили, несомненно, многие гитлеровцы. И Сталин обратился за подтверждением к Рузвельту. Тот оказался в сложном положении, но не замедлил с ответом:

– Как обычно, мне придется выступить в качестве посредника в этом споре. Необходимо найти какой-то компромисс. Быть может, вместо казни пятидесяти тысяч военных преступников мы сойдемся на сорока девяти тысячах пятистах?

Черчилль успокоился, и остаток вечера прошел весьма благопристойно.

Утром 30 ноября Черчилль имел личную беседу со Сталиным, и можно сказать, что тон ее до известной степени был извинительным. А во время совместного завтрака Рузвельт торжественно объявил:

– Я намерен сообщить маршалу Сталину приятную для него новость. Дело в том, что сегодня объединенные штабы с участием британского премьера и американского президента приняли следующее предложение:

«Операция «Оверлорд» намечается на май 1944 года и будет проведена при поддержке десанта в Южной Франции…»

Это была действительно приятная новость, но Сталин ничем не выдал радости.

– Я удовлетворен этим решением, – произнес он тихо, не поднимая головы.

Сталин, конечно, не заблуждался – решение это было принято в первую очередь потому, что союзники (и прежде всего Черчилль) понимали: вполне возможно, что Красная Армия и одна расправится с вермахтом и тогда политическое лицо Европы может измениться коренным образом.

Вечером состоялся прием в английском посольстве: премьер-министру исполнилось шестьдесят девять лет. Вокруг именинного пирога с горящими свечами собралась большая и блестящая компания. Преподносили подарки: Сталин – каракулевую шапку и большую фарфоровую скульптурную группу на сюжет русских народных сказок, Рузвельт – старинную персидскую чашу и исфаганский ковер. Виновник торжества, попыхивая сигарой, сиял от удовольствия.

Первый тост произнес Сталин:

– За моего боевого друга Черчилля! – Он подошел к английскому премьеру, обнял его за плечо и пожал руку.

Тост следовал за тостом. Черчиллю очень понравился русский обычай произносить тосты, и гости большую часть времени провели стоя. Глава британского правительства произнес ответный тост за Сталина. Маршал, заявил Черчилль, может быть поставлен в ряд с крупнейшими фигурами русской истории и заслуживает звания Сталин Великий.

Но Сталин с этим не согласился.

– Почести, которые воздают мне, – отвечал он, – в действительности принадлежат русскому народу. Очень легко быть героем и великим лидером, если приходится иметь дело с такими людьми, как русские… Красная Армия сражается героически, но русский народ и не потерпел бы иного поведения со стороны своих вооруженных сил. Даже люди не особенно храбрые, даже трусы становятся героями в России…

Рузвельт выразил надежду, что Советское правительство восстановит отношения с польским эмигрантским правительством. Но Сталин тут же показал, почему Советское правительство этого не может сделать:

– Агенты польского правительства, находящиеся в Польше, связаны с немцами. Они убивают партизан. Вы не можете представить, что они там делают.

– Это больной вопрос, – вступил Черчилль и стал пространно объяснять, почему британское правительство заинтересовано в польских делах.

В ответ Сталин заявил:

– Я должен сказать, что Россия не меньше других, а больше других держав заинтересована в хороших отношениях с Польшей, так как Польша является соседом России. Мы – за восстановление, за усиление Польши. Но мы отделяем Польшу от эмигрантского польского правительства в Лондоне. Мы порвали отношения с этим правительством не из-за каких-либо наших капризов, а потому, что польское правительство присоединилось к Гитлеру в его клевете на Советский Союз…

Пока переводились эти фразы, Сталин достал из лежавшей перед ним папки листовку. Это был кусок плотной, потрепанной бумаги, на котором изображалась голова с двумя лицами, как у древнеримского бога Януса. Голова имела два профиля: Гитлера и Сталина.

Сталин поднял листовку над столом, чтобы ее все видели.

– Вот что распространяют в Польше агенты эмигрантского правительства. Хотите взглянуть поближе?

Брезгливо, двумя пальцами, Черчилль подержал листовку и передал ее Рузвельту. А Сталин продолжал:

– Какие у нас могут быть гарантии в том, что эмигрантское польское правительство в Лондоне снова не сделает то же самое? Мы хотели бы иметь гарантию в том, что агенты польского правительства не будут убивать партизан, что эмигрантское польское правительство будет действительно призывать к борьбе против немцев, а не заниматься устройством каких-либо махинаций…

Когда Черчилль заявил, что союзники хотят сильной, независимой Польши, дружественной по отношению к России, и что польские границы надо пересмотреть, Сталин продолжал:

– Речь идет о том, что украинские земли должны отойти к Украине, а белорусские – к Белоруссии, то есть между нами и Польшей должна существовать граница 1939 года, установленная Советской Конституцией…

Последовала оживленная дискуссия, с той и другой стороны были предъявлены карты с обозначенной на них «линией Керзона», и наконец Черчилль (именно он, запомним это!) внес предложение: «…Очаг Польского государства и народа должен быть расположен между так называемой линий Керзона и линией реки Одер…» Но конкретных решений по польскому вопросу конференция не приняла, и можно было предвидеть в будущем острые споры.

Хмурым утром 2 декабря Рузвельт и Черчилль улетели. В середине дня покинула Тегеран и советская делегация. Путь тот же: самолетом до Баку, оттуда поездом. Длительная остановка была только одна: в Сталинграде. На машине Сталин проехал по городу, где десять месяцев назад гремело сражение.

Утром 6 декабря прибыли в Москву.