В конце 1925 и начале 1926 года страна переживала хозяйственные затруднения. Одна из причин этого состояла в том, что по инициативе знакомых нам уже лиц – видных оппозиционеров (Каменева, занимавшего тогда пост председателя СТО; Пятакова – заместителя председателя ВСНХ и Сокольникова – наркома торговли) был составлен и введен в действие раздутый план развертывания промышленности, сопровождаемый значительным увеличением объема хлебозаготовок. Хлеб предполагалось вывезти зa границу и обеспечить этим импорт сырья, промтоваров, оборудования. Но выполнить план хлебозаготовок не удалось, и вместо зерна пришлось вывозить золото – надо было оплатить сделанные ранее заказы. Становилось очевидным: коренной причиной трудностей страны была ее экономическая зависимость от внешней торговли. Выход мог быть только в реконструкции самого народного хозяйства.

XIV съезд партии провозгласил курс на индустриализацию СССР. Теперь вплотную вставал вопрос: на какие средства вести индустриальное строительство? Советская страна не могла рассчитывать на займы от капиталистических государств; не было у нее и других, обычных для индустриализации капиталистических стран, путей. Вопрос об источниках накоплений был одним из самых горячо обсуждаемых на апрельском (1926 года) Пленуме ЦК. Лидеры оппозиционеров яростно атаковали линию партийного руководства, но получили достойный отпор. Дзержинский, к примеру, очень резко отчитал Троцкого и его сторонников, демагогически кричавших, что «нет поворота к индустриализации».

В речи 9 апреля 1926 года на Пленуме Сталин решительно отверг «поправки» Троцкого и Каменева к резолюции Политбюро, разоблачил намерения Троцкого «забегать» вперед.

– Можно ли, – говорил он, – отставать от хода развития промышленности при постройке плана? Нет, нельзя. Можно ли забегать вперед, не считаясь со средствами? Нет, нельзя. Нужно идти в уровень, не отрывая индустрию от сельского хозяйства… Троцкий характеризует планирование наших центральных органов как хвостизм, как теорию отставания. Неверно, что планы наших центральных органов всегда и везде отставали от промышленности… Если планирование наших центральных органов является хвостизмом, тогда планирование Троцкого следовало бы назвать авантюристическим или романтическим. Строить раздутые планы, не считаясь со средствами, отвлекаясь от наших возможностей, это значит впадать в авантюризм или романтизм…

В этом месте Пятаков бросил реплику:

– Скажи, чем я страдаю?

– И тем, и другим, – ответствовал Сталин.

Пленум отверг «поправки» оппозиционеров.

Огромная страна стала строить. В разных концах ее, один за другим, начиналось сооружение крупнейших предприятий.

12 июля 1926 года в степи под Сталинградом был заложен тракторный завод.

8 марта 1927 года у Днепровских порогов началось сооружение крупнейшей в Европе гидроэлектростанции.

В степях Казахстана шло строительство Туркестано-Сибирской железной дороги.

В Ростове-на-Дону – огромного завода сельскохозяйственных машин.

Велись проектные, подготовительные работы к созданию трех крупнейших металлургических заводов – Магнитогорского, Кузнецкого и Криворожского.

Сталин 9 июня 1925 года отвечает в Свердловском университете на такой важный вопрос: «Возможно ли развитие крупной советской промышленности в условиях капиталистического окружения без кредитов извне?»

– Да, возможно. Дело это будет сопряжено с большими трудностями, придется при этом пережить тяжелые испытания, но индустриализацию нашей страны без кредита извне мы все же можем провести, несмотря на все эти затруднения…

15 января 1928 года Сталин выехал в Сибирь. В Новосибирске, Барнауле, Рубцовске, Омске он знакомился с ходом хлебозаготовок, выступал на собраниях коммуниста.

В Рубцовске собрались в просторном, хорошо протопленном зале. Набилось людей до отказа; опоздавшие протискивались прямо в тулупах, валенках и шапках.

В президиум Сталин не пошел. Одетый в свой обычный китель и белые бурки, он сидел сбоку стола, несколько в стороне, пыхтел трубкой и читал какие-то бумаги. Когда начались выступления с мест, Сталин поднялся и, прохаживаясь, продолжал курить. Казалось, он не очень-то и вслушивается, но по временам, жестом остановив говорившего, спрашивал, вставлял реплики, делал тут же короткие выводы. Заинтересовавшись чем-то в сообщении, Сталин просил высказаться то кооператоров, то финансовых работников, то заготовителей.

Это не было похоже на заседание, к которым привыкли присутствующие. Сталин незаметно и умело овладел беседой, направляя внимание к самому главному – как взять хлеб при сложившихся в деревне обстоятельствах. Собрание подчинилось его воле, не было болтовни, многословия, каждый старался говорить и отвечать коротко, ясно. В заключение Сталин потребовал от местных руководителей выполнения хлебозаготовок, тем более что урожай был очень хорошим. Сталин подчеркивал в выступлениях: раз кулаки пытаются вздуть хлебные цены вдвое и втрое, то как спекулянтов их следует привлекать к ответственности по статье 107 Уголовного кодекса. На высказанные местными работниками сомнения в целесообразности этой меры Сталин ответил весьма резко:

– Вы говорите, что применение к кулакам сто седьмой статьи есть чрезвычайная мера, что оно не дает хороших результатов, что оно ухудшит положение в деревне. Особенно настаивает на этом товарищ Загуменный. Допустим, что это будет чрезвычайная мера. Что же из этого следует? Почему применение сто седьмой статьи в других краях и областях дало великолепные результаты, сплотило трудовое крестьянство вокруг Советской власти и улучшило положение в деревне, а у вас, в Сибири, оно должно дать якобы плохие результаты и ухудшить положение? Почему, на каком основании?

Разумеется, Сталин не думал, что чрезвычайные меры могут навсегда решить дело.

– …Нет гарантий, – продолжал он, – что саботаж хлебозаготовок со стороны кулаков не повторится в будущем году. Более того, можно с уверенностью сказать, что пока существуют кулаки, будет существовать и саботаж хлебозаготовок. Чтобы поставить хлебозаготовки на более пли менее удовлетворительную основу, нужны другие меры. Какие именно меры? Я имею в виду развертывание строительства колхозов и совхозов…

Против курса партии на коллективизацию ополчились Бухарин и его сторонники. При рассмотрении в ЦК вопросов хозяйственной политики Бухарин, Томский, Рыков все чаще выступали с предложениями, противоречащими решениям XV съезда: то они предлагали сократить ассигнования на колхозное строительство, то ограничить развито металлургии и машиностроения… В письмах и заявлениях правые стали утверждать, что в своей практической деятельности ЦК «дезорганизует» партию.

Среди руководящих работников Московского комитета ВКП(б) правые имели довольно много сторонников: секретари МК Н. А. Угланов, В. А. Котов, члены бюро МК Г. С. Мороз, Н. Н. Мандельштам, секретари райкомов М. Н. Рютин, М. А. Пеньков и некоторые другие ходили в правых. Вокруг Бухарина сгруппировалась так называемая школа молодых профессоров». Астров, Марецкий, Слепков, Гольденберг, Зайцев, Айхенвальд, Цейтлин, пользуясь тем, что Бухарин был ответственным редактором «Правды», со страниц центрального органа партии распространяли идеи Бухарина. Особенно активен был Угланов. Используя свое положение кандидата в члены Политбюро и секретаря МК, он в докладах и выступлениях настойчиво распространял идеологию правого уклона. При встречах с руководящими деятелями ЦК правые стремились информировать их о настроении рабочего класса в выгодном для себя духе.

В марте 1928 года Угланов, Уханов, Михайлов встретились в ЦК со Сталиным. В беседе правые пытались навязать свои взгляды и предложения по основным направлениям текущей политики партии: о темпах индустриализации, о соотношении между легкой и тяжелой промышленностью, о социалистическом преобразовании сельского хозяйства, наступлении на кулака и частных предпринимателей в городах и т. п. Сталин, выслушав внимательно их всех, дал разъяснения Угланову и его спутникам. Такая встреча не была единичной, но никакие разъяснения не помогали.

Наметившиеся разногласия дали знать о себе и на Пленуме ЦК в апреле 1928 года. Если большинство членов ЦК считали, что затруднения в стране имели социально-экономические причины, а промахи в планировании только осложняли положение, то Рыков, Томский, Угланов настаивали: трудности – следствие неправильной политики, ошибок руководителей, прежде всего – Генерального секретаря.

Не желая обострять расхождения, большинство ЦК не стремилось к открытой полемике. Поэтому и Сталин в докладе об итогах Пленума на собрании актива Московской организации 13 апреля воздержался от упоминаний фамилий. Но в докладе имелось немало мест, обращенных прямо против уклонистов. Так, говоря о необходимости борьбы с кулаками, Сталин подчеркнул:

– Я знаю, что некоторые товарищи не вполне охотно приемлют этот лозунг. Странно было бы думать, что союз рабочих и крестьян в условиях упрочившейся диктатуры пролетариата означает союз рабочих со всем крестьянством, в том числе и кулачеством. Нет, товарищи, мы такого союза не проповедуем и проповедовать не можем. В обстановке диктатуры пролетариата, при условии упрочения власти рабочего класса союз рабочего класса с крестьянством означает опору на бедноту, союз с середняком, борьбу с кулачеством. Кто думает, что союз с крестьянством при наших условиях означает союз с кулаком, тот не имеет ничего общего с ленинизмом. Кто думает вести в деревне такую политику, которая всем понравится, и богатым и бедным, тот не марксист, а дурак, ибо такой политики не существует в природе, товарищи. (Смех и аплодисменты.) Наша политика есть политика классовая…

Необходимо упомянуть, что большой раздел этой речи был отведен самокритике – как средству преодоления ошибок и недостатков. Сталин рассмотрел несколько обстоятельств, побуждающих партию шире употреблять это оружие.

– Наконец, – говорил он, – есть еще одно обстоятельство, толкающее нас к самокритике. Я имею в виду вопрос о массах и вождях. За последнее время у нас стали создаваться некоторые своеобразные отношения между вождями и массами. С одной стороны, у нас выделилась, исторически создалась группа руководителей, авторитет которых поднимается все выше и выше и которая становится почти что недосягаемой для масс. С другой стороны, массы рабочего класса, прежде всего, массы трудящихся вообще поднимаются вверх чрезвычайно медленно, они начинают смотреть на вождей снизу вверх, зажмурив глаза, и нередко боятся критиковать своих вождей…

После апрельского Пленума 1928 года правые усилили атаки на линию партии. Дважды, в мае и июне, Бухарин направлял в ЦК, Сталину, письма, в которых выражал свое несогласие с курсом партии на индустриализацию и коллективизацию. 15 июня активный сторонник правых, заместитель наркома финансов М. И. Фрумкин направил членам Политбюро письмо, где в обобщенном виде нашла выражение политическая линия правых. По поручению Политбюро ответ Фрумкину дал Сталин. По пунктам разобрав обвинения, выдвинутые оппозиционером, Сталин показал их беспочвенность. В конце июля Политбюро одобрило текст ответа.

На состоявшемся в начале июля Пленуме ЦК правые действовали очень активно, но успеха не имели. Характерно, что в это время Бухарин тайком, в сопровождении Сокольникова, с ведома Рыкова и Томского, вел переговоры с только что восстановленным в партии Каменевым о повороте в политике ЦК и соответствующем изменении состава Политбюро. Об этих переговорах ЦК стало известно гораздо позднее – в январе 1929 года. Сам факт был убийственным для репутации Бухарина и К°: в борьбе с руководством ЦК правые готовы были вступить в блок с троцкистами, которых совсем недавно и громогласно обвиняли во всех смертных грехах.

Осенью 1928 года разногласия обострились. В Политбюро они особенно проявились при подготовке резолюции к предстоящему Пленуму ЦК о контрольных цифрах на 1928/29 хозяйственный год. Комиссия в составе Бухарина, Кржижановского, Куйбышева, Микояна, Орджоникидзе, Рыкова и Сталина работала над проектом резолюции около десяти дней. Бухарин и Рыков настойчиво отстаивали свои взгляды на положение в сельском хозяйстве. Когда же они убедились, что их требования не будут выполнены, то вместе с Томским подали заявление об уходе с занимаемых постов: редактора «Правды» и секретаря Исполкома Коминтерна, председателя СНК СССР, председателя ВЦСПС.

На Пленуме в ноябре 1928 года правые продолжали навязывать партии свой курс. Рыков – докладчик – не решался открыто выступить за сокращение ассигнований на развитие промышленности, но настойчиво проталкивал мысль о нереальности контрольных цифр. Он же и Фрумкин заявляли, что подъем сельскохозяйственного производства возможен лишь на основе индивидуального крестьянского хозяйства и т. д… Пленум отверг установки правых и подтвердил курс на коллективизацию.

Участники Пленума пришли к мнению: оформившийся в партии правый уклон был для нее в тот момент самым опасным. Сталин с издевкой продемонстрировал разницу платформ «левых» и правых:

– Если, например, правые говорят: «Не надо было строить Днепрострой», а «левые», наоборот, возражают: «Что нам один Днепрострой, подавайте нам каждый год по Днепрострою» (смех), – то надо признать, что разница, очевидно, есть.

Если правые говорят: «Не тронь кулака, дай ему свободно развиваться», а «левые», наоборот, возражают: «Бей не только кулака, но и середняка, потому что он такой же частный собственник, как и кулак», – то надо признать, что разница, очевидно, есть.

Если правые говорят: «Наступили трудности, не пора ли спасовать», а «левые», наоборот, возражают: «Что нам трудности, чихать нам на ваши трудности, – летим вовсю вперед» (смех), – то надо признать, что разница, очевидно, есть…

В конце января 1929 года ЦК стало известно о переговорах Каменева и Бухарина. 30 января Политбюро и Президиум ЦКК потребовали от Бухарина объяснений. Вместо этого он выступил с заявлением, в котором обвинял ЦК в «военно-феодальной эксплуатации крестьянства»…

– Жалуются на «проработку», – говорил Сталин. – Но эти жалобы белыми нитками шиты. Если Бухарин имеет право писать несуразную антипартийную статью вроде «Заметки экономиста», то члены партии тем более имеют право критиковать такую статью. Если Бухарин и (омский дают себе право нарушать постановление ЦК, упорно отказываясь работать на порученных им постах, то члены партии тем более имеют право критиковать подобное их поведение. Если это называется «проработкой», то пусть объяснят нам, как они понимают тогда лозунг самокритики, внутрипартийной демократии и так далее. Говорят, что Ленин наверняка поступил бы мягче, чем теперь поступает ЦК в отношении Томского и Бухарина. Это совершенно неверно. Сейчас дело обстоит так, что два члена Политбюро систематически нарушают решения ЦК, упорно отказываясь остаться на тех постах, которые им предоставлены партией, а ЦК партии, вместо того чтобы наказать их, вот уже два месяца уговаривает их остаться на своих постах. А как поступал Ленин в таких случаях, – припомните-ка. Разве не помните, что товарищ Ленин из-за одной маленькой ошибки со стороны Томского угнал его в Туркестан.

Томский бросил с места:

– При благосклонном содействии Зиновьева и отчасти твоем!

– Если ты хочешь сказать, – отпарировал Сталин, – что Ленина можно было убедить в чем-нибудь, в чем он сам не был убежден, то это может вызвать лишь смех…

Окончательное политическое поражение правой оппозиции последовало на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК 16–23 апреля 1929 года. Присутствующие – более 300 человек – внимательно рассмотрели все документы и материалы о положении в партии. Андреев, Ворошилов, Киров, Куйбышев, Орджоникидзе, Рудзутак и многие другие в выступлениях говорили о сущности правого уклона. 22 апреля с большой речью выступил и Сталин. Начал он так:

– Товарищи! Я не буду касаться личного момента, хотя личный момент в речах некоторых товарищей из группы Бухарина играл довольно внушительную роль. Не буду касаться, так как личный момент есть мелочь, а на мелочах не стоит останавливаться. Бухарин говорил о личной переписке со мной. Он прочитал несколько писем, из которых видно, что мы, вчера еще личные друзья, теперь расходимся с ним в политике. Те же нотки сквозили в речах Угланова и Томского. Дескать, как же так: мы – старые большевики, и вдруг расхождения между нами, друг друга уважать не умеем. Я думаю, что все эти сетования и вопли не стоят ломаного гроша. У нас не семейный кружок, не артель личных друзей, а политическая партия рабочего класса. Нельзя допускать, чтобы интересы личной дружбы ставились выше интересов дела.

На XVI партконференции пятилетний план был одобрен в «оптимальном» варианте. Окончательно его утвердил V съезд Советов в мае 1929 года.

Собственно, выполнение пятилетки шло с 1 октября 1928 года. Вскоре жизнь показала, что задания пятилетки, представлявшиеся правым оппортунистам нереальными, могут быть и перевыполнены. На заводах и фабриках, на транспорте и в шахтах – повсюду трудовой подъем был настолько велик, что к августу – сентябрю 1929 года стало ясно: промышленность перевыполнит план 1928/29 года, план первого года пятилетки.

Уверенность в том, что промышленность СССР вы полнит задание пятилетнего плана, еще более увеличивала озабоченность руководящих и партийных работников отставанием сельского хозяйства. Самым уязвимым местом в сельском хозяйстве была зерновая отрасль.

Во второй половине 1929 года вступление крестьян в колхозы приняло широкий размах и в ряде мест на практике стало перерастать в сплошную коллективизацию целых районов. Год этот вошел в историю нашей страны как год великого перелома, коренных изменений жизни деревни. Статья Сталина, опубликованная к двенадцатой годовщине Октября, так и называлась «Год великого перелома». Сталин писал о переломе в области производительности груда, о стремительном росте промышленного производства и особенно остановился на сельском хозяйстве. Он писал:

«В чем состоит новое в нынешнем колхозном движении? Новое и решающее в нынешнем колхозном движении состоит в том, что в колхозы идут крестьяне не отдельными группами, как это имело место раньше, а целыми сенами, волостями, районами, даже округами.

А что это значит? Это значит, что в колхозы пошел середняк. В этом основа того коренного перелома в развитии сельского хозяйства, который составляет важнейшее достижение Советской власти за истекший год».

Современные исследователи колхозного движения считают необходимым поправить эту оценку Сталина указанием на то, что середняк осенью 1929 года пошел в колхоз «в ведущих зерновых областях». Несомненно, Сталин допустил некоторое преувеличение. Оно может быть понято, если вспомнить обстановку энтузиазма, которую создавало у партийных и советских работников массовое поступление крестьян в колхозы: им так хотелось, чтобы это серьезное и трудное дело шло как можно лучше! В разряд преувеличений, вызванных успехами, надо отнести и заявление Сталина в статье о полном подтверждении практикой «возможности и целесообразности организации крупных зерновых хозяйств в 40–50 тысяч гектаров». Последующая практика как раз и показала, что сельское хозяйство страны еще не готово по ряду причин для широкого распространения таких «зерновых фабрик».

Итоги первого года пятилетки были подведены на ноябрьском (1929 года) Пленуме ЦК ВКП(б). Проанализировав их. Центральный Комитет пришел к выводу, что «дело построения социализма в стране пролетарской диктатуры может быть проведено в исторически минимальные сроки».

Основное внимание на Пленуме уделялось сельскому хозяйству. Пленум решительно высказался за ускорение коллективизации. На это были ориентированы партийные организации.

Пленум предпринял организационные меры по укреплению руководства сельским хозяйством. Был создан новый государственный орган – Народный комиссариат земледелия во главе с Я. А. Яковлевым. Одновременно принимались срочные меры по снабжению возникавших десятками тысяч колхозов материальными средствами и кадрами руководителей.

Несомненно, что при проведении коллективизации было допущено немало ошибок, но когда вину за ошибки возлагают исключительно на Сталина (а также на Молотова и Кагановича), не приводится ни одного документа, в котором бы Сталин требовал форсировать темпы коллективизации и тем более призывал бы к крайностям, перегибам и т. д. Напротив, известно немало документов, написанных Сталиным или разработанных при его личном участии и свидетельствующих об обратном.

Так, 30 января 1930 года крайкомам и обкомам ВКП(б) зерновых районов страны была направлена директива ЦК за подписью Сталина, в которой местных работников предупреждали: «С мест получаются сведения, говорящие о том, что организации в ряде районов бросили дело коллективизации и сосредоточили свои усилия на раскулачивании. ЦК разъясняет, что такая политика в корне неправильна. ЦК указывает, что политика партии состоит не в голом раскулачивании, а в развитии колхозного движения, результатом и частью которого является раскулачивание. ЦК требует, чтобы раскулачивание не проводилось вне связи с ростом колхозного движения, чтобы центр тяжести был перенесен на строительство новых колхозов, опирающееся на действительно массовое движение бедноты и середняков. ЦК напоминает, что только такая установка обеспечивает правильное проведение политики партии».

2 марта 1930 года была опубликована знаменитая статья «Головокружение от успехов», в которой допущенные ошибки и перегибы резко осуждались.

В тот же день был опубликован примерный устав сельскохозяйственной артели, в разработке которого Сталин непосредственно участвовал. 14 марта ЦК ВКП(б) принял постановление «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении». 3 апреля по решению ЦК в печати была опубликована новая статья Сталина «Ответ товарищам колхозникам». В ней доходчиво и популярно разъяснялись важнейшие вопросы колхозной политики партии, открыто и прямо говорилось о допущенных ошибках и о том, как партия намерена исправлять их и исправляет. В статье был и такой абзац: «Главное дело состоит здесь в том, чтобы проявить мужество, признать свои ошибки и найти в себе силы ликвидировать их в кратчайший срок. Боязнь признать свои ошибки после упоения недавними успехами, боязнь самокритики, нежелание исправлять ошибки быстро и решительно – в этом главная трудность».

Впечатляющими были итоги первых полутора лет пятилетки. Об этом Сталин говорил в Политическом отчете ЦК на XVI съезде партии, начавшемся 26 июня 1930 года.

Оппозиции на съезде не было. Выступавшие с покаянными речами Бухарин, Томский, Рыков, однако, формально отнеслись к признанию своих политических ошибок, не подтвердили делами словесный отказ от правооппортунистической платформы. Поэтому в выступлениях ряда делегатов – Кирова, Орджоникидзе, Постышева – поведение лидеров правого уклона резко критиковалось. В заключительном слове 2 июля подробно говорил об этом же и Сталин. Настроение у него было хорошее. В лидерах правого уклона Сталин склонен был видеть черты чеховского «человека в футляре».

– Особенно смешные формы принимают у них эти черты человека в футляре при проявлении трудностей, при проявлении малейшей тучки на горизонте. Появилась у нас где-либо трудность, загвоздка – они уже в тревоге: как бы чего не вышло. Зашуршал где-либо таракан, не успев еще вылезть как следует из норы, – а они уже шарахаются назад, приходят в ужас и начинают вопить о катастрофе, о гибели Советской власти. (Общий хохот.) Мы успокаиваем их и стараемся убедить, что тут нет еще ничего опасного, что это всего-навсего таракан, которого не следует бояться. Куда там! Они продолжают вопить свое: «Как так таракан? Это не таракан, а тысяча разъяренных зверей! Это не таракан, а пропасть, гибель Советской власти…» И – пошла писать губерния… Бухарин пишет поэтому тезисы и посылает их в ЦК, утверждая, что политика ЦК довела страну до гибели, что Советская власть наверняка погибнет, если не сейчас, то по крайней мере через месяц. Рыков присоединяется к тезисам Бухарина, оговариваясь, однако, что у него имеется серьезнейшее разногласие с Бухариным, состоящее в том, что Советская власть погибнет, по его мнению, не через месяц, а через месяц и два дня. (Общий хохот.) Томский присоединяется к Бухарину и Рыкову, но протестует против того, что они не сумели обойтись без документа, за который придется потом отвечать: «Сколько раз я вам говорил, – делайте, что хотите, но не оставляйте документов, не оставляйте следов». (Гомерический хохот всего зала. Продолжительные аплодисменты.)…

Ну а спустя еще полгода стало ясно, что в развитии промышленности имеются изъяны. План на 1930 год не был выполнен. Одна из причин этого – отставание от возросших требований уровня хозяйственного руководства. Многие хозяйственники слабо разбирались в производстве, предполагая, что техникой должны заниматься «спецы», а дело хозяйственников – «общее руководство».

– Что значит руководить производством? – спрашивал Сталин. <…> – У нас нередко думают, что руководить – это значит подписывать бумаги, приказы. Это печально, но это факт. Иногда невольно вспоминаешь помпадуров Щедрина. Помните, как помпадурша поучала молодого помпадура: не ломай голову над наукой, не вникай в дело, пусть другие занимаются этим, не твое это дело, – твое дело подписывать бумаги. Надо признать, к стыду нашему, что и среди нас, большевиков, есть немало таких <…> Хотите ли, чтобы наше социалистическое отечество было побито и чтобы оно утеряло свою независимость? Но если этого не хотите, вы должны в кратчайший срок ликвидировать его отсталость и развить настоящие большевистские темпы в деле строительства его социалистического хозяйства. Других путей нет…

И Сталин обронил чеканную мысль:

– Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут…

Заметим: именно к тому времени относятся «шахтинское дело» и процесс «Промпартии» – так называемые «вредительские» процессы, сфабрикованные ОГПУ в 1928–1930 годах, на которых большое количество «буржуазных специалистов» обвиняли в устройстве актов саботажа в промышленности и строительстве. После этих процессов по всей стране распространилось избиение «старых специалистов».

Дел у народа было много. Строились Сталинградский и Харьковский тракторные заводы, Нижегородский и Московский автомобильные, Магнитогорский и Кузнецкий металлургические комбинаты, Уральский и Новокраматорский машиностроительные гиганты, Бобриковский и Березниковский химкомбинаты, Первый московский подшипниковый завод, Днепрогэс и многие, многие другие объекты. Почт и каждый из них знаменовал рождение нового производства, был основой для технического перевооружения других отраслей народного хозяйства. Всего же за первую пятилетку было построено 1500 крупных промышленных предприятий. В 30-е годы закладывались основы нынешнего индустриального могущества нашей страны.

История не знала подобного размаха строительства. Но оно требовало гигантских сил и материальных средств, а страна наша была еще бедна. Одновременно с созданием и стремительным ростом тяжелой индустрии не было возможности для развития легкой и пищевой промышленности, чтобы производить много товаров народного потребления. Страна жила трудно: не хватало жилищ, одежды, обуви, нередки были продовольственные затруднения, пришлось даже ввести карточки на продукты питания. На стройках рабочие жили во временных бараках, палатках, землянках. Далеко не везде было налажено медицинское, коммунальное, культурно-бытовое обслуживание трудящихся…

И все же люди строили. Не было времени ждать, не было возможности гармонично, равномерно расширять все отрасли промышленности. Сама же по себе задача – строительство социализма – была колоссальной и, что не менее важно, – неслыханной, невиданной. Наш народ шел по пути, которым до него не ходил никто, и на этом пути его ждали немалые испытания. Может, другой народ испугался бы, стал бы искать путей «протоптанных и легких». Но не наш народ…

Итоги были подведены на Пленуме ЦК и ЦКК В КП (б) 7–12 января 1933 года. Сталин выступал на Пленуме с большим докладом. Он говорил о достижениях в промышленности:

– Добились ли мы победы в этой области?

Да, добились. И не только добились, а сделали больше, чем мы сами ожидали, чем могли ожидать самые горячие головы в нашей партии. Этого не отрицают теперь даже враги. Тем более не могут этого отрицать наши друзья.

У нас не было черной металлургии, основы индустриализации страны. У нас она есть теперь.

У нас не было тракторной промышленности. У нас она есть теперь.

У нас не было автомобильной промышленности. У нас она есть теперь.

У нас не было станкостроения. У нас оно есть теперь…

Имелись и отрицательные последствия. Генеральный секретарь не умалчивал о них. Да, верно, признавал он, общая программа пятилетки недовыполнена на шесть процентов, но тут же приводил убедительное объяснение: Советское правительство было вынуждено спешно переключить ряд заводов на производство современных орудий обороны, так как внешнеполитическая атмосфера складывалась крайне неблагоприятно. И все же темпы развития промышленности были исключительными.

Попытки свалить вину на крестьян, говорил Сталин, совершенно неправильны.

– Я знаю целые группы колхозов, которые развиваются и процветают, аккуратно выполняют задания государства и крепнут в хозяйственном отношении изо дня в день. С другой стороны, я знаю и такие колхозы, расположенные по соседству с предыдущими колхозами, которые, несмотря на одинаковый с ними урожай и одинаковые с ними объективные условия, – чахнут и разлагаются. В чем причина? Причина в том, что первой группой колхозов руководят настоящие коммунисты, а второй группой руководят «шляпы», правда, с партийным билетом в кармане, но все же «шляпы»… Не в крестьянах надо искать причину затруднений в хлебозаготовках, а в нас самих, в наших собственных рядах…

Активно велась в это время работа по укреплению обороны страны. Этой работой непосредственно руководили видные деятели партии К. Е. Ворошилов, Г. К. Орджоникидзе, С. М. Киров, А. А. Жданов. Но совершенно особое место в этом отношении надо отвести тому вниманию, вернее будет сказать – пристрастию, с которым занимался оборонными делами Сталин.

На XVI съезде он говорил, что Советский Союз хочет мира и что советское правительство будет вести мирную политику всеми средствами, но охотникам до чужих территорий следовало знать:

– Ни одной пяди чужой земли не хотим. Но и своей земли ни одного вершка не отдадим никому.

Зал встретил это заявление аплодисментами…

Вникать в конкретные вопросы, связанные с состоянием армии и оборонной промышленности, он стал в конце 20-х годов и постепенно, в весьма непродолжительный срок, приобрел в этой области познания, которые позволяли ему не только обоснованно решать общие вопросы, связанные с обороной страны, но и вникать в подробности, обыкновенно интересующие только специалистов.

В июне 1935 года на одном из подмосковных полигонов в длинный ряд выстроились орудия, а около них – конструкторы. В назначенное время, даже немного раньше, на полигоне появилась группа людей: впереди шел Ворошилов в кожаном пальто, чуть позади – Сталин в своем сером макинтоше, фуражке и сапогах, рядом – Молотов в темном пальто и шляпе, за ними Орджоникидзе.

Доложил о своей Ф-22 и Грабин (по цвету окраски эта 76-миллиметровая пушка именовалась желтенькой). Доложил, как ему показалось, неудачно: чего-то не подчеркнул, чего-то не сказал вовсе. Затем перешли к полууниверсальной пушке К-25. Послушав объяснение, Сталин вдруг повернул назад, к Ф-22. Можно понять чувства конструктора:

«Я продолжал стоять в стороне от нашей пушки, но все мои недавние мысли мгновенно исчезли, меня стало занимать лишь то, что Сталин идет в мою сторону. Смотрю, Сталин подошел к дощечке, на которой были выписаны данные о нашей желтенькой, остановился и принялся знакомиться с ними. Вначале я все еще стоял в стороне, затем подошел к нему. Сталин продолжал знакомиться с данными, написанными на дощечке, а затем обратился ко мне и стал задавать вопросы. Его интересовала дальность стрельбы, действие всех типов снарядов по цели, бронепробиваемость, подвижность, вес пушки, численность орудийного расчета, справится ли расчет с пушкой на огневой позиции и многое другое. Я отвечал коротко и, как мне казалось, ясно. Долго длилась наша беседа, под конец Сталин сказал – Красивая пушка, в нее можно влюбиться. Хорошо, что она и мощная, и легкая».

Смотр продолжался долго, затем перешли к стрельбе. Пушка Грабина не подвела конструктора. А вот с универсальной пушкой И. А. Маханова расчету пришлось повозиться. Когда закончилась стрельба из последнего орудия, Сталин сказал «все», вышел из блиндажа и на ходу стал как бы думать вслух:

– Орудия хорошие, но их надо иметь больше, иметь много уже сегодня, а некоторые вопросы у нас еще не решены. Надо быстрее решать и не ошибиться бы при этом. Хорошо, что появились у нас свои кадры, правда, еще молодые, но они уже есть. Их надо растить. И появились заводы, способные изготовить любую пушку, но надо, чтобы они умели не одну только пушку изготовить, а много…

Мы с Махановым шли рядом с ним, я справа, а он слева, но ни я, ни он не промолвили ни слова – было ясно, что Сталин не с нами ведет этот разговор.

Потом он остановился. Остановились и мы и стали к нему вполоборота. Стояли молча. Сталин взялся правой рукой за ус и слегка его приподнял, а затем сказал нам:

– Познакомьтесь друг с другом.

Мы в один голос ответили, что давно друг с другом знакомы.

– Это я знаю, – сказал Сталин, – а вы при мне познакомьтесь.

Маханов взглянул на меня с приятной улыбкой, и мы пожали друг другу руки.

– Ну, вот и хорошо, что вы при мне познакомились, – сказал Сталин.

Я не мог ничего понять.

Сталин обнял нас обоих за талии, и мы пошли по направлению к нашим пушкам. Через несколько шагов Сталин остановился, естественно, остановились и мы.

Обращаясь к Маханову, он сказал:

– Товарищ Маханов, покритикуйте пушку Грабина.

Вот этого ни один из нас не ожидал. Подумав, Маханов сказал:

– О пушках Грабина ничего плохого не могу сказать.

Не ожидал я такого ответа, даже удивился. Тогда Сталин обратился ко мне:

– Товарищ Грабин, покритикуйте пушку Маханова.

Собравшись с мыслями, я сказал, что универсальная пушка имеет три органических недостатка. Перечислил их и заключил:

– Каждый из этих недостатков приводит к тому, что пушка без коренных переделок является непригодной для службы в армии.

Сказав это, я умолк. Молчали и Сталин с Махановым. Я не знал, как они отнесутся к моим словам, и испытывал некоторую душевную напряженность, но не жалел, что так сказал. «Если бы меня не спросили, я не сказал бы ничего, – рассуждал я мысленно, – ну а раз спросили…»

Помолчав немного, Сталин сказал:

– А теперь покритикуйте свои пушки.

Такого я уже совершенно не ожидал…»

Грабин нашел мужество охарактеризовать недостатки своих пушек. Это понравилось Сталину, и он тут же велел отправить Ф-22 на испытания в Ленинград, к тем самым сторонникам универсальной пушки!

На следующий день, 15 июня, в Кремле состоялось совещание; вел его Молотов. Собралось очень много и военных, и штатских. Один за другим выступавшие рекомендовали принять на вооружение универсальную пушку; за пушку Грабина высказались только несколько человек. Заседание затянулось, выступали по нескольку раз. Сталин все время расхаживал по залу, никого не перебивая, но часто останавливался за спиной у сидящих, в том числе у Грабина, и спрашивал, видимо, составляя собственное мнение. Наконец все выговорились. Молотов спросил, не желает ли кто еще высказаться. Грабин рассказывает:

«В зале было тихо. Сталин прохаживался, пальцем правой руки слегка касаясь уса. Затем он подошел к столу Молотова.

– Я хочу сказать несколько слов.

Многие поднялись и подошли поближе. Я последовал их примеру, хотя сидел достаточно близко. Меня интересовало: что же он скажет по столь специфическому вопросу, который дебатируется уже несколько лет?

Манера Сталина говорить тихо, не спеша описана неоднократно. Казалось, каждое слово он мысленно взвешивает, а потом только произносит. Он сказал, что надо прекратить заниматься универсализмом. И добавил:

– Это вредно.

Думаю, читатель поймет, какую бурю радости это вызвало в моей груди. Затем он добавил, что универсальная пушка не может все вопросы решать одинаково хорошо. Нужна дивизионная пушка специального назначения.

– Отныне вы, товарищ Грабин, занимаетесь дивизионными пушками, а вы, товарищ Маханов, – зенитными. Пушку Грабина надо срочно испытать.

Речь была предельно ясной и короткой…»

Линия, принятая Советским правительством в развитии артиллерии, была совершенно правильной. К концу 30-х годов советская артиллерия стала мощной, имела в своем составе современные образцы всех типов.

Авиацию и авиаторов Сталин любил еще со времен гражданской войны. На смотре авиационной техники в 1932 году на Московском центральном аэродроме все присутствующие восхищались летными качествами истребителей И-5, развивавших немалую по тем временам скорость – 280 километров в час. Сталин же после осмотра сказал:

– Это ничего. – Свидетеля, летчика-испытателя В. К. Коккинаки, особенно поразило это «ничего». – Но нам нужны не эти самолеты. Надо, чтобы самолет давал четыреста километров в час…

И в 1933–1934 годах под руководством Н. Н. Поликарпова был создан истребитель-моноплан И-16 с убирающимися шасси и скоростью 460 километров в час!..

При решении тех или иных вопросов, связанных с авиацией (как и вообще всех дел, связанных с техникой), Сталин неизменно собирал специалистов на совет.

С. В. Ильюшин познакомился со Сталиным 5 августа 1933 года, когда его пригласили на дачу Сталина. Тут же были наркомвоенмор Ворошилов, начальник Главного управления авиапромышленности П. И. Баранов, начальник ВВС РККА Я. И. Алкснис, авиаконструктор А. Н. Туполев. Сразу же на веранде речь шла о выпуске летающих лодок. В основном говорили Ворошилов и Баранов, Сталин же слушал. Обсуждение затягивалось, и Сталин вдруг предложил:

– Пойдемте лучше играть в городки…

Разделились: Сталин и Ворошилов против Ильюшина и Баранова. Несмотря на упорное сопротивление Ильюшина (Баранов больше мазал), победителями остались Сталин и Ворошилов.

В шесть часов пошли обедать. Но это был деловой обед; теперь Сталин задавал такие вопросы, что Ильюшину оставалось только изумляться: откуда Генеральный секретарь так знает авиацию? Зашла речь о мощных двигателях с воздушным охлаждением. Производство их в СССР не ладилось.

– Нам надо такие двигатели иметь, – сказал Сталин. – Видно, что у нас с ними что-то не получается…

Баранов предложил купить лицензии у иностранных фирм. Сталин опросил всех присутствующих, и когда выяснилось, что мнение единогласно, тут же определил состав комиссии, которой предстоит закупать лицензию, и заключил:

– Комиссии без лицензии не возвращаться…

Внимателен, можно сказать, нежен был Сталин с летчиками, в первую очередь с такими, как Валерий Чкалов.

Во время авиационного парада на летном поле Центрального аэродрома 2 мая 1935 года Сталин задержался у краснокрылого истребителя И-16. Чкалов, в летной куртке, шлеме и перчатках, стоял около машины. Ворошилов представил его Сталину, и Чкалов четко ответил на вопросы о самолете, в который он был влюблен. Видимо, Сталин уже знал летчика по рассказам. Внимательно выслушав его, спросил:

– А почему вы не пользуетесь парашютом?

– Я летаю на опытных, очень ценных машинах, – отвечал Чкалов. – Их надо беречь во что бы то ни стало. Вот и тянешь до аэродрома, стараешься спасти машину.

Сталин сказал серьезно:

– Ваша жизнь дороже нам любой машины. Надо обязательно пользоваться парашютом, если есть необходимость!

К сожалению, Чкалов не прислушался к этому совету-приказанию: он продолжал при испытании самолетов искушать судьбу. 15 декабря 1938 года, стараясь спасти новый истребитель Поликарпова И-180, он не воспользовался парашютом и погиб. Но за эти три с половиной года Чкалов стал любимцем всей страны. Несомненно, Сталин испытывал особые чувства к этому беспредельно храброму и столь же преданному авиации человеку. Иначе нельзя понять, к примеру, следующее событие.

На приеме в Кремле Сталин подошел с рюмкой в руке к столу, за которым сидел Чкалов.

– Хочу выпить за ваше здоровье, Валерий Павлович!

– Спасибо, оно у меня и так прекрасное, – не стушевался Чкалов. – Давайте лучше, Иосиф Виссарионович, выпьем за ваше здоровье!

В рюмочке Сталина был «Боржоми» или «Нарзан» – видно по пузырькам на стенках. Чкалов налил два фужера водки, взял у Сталина рюмку и, отдавая ему фужер, добавил:

– Выпьем, Иосиф Виссарионович, на брудершафт!

Сталин едва пригубил, Чкалов же выпил все до дна, обнял Сталина за шею и начал целовать, к немалому беспокойству охраны…

Большим испытанием для летчиков и машин того времени были полеты в арктических областях нашей страны. Без таких полетов невозможно освоение этих отдаленных окраин. В годы довоенных пятилеток стало явью освоение Северного Морского пути – давняя мечта многих передовых русских людей. 14 декабря 1932 года в Политбюро слушали доклад О. Ю. Шмидта, начальника экспедиции на «Сибирякове», прошедшем за одну навигацию Северным Морским путем. Сталин засыпал докладчика вопросами:

– Какие корабли могут пройти Северным Морским путем?

– А миноносец пройдет?

– А подводная лодка?

– Сможем ли мы снабжать золотые прииски, расположенные на Севере?

– Как нужно организовать дело?

Много вопросов задали и другие руководители партии и правительства. Затем Сталин коротко, но точно и ясно подвел итоги:

– По Северному Ледовитому океану проходит значительная часть нашей границы. Это – наши моря, где никто и никогда не помешает нам плавать. Это – единственный морской путь, который обеспечивает нам связь с Дальним Востоком. К тому же неосвоенные районы Севера с их огромными богатствами ждут своего часа…

Через несколько дней было принято постановление СНК об организации Главного управления Северного Морского пути. С появлением этого объединяющего органа освоение Севера пошло быстрее. Из Арктики поступали удивительные, будоражащие воображение вести.

В памяти советского народа осталась эпопея «Челюскина». Этот транспортный корабль, ведомый капитаном В. И. Ворониным, 14 июля 1933 года ушел в высокие широты с экспедицией, возглавляемой О. Ю. Шмидтом. В сентябре корабль застрял во льдах; дрейф продолжался несколько месяцев, 13 февраля 1934 года «Челюскин» затонул. Но члены экспедиции (101 человек, среди них десять женщин и двое детей) не пали духом: высадившись на льдину, они организовали там лагерь. С напряжением и страхом следила вся страна за вестями, доносимыми радио из «лагеря Шмидта».

На помощь челюскинцам Советское правительство направило своих лучших пилотов: в Арктику вылетели Анатолий Ляпидевский, Сигизмунд Леваневский, Василий Молоков, Николай Каманин, Маврикий Слепнев, Михаил Водопьянов, Иван Доронин. Многократно рискуя своими жизнями, летчики сняли к 13 апреля со льдины всех челюскинцев. За героизм при спасении полярников этим летчикам первым было присвоено звание Героев Советского Союза.

19 июня Москва встречала челюскинцев и их спасителей. Столица была украшена флагами и транспарантами. Десятки тысяч людей ждали героев у вокзала и еще больше – на улицах. Машины с челюскинцами были буквально засыпаны цветами.

На Красной площади – демонстрация. Герои выстроились у Мавзолея. Руководители партии и правительства обошли их строй, поздоровались с каждым, а затем пригласили всех подняться на трибуну Мавзолея. Получилось так, что впереди оказались челюскинцы и летчики, а члены правительства – позади. Ляпидевский сказал Сталину, что, мол, вышло неладно.

– Стойте здесь, – засмеялся Сталин, – мы всегда здесь стоим, нас все знают и видят. Постойте теперь вы!

Рекордные полеты советских летчиков следовали один за другим, и кое-кто из них лелеял самые дерзновенные, рискованные надежды.

В начале июня 1936 года в ЦК ВКП(б) было собрано совещание, где рассматривались причины большого числа аварий в авиации. В перерыве В. П. Чкалов, Г. В. Байдуков и А. В. Беляков подошли к Орджоникидзе с просьбой: помочь добиться разрешения на полет через Северный полюс в США.

– Не сидится вам, – рассмеялся Серго и повел летчиков к Сталину.

– Зачем лететь обязательно на Северный полюс? – поинтересовался Сталин. – Летчикам все кажется нестрашным – привыкли рисковать.

Чкалов был настойчив:

– Риска мало, товарищ Сталин, машина отличная, моторы тоже.

Сталин улыбнулся и предложил:

– Прежде чем лететь в Америку, надо хорошо и подробно все изучить. Наша страна огромна, места для полетов хватит. – Подумал и добавил: – Вот вам маршрут: Москва – Петропавловск-на-Камчатке…

19 июля 1936 года тройка смельчаков отправилась в полет и успешно его завершила. В Москве на аэродроме их встречали, обнимали и целовали Сталин, Ворошилов и Орджоникидзе. Сталин спросил у Чкалова, что бы он еще хотел сделать.

– Еще разок полететь… Куда-нибудь подальше, – был ответ.

Неоднократно просил Чкалов разрешить ему полет через Северный полюс. Осенью 1936 года М. И. Калинин привез Чкалова, Байдукова, Белякова с женами на дачу Сталина в Сочи. Сталин и Жданов встретили их у ворот. Видя, что гости стесняются, хозяин предложил прогуляться, стал рассказывать о посаженных деревьях, особенно подробно – об эвкалиптах, об их противомалярийных свойствах, угощал лимонами. Когда, с неизбежностью, возник разговор о полете через Северный полюс, Сталин сказал, что необходимо иметь метеорологическую станцию в районе полюса. Жданов обнаружил немалые познания в метеорологии, что было неожиданностью для собеседников.

Затем речь зашла о Сибири. Сталин рассказал о своих побегах, о «пол-аршине» водки, о том, как чуть не погиб на Енисее…

После обеда Сталин пригласил молодежь танцевать и сам заводил патефон. Когда танцы надоели, хозяин поставил пластинку с волжской хоровой песней и стал подпевать. Жданов и все, кто умел, подхватили, и над дачей разнеслась протяжная русская песня…

В мае 1937 года авиаотряд М. В. Водопьянова и И. Т. Спирина высадил на льдину в районе Северного полюса четверку отважных: И. Д. Папанина, Э. Т. Кренкеля, Г. К. Федорова, П. П. Ширшова. Двести семьдесят четыре дня дрейфовали они на льдине в океане.

Благодаря метеорологической станции Чкалов, Байдуков и Беляков смогли перелететь через полюс и приземлиться в Америке.

Через несколько месяцев по тому же маршруту полетели М. М. Громов, А. Б. Юмашев и С. А. Данилин.

Когда при встрече Чкалова и товарищей Сталин спросил, чего бы еще хотел летчик-герой, Чкалов мечтательно вздохнул:

– Махнуть бы вокруг шарика!..

Четыре дня – 14–17 ноября 1935 года – в Москве около трех тысяч стахановцев делились опытом. Открыл совещание Орджоникидзе; первым выступил Стаханов, затем Петр Кривонос, затем Александр Бусыгин, Мирон Дюканов, Евдокия Виноградова… Руководители партии и правительства внимательно слушали выступавших, иногда бросали реплики, ободряли стахановцев: многие из них очень волновались.

Мастер Горьковского автомобильного завода Бусыгин, к примеру, вышел на трибуну и оробел: впервые довелось ему выступать с такой трибуны, да еще в присутствии трех тысяч человек, да еще перед членами правительства. Немудрено, что Бусыгин застеснялся.

Постоял он на трибуне да и сказал фразу, вызвавшую смех в зале:

– Трудно мне говорить, мне легче коленчатые валы ковать…

На что из президиума послышался голос Сталина:

– Нам не те нужны, которые умеют только хорошо говорить, нам нужны те, которые умеют хорошо работать!

Ободренный Бусыгин собрался с духом, достал записную книжечку и стал рассказывать о своих рекордах. В памяти присутствующих остались его слова:

– Очень мне хочется дальше пойти…

Никита Изотов, выйдя на трибуну, как бы извинился – не оратор я, мол. Но говорил здорово, и Сталин засмеялся:

– Ничего оратор!

Орджоникидзе поддержал:

– Да, не так уж плох!

Засмеялся весь зал, а Никита заговорил еще лучше…

За четыре дня перед стахановцами выступили Ворошилов, Жданов, Микоян, Молотов, Орджоникидзе, Шверник и другие члены ЦК. Вечером 17 ноября Орджоникидзе объявил:

– Слово имеет товарищ Сталин.

В зале словно гром грянул: все три тысячи человек поднялись с мест и горячо аплодировали. Сталин уже давно стоял на трибуне, а аплодисменты и приветственные выкрики не смолкали. Несколько раз Сталин пытался успокоить зал, жестами приглашал садиться – не помогло. Мало того, весь зал как один человек запел «Интернационал». Овация продолжалась и после гимна. Сталин поворачивался к президиуму, прося установить порядок, но Орджоникидзе только руками разводил. Тогда Сталин вынул карманные часы и показал делегатам. И это не помогло. Орджоникидзе еще долго потрясал председательским колокольчиком, но его не было слышно…

Наконец установилась тишина, и Сталин обратился к залу:

– Товарищи! О стахановцах здесь, на этом совещании, так много и так хорошо говорили, что мне, собственно, мало что остается сказать. Все же, раз меня вызвали на трибуну, придется сказать несколько слов…

И Сталин заговорил о глубокой революционности стахановского движения:

– Перед вами, – говорил Сталин, – люди, вроде товарищей Стаханова, Бусыгина, Сметанина, Кривоноса, Пронина, Виноградовой и многих других, люди новые, рабочие и работницы, которые полностью овладели техникой своего дела, оседлали ее и погнали вперед. Таких людей у нас не было или почти не было три года тому назад. Это – люди новые, особенные…

Подробно проанализировал Сталин причины, вызвавшие к жизни стахановское движение и его быстрое распространение в стране. Первой причиной он считал коренное улучшение материального положения рабочих.

– Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится. Отсюда высокие нормы выработки. Отсюда герои и героини труда. В этом прежде всего корень стахановского движения. Если бы у нас был кризис, если бы у нас жилось плохо, неприглядно, невесело, то никакого стахановского движения не было бы у нас…

Примечательна была заключающая часть речи:

– Несколько слов насчет настоящего совещания, насчет его значения. Ленин учил, что настоящими руководителями-большевиками могут быть только такие руководители, которые умеют не только учить рабочих и крестьян, но и учиться у них. Кое-кому из большевиков эти слова Ленина не понравились. Но история показывает, что Ленин оказался прав и в этой области на все сто процентов… Что вы, члены настоящего совещания, кое-чему поучились здесь на совещании у руководителей нашего правительства – этого я не стану отрицать. Но нельзя отрицать и того, что и мы, руководители правительства, многому поучились у вас, у стахановцев, у членов настоящего совещания. Так вот, спасибо вам, товарищи, за учебу, большое спасибо!..

В ноябре 1934 года на Пленуме Центральный Комитет вновь возвратился к проблемам колхозного движения. Была создана комиссия во главе со Сталиным, которая занялась рассмотрением вопросов, связанных с завершением коллективизации.

В ноябре же 1934 года ЦК ВКП(б) поручил Наркомзему подготовить проект нового Устава сельскохозяйственной артели. Принят этот Устав был на Втором Всесоюзном съезде колхозников-ударников 11–17 февраля 1935 года.

Сталин был на съезде и очень внимательно слушал речи делегатов, знакомился с ними, расспрашивал:

– Как к вам относятся?

– Помогают ли?

– Какое настроение?

Его интересовало, учатся ли колхозники-ударники, как собираются устраивать свою жизнь дальше, правильные л и порядки установлены в колхозе, есть ли обиженные, а если есть, то чем; из чего складывается трудодень, как удалось добиться повышения денежного дохода?..

Рядом со Сталиным в президиуме сидела Мария Демченко – звеньевая колхоза «Коминтерн» Киевской области. Сталин обратился к ней:

– Мария Софроновна, не так ли?

Демченко волновалась и еле выговорила:

– Да…

Сталин стал расспрашивать Демченко о жизни и о работе, о делах в колхозе. Мария взяла себя в руки, успокоилась и рассказала, как вырастила четыреста шестьдесят девять центнеров свеклы с гектара.

25 ноября 1936 года открылся Чрезвычайный VIII съезд Советов. С докладом о проекте Конституции СССР выступил Сталин. Он охарактеризовал эпохальные изменения в экономике и классовой структуре советского общества, происшедшие в результате победы социализма.

– Взять, например, рабочий класс СССР, – говорил Сталин. – Его часто называют по старой памяти пролетариатом. Но что такое пролетариат? Пролетариат есть класс, лишенный орудий и средств производства при системе хозяйства, когда орудия и средства производства принадлежат капиталистам и когда класс капиталистов эксплуатирует пролетариат… Но у нас класс капиталистов, как известно, уже ликвидирован… Стало быть, наш рабочий класс не только не лишен орудий и средств производства, а, наоборот, он ими владеет совместно со всем народом. А раз он ими владеет, а класс капиталистов ликвидирован, исключена всякая возможность эксплуатации рабочего класса. Можно ли после этого назвать наш рабочий класс пролетариатом? Ясно, что нельзя…

Съезд подробно обсудил проект Конституции. Поправки и предложения, высказанные в ходе его обсуждения, были рассмотрены редакционной комиссией из двухсот двадцати делегатов. Сталин зачитывал поправки, высказывал мнение авторов проекта, а делегаты либо утверждали, либо отвергали поправки. Атмосфера была одновременно и рабочей, и приподнятой, праздничной: все чувствовали, какое важное, великое дело осуществляется.

В Конституции 1936 года были заложены основы сталинского социалистического общества, где люди не подразделялись по материальному достатку, происхождению, национальности или чему иному, где дочь рабочего легко поступала в столичный университет, а сын колхозника-казака мог стать министром или генералом. Как теперь особенно ясно видно, это и был образец истинного, подлинного народовластия…

Здесь время напомнить, что у Сталина была семья, и с годами она стала немалой.

Уже говорилось, что в марте 1921 года родился сын Василий; в феврале 1926 года появилась Светлана. Кроме них, с отцом жил и Яков. Сын от первого брака довольно долго оставался в Тифлисе: его воспитывала тетка по матери – Александра Семеновна. По настоянию дяди, Александра Семеновича Сванидзе (партийная кличка – Алеша), Яков поехал в Москву учиться. Мачеха, всего на семь лет старше пасынка, встретила его хорошо, но отец был недоволен сыном, его учебой, его характером…

Жизнь в Кремле в новой семье отца, учеба на русском языке нелегко давались Якову Джугашвили. Отец был против его раннего брака, не хотел помогать. Когда брак оказался неудачным, Яков сделал попытку застрелиться, но пуля прошла навылет. И в этом поступке отец увидел доказательство неполноценности сына: человеку его склада даже мысль о самоубийстве была противна. Однако самоубийству суждено было еще раз случиться в семье Сталина…

Из детей Сталин больше всех любил Светлану. С ней он был нежен, баловал, любил играть, звал Сетанкой (так она выговаривала свое имя в детстве), хозяйкой – ему хотелось, чтобы дочь хозяйничала в доме, отдавала приказы. Вот письмо Сталина к дочери на юг, в Сочи, когда ей было пять-шесть лет. Написано оно крупными, ровными печатными буквами:

«Сетанке-хозяйке.

Ты, наверное, забыла папку. Потому-то и не пишешь ему. Как твое здоровье? Не хвораешь ли? Как проводишь время? Лельку не встречала? Куклы живы? Я думал, что скоро пришлешь приказ, а приказа нет как нет. Нехорошо. Ты обижаешь папку. Ну, целую. Жду твоего письма.

Лелька – выдуманная идеально-послушная и прилежная девочка, которую Сталин ставил дочери в пример.

А вот письмо от 8 октября 1935 года:

«Хозяюшка! Получил твое письмо и открытку. Это хорошо, что папку не забываешь. Посылаю тебе немного гранатовых яблок. Через несколько дней пошлю мандарины. Ешь, веселись… Васе ничего не посылаю, так как он стал плохо учиться. Погода здесь хорошая. Скучновато только, так как хозяйки нет со мной. Ну, всего хорошего, моя хозяюшка. Целую тебя крепко…»

Через десять дней Сталин писал:

«Здравствуй, хозяюшка!

Посылаю тебе гранаты, мандарины и засахаренные фрукты. Ешь, веселись, моя хозяюшка! Васе ничего не посылаю, так как он все еще плохо учится и кормит меня обещаниями. Объясни ему, что я не верю в словесные обещания и поверю Васе только тогда, когда он на деле начнет учиться хотя бы на «хорошо». Докладываю тебе, товарищ хозяйка, что был я в Тифлисе один день, побывал у мамы и передал ей от тебя и Васи поклон. Она более или менее здорова и крепко целует вас обоих. Ну, пока все. Целую Скоро увидимся».

Все письма подписывались одинаково: «Секретаришка Сетанки-хозяйки бедняк И. Сталин». Это была игра, и выдумал ее отец. Дочь же, в тон игры, отдавала приказы, и форма их тоже была выдумана Сталиным:

«21 октября 1934 г.

Тов. И. В. Сталину

секретарю № 1

Приказ № 4

Приказываю тебе взять меня с собой.

Подпись: Сетанка-хозяйка

Печать.

Подпись секретаря № 1: Покоряюсь. И. Сталин».

Василий учился лениво, безобразничал и очень скоро научился использовать особое положение отца в качестве защиты от наказаний в школе. Преподаватели жаловались на дурное поведение Василия. Сталин приходил в ярость, ругал сына при всех, без стеснения и сожаления, но дело от этого лучше не шло. Видя, что домашнее воспитание сыну не впрок, Сталин поместил его в артиллерийскую школу; в 1939 году Василия перевели в Качинскую авиашколу.

Мать Сталина – Екатерина Георгиевна – не захотела покинуть Грузию, хотя сын звал ее. Сталин уважал мать, часто говорил, что она очень умный человек. Характер у нее был суровым, нелегкая жизнь и раннее вдовство еще больше закалили его. Мать была верующей, и сын с не вольным восхищением передавал слова матери, сказанные незадолго до смерти:

– А жаль, что ты так и не стал священником!..

В Тифлисе Екатерина Георгиевна жила в старом красивом доме с парком, но занимала в нем темную низкую комнату с маленькими окнами во двор – так ей было привычнее и удобнее. Одевалась она только в черное, как и положено в Грузии, и старалась на людях выглядеть как можно параднее:

– Ведь они все знают, кто мой сын!..

Умерла Екатерина Георгиевна в 1936 году и похоронена в Тбилиси на Давидовой горе, рядом с Грибоедовым.

С 1919 по 1932 год семья Сталина летом, да по временам и зимой, жила в Зубалове, неподалеку от станции Усово. Сосновый лес вокруг усадьбы был наполовину вырублен, остальной расчищен, за ним следили, убирали. Перед самым домом – молоденькая березовая роща, дети собирали там грибы. Сталин не любил просто созерцать природу: большие участки были засажены фруктовыми деревьями, выращивалась клубника, малина, смородина. На небольшой поляне, огороженной сеткой, разводили фазанов, цесарок, индюшек; в маленьком пруду плавали утки. Имелась пасека, две полянки засевали гречихой – для меда.

В Зубалове всегда было людно. Постоянно жили на даче тесть и теща Сталина. Зять обращался с ними очень почтительно, называл по имени-отчеству. Сергей Яковлевич говорил зятю «Иосиф, ты», а Ольга Евгеньевна – «Иосиф, вы».

Постоянными посетителями дома были родственники Сталина по жене: Федор и Павел Аллилуевы, их сестра Анна с мужем Станиславом Францевичем Реденсом, видным чекистом. Постоянными гостями были Алеша Сванидзе с женой – Марией Анисимовной Короной.

Подолгу жил на даче Орджоникидзе с женой, часто приезжали Ворошилов, Буденный. Последний нередко привозил гармошку, и тогда пели песни, русские и украинские. Особенно хорошо пели Ворошилов и Буденный. Не отставал и Сталин – голос у него был высоким и чистым, слух отличным. Говорил же он глуховато и низко, негромко. Надежда Сергеевна Аллилуева в пении не участвовала; изредка она очень красиво танцевала лезгинку.

Летом Сталин с женой ездили отдыхать в Сочи. Жили на маленькой даче у Мацесты, Сталин принимал ванны от ревматизма. И здесь отдыхали вместе с товарищами: приезжали А. И. Микоян, К. Е. Ворошилов, В. М. Молотов, А. С. Енукидзе, все с женами и детьми. Устраивались веселые лесные пикники.

На отдыхе Сталин играл на бильярде, в кегельбан, городки – во все, что требовало меткого глаза. На охоту не ходил, видимо, достаточно наохотился в Курейке; лишь изредка палил из двустволки в коршуна. Плавать он не умел и загорать на солнце терпеть не мог, предпочитая прогулки по лесу. Часами мог сидеть с гостями за столом и потчевать их по кавказскому обычаю. Сам же ел и пил весьма умеренно.

Столь же умеренным он был и в остальных своих житейских привычках. Одевался просто: полувоенный китель, летом – из коломянки, зимой – шерстяной, брюки штатского образца, заправленные в мягкие шевровые сапоги, почти без каблуков. Позднее, в годы войны, особенно в официальных случаях, часто носил маршальскую форму. Пальто Сталин имел одно, и служило оно ему лет пятнадцать, а крытую оленьим мехом, на беличьей подкладке шубу вместе с ушанкой носил со времен гражданской войны до самой смерти.

В полном соответствии с понятиями хозяина дома одевались жена и дочь. Надежда Сергеевна имела очень скромные наряды. Лишь иногда брат ее, Павел, служивший в Германии военным представителем, присылал сестре заграничное платье, духи, однажды подарил маленький «вальтер»…

Сталин терпеть не мог «заграничной роскоши», не переносил запаха духов. От женщины, говаривал он, должно пахнуть свежестью и чистотой. Заграничные вещи вызывали недовольство Сталина и у Светланы, когда она стала старше, он спрашивал:

– Это у тебя заграничное?

– Нет, наше…

Отец буквально расцветал от сознания, что красивая вещь – отечественная.

Позднее, когда он замечал, что от дочери пахло духами, он морщился и ворчал:

– Тоже, надушилась!..

В целом на протяжении 20-х годов, вплоть до конца 1932 года, у Сталина была добрая семейная обстановка: с детьми, женой, близкими, гостями, с домашними праздниками и домашними неурядицами.

В 1931 году Надежде Сергеевне исполнилось всего 30 лет. Она училась в Промышленной академии на факультете искусственного волокна. Секретарем партячейки в то время там был Н. С. Хрущев – его партийная работа только начиналась.

Надежду Сергеевну, видимо, угнетало положение «мужней жены» – знамение того времени, когда стремление к самостоятельности достигало по временам у женщин степени болезненности. Ей хотелось занять определенное положение. Очевидно, в конце 20-х – начале 30-х годов семейная жизнь разладилась. Жена считала, что Сталин невнимателен, резок, а по временам и груб. В 1926 году, когда дочери было всего полгода, Надежда Сергеевна поссорилась с мужем, взяла детей, няню и уехала в Ленинград, к отцу, с намерением больше не возвращаться, работать и жить самостоятельно. Но повод к ссоре был невелик, обида прошла, к тому же муж позвонил по телефону и изъявил намерение приехать мириться.

– Зачем тебе ехать, – достаточно зло ответила жена, – это будет слишком дорого стоить государству. Я приеду сама.

И возвратилась в Москву.

Осенью 1932 года, когда Надежда Сергеевна оканчивала академию, у нее появился план: уехать к сестре в Харьков (Реденс работал в украинском ГПУ), устроиться там и жить отдельно от мужа. Приехавшей в гости гимназической подруге она жаловалась:

– Все надоело, все опостылело…

– Ну а дети, дети? – спрашивала гостья.

– Всё, и дети тоже…

Пить вино Надежде Сергеевне было нельзя, она знала это, поэтому сама не пила и боялась, когда пьют другие. Сталин впоследствии рассказывал домашним, что, возвратившись однажды с вечеринки в академии, она почувствовала себя очень плохо. Он уложил ее, успокаивал, и Надежда Сергеевна сказала:

– А ты все-таки немножко любишь меня!

Он любил ее, конечно, но по-своему, на свой лад…

Надежда Сергеевна постоянно спорила с мужем, который по кавказскому обыкновению за обедом давал детям хорошего виноградного вина. На упреки Сталин отвечал:

– Разве дело в вине? В Грузии все его пьют. Но мой отец не мог сдержаться, пил его слишком много, я же, как видишь, не пью… Дело в человеке.

Разлад в семье, несомненно, был. Но беда пришла неожиданно: на праздничном банкете в честь пятнадцатой годовщины Октября Надежда Сергеевна вина не пила. Муж крикнул ей грубовато:

– Эй, ты – пей!

На что жена ответила:

– Я тебе не эй! – встала и ушла из-за стола. Никто не придал ссоре серьезного значения.

Полина Семеновна Жемчужина (Молотова), чтобы не оставлять Надежду Сергеевну одну, пошла с ней погулять, они несколько раз обошли вокруг Кремлевского дворца. Когда, как показалось, Надежда Сергеевна успокоилась, отправились домой. Утром же нашли ее у кровати, в луже крови. В руке – маленький «вальтер», звук выстрела не был слышен…

Сталин спал всегда у себя в кабинете в другом конце квартиры или в маленькой комнате с телефоном. В эту ночь Сталин возвратился с банкета поздно и еще спал. Домашние, обнаружившие несчастье, разбудили его. По свидетельству окружающих, Сталин был потрясен, не понимал, как жена решилась на такой шаг, за что она так наказала его. Обращаясь ко всем, он спрашивал: «Разве я был невнимателен? Разве не любил, не уважал – и как жену, и как человека? Неужели так важно, что я не мог пойти с ней лишний раз в театр? Неужели это так важно?..»

Это был, несомненно, тяжелый удар, возможно, один из самых тяжелых в жизни Сталина. Он говорил, что не хочет жить, и его боялись оставить одного. Чтобы оценить глубину его переживаний, надо принять во внимание и то, что Надежда Сергеевна оставила, по некоторым данным, письмо. В нем было немало обвинений и упреков, но не личного характера, а скорее, политического. Сталин мог подумать, и, очевидно, подумал, что жена, его друг, человек, которому он доверял больше всего, в чем-то, хоть чуть-чуть, сочувствовала его врагам в партии, таким как Бухарин. Но этого он, Генеральный секретарь ЦК ВКП(б), не мог, не имел права простить даже жене, это превращало тяжелое, но все-таки личное несчастье в политическое событие. И оно неизбежно и страшно должно было сказаться на судьбе его противников по партии или тех, кого он посчитал бы таковыми: они отняли у него даже жену…

На гражданской панихиде Сталин подошел к гробу, постоял с минуту, вдруг оттолкнул гроб руками и вышел. На похоронах он не был и позднее на могилу жены на Новодевичьем кладбище не ездил. Смерть жены, несомненно, отдалила Сталина, и без того замкнутого и несколько уединенного от людей, – и по характеру, и по занимаемому среди них положению. Отныне он стал совсем одинок – на долгие двадцать лет.

После смерти жены Сталин сменил квартиру – не мог жить на прежнем месте. В Кунцеве стали строить дачу, где Сталин и прожил последние двадцать лет. В Зубалово же продолжали ездить члены семьи и близкие.

На новой квартире, помещавшейся в бельэтаже здания Сената, Сталин бывал редко, приходил только обедать. После обеда, продолжавшегося с шести-семи до одиннадцати-двенадцати вечера, а то и позднее, Сталин садился в машину и уезжал на «ближнюю дачу».

Во время обеда Сталин встречался с детьми, расспрашивал об учебе, проверял отметки, смотрел иногда тетради. У дочери отметки были отличные, и отец этим очень гордился. Василия же нещадно бранил даже и при гостях, постоянно приходивших обедать. Уходя поздно ночью, Сталин всегда заходил поцеловать спящую дочь.

Служебный кабинет Сталина в Кремле был расположен во втором этаже здания Сената, в северном его углу, у Никольской башни. У посвященных место это называлось «уголок». Вход с крытого, старинного крыльца; в вестибюле – проверка документов. По широкой каменной лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой, и длинному коридору попадали в секретариат.

Прямо перед входом – старинное бюро генерал-лейтенанта В. Н. Власика, начальника личной охраны Сталина. С ним Сталин познакомился еще в Царицыне и очень ему доверял, хотя и распекал временами – за дело. Слева в секретариате – стол помощника А. Н. Поскребышева. Над столом небольшой акварельный портрет Сталина времен гражданской войны в буденновском шлеме с огромной красной звездой. Справа – стол Л. А. Логинова, тогдашнего помощника Генерального секретаря.

Ожидающих в приемной почти никогда не было: регламент приема соблюдался неукоснительно.

Мимо стола Поскребышева проходили в небольшую комнатку. Здесь дежурные охраны – полковники Горбачев или Кузьмичев – предлагали сдать оружие тем, кто его имел. В комнате имелась вешалка для верхней одежды членов Политбюро. Двустворчатая дверь с тамбуром вела в кабинет.

Просторная светлая комната, сводчатый потолок, три окна глядят на Кремлевский двор, на Арсенал. Стены снизу, в рост человека, обшиты мореным дубом, мебель старая, темного дерева. Справа при входе – витрина с посмертной маской В. И. Ленина, слева – большие стоячие часы. Ковровая дорожка через весь кабинет ведет к письменному столу. На нем всегда много книг и бумаг, стопка цветных карандашей, остро отточенных. Свои пометки Сталин делал обычно синим карандашом, писал быстро, размашисто, но разборчиво. Читал он без очков. За столом кресло, по левую руку от него столик с разноцветными телефонами. Над столом висела картина: Ленин на трибуне.

На стене слева портреты Маркса и Энгельса, вдоль нее – стол, накрытый зеленым сукном, вокруг него стулья. Место Сталина во главе стола. Между окнами у противоположной стены книжный шкаф (Собрание сочинений В. И. Ленина, Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Большая Советская Энциклопедия). В другом простенке помещался большой диван, обшитый черной кожей; два таких же кресла перед письменным столом.

В кабинете светло, Сталин сам поднимал шторы на окнах, включал все люстры, если надо.

Из кабинета дверь вела в следующую комнату, стены которой были увешаны картами, посредине комнаты стоял большой глобус.

Все современники, общавшиеся со Сталиным в 30-х годах и позднее, единодушны: на первый взгляд внешность Сталина не производила впечатления. Чуть ниже среднего роста, пропорционально сложенный человек, одетый очень просто. Цвет лица – серый, без румянца. Волосы черные, с середины 30-х годов в них все больше седины. Глаза карие, взгляд пристальный, даже пронзительный. Смеялся Сталин редко, но юмор и шутку понимал и ценил. Если бывал в хорошем настроении, глаза его казались добрыми, если улыбался – даже ласковыми, но вот если он сердился…

Маршал Г. К. Жуков, имевший время приглядеться к Сталину, писал: «Трудно сказать, какая черта характера преобладала у него. Человек разносторонний и талантливый, И. В. Сталин не был ровным. Он обладал сильной волей, характером скрытным и порывистым.

Обычно спокойный и рассудительный, он временами впадал в острое раздражение. Тогда ему изменяла объективность, он резко менялся на глазах, еще больше бледнел, взгляд становился тяжелым, жестким. Не много я знал смельчаков, которые могли выдержать сталинский гнев и отпарировать удар».

В то же время Жуков свидетельствовал, что Сталин отнюдь не был человеком, перед которым нельзя было ставить острые вопросы, спорить и отстаивать твердо свою точку зрения. О годах войны Жуков вспоминал:

«Очень часто на заседаниях ГКО вспыхивали острые споры, при этом мнения высказывались определенно и резко.

Сталин обычно расхаживал около стола, внимательно слушая споривших. Сам он был немногословен и многословия других не любил, часто останавливал говоривших репликами «Короче!», «Яснее!». Заседания открывал без вводных, вступительных слов. Говорил тихо, свободно, только по существу вопроса. Был лаконичен, формулировал мысли ясно.

Если на заседании ГКО к единому мнению не приходили, тут же создавалась комиссия из представителей крайних сторон, которой и поручалось доложить согласованные предложения. Так бывало, если у И. В. Сталина еще не было своего твердого мнения. Если же Сталин приходил на заседание с готовым решением, то споры либо не возникали, либо быстро затухали, когда он присоединялся к одной стороне».

В обращении с окружающими Сталин всегда был очень вежлив, ко всем обращался на «вы» и «товарищ такой-то». Никогда не употреблял при обращении имени-отчества, не любил, когда это делали другие. Однажды при нем Жданова назвали по имени-отчеству.

– Андрей Александрович? Кто такой? – притворился непонимающим Сталин. – А, товарищ Жданов? Я думал, кто-то другой…

Естественно, что подобных оплошностей провинившийся более не повторял.

Известны только два исключения: по имени и отчеству Сталин называл маршала Бориса Михайловича Шапошникова, авторитет которого как военачальника был очень велик и к которому Сталин испытывал полное доверие. Второй – Алексей Максимович Горький.

К Сталину все обращались на «вы» и только «товарищ Сталин». «Иосиф Виссарионович» говорили лишь не знавшие этого порядка люди да такие храбрецы, как Чкалов. Здесь также известны два исключения: на «ты» со Сталиным были Молотов и Ворошилов. Последний временами употреблял в обращении к Сталину старую подпольную кличку – Коба…

Все общавшиеся со Сталиным также единогласны: он производил на людей исключительное впечатление, если хотел, мог даже и заворожить, очаровать. Жуков, сам весьма недюжинный человек, вспоминал: «Лишенный позерства, он подкупал собеседника простотой общения. Свободная манера разговора, способность четко формулировать мысль, природный аналитический ум, большая эрудиция и редкая память даже очень искушенных и значительных людей заставляли во время беседы со Сталиным внутренне собраться и быть начеку… Его поразительная работоспособность, умение быстро схватывать материал позволяли ему просматривать и усваивать за день такое количество самого различного фактологического материала, которое было под силу только незаурядному человеку».

Распорядок дня у Сталина был странным: начинал работу он во второй половине дня и продолжал ее далеко за полночь, иногда и до утра. Работал много: по двенадцать – пятнадцать часов в сутки, а в годы войны – и того больше. К такому распорядку приходилось приспосабливаться и аппарату Центрального Комитета, Совета Народных Комиссаров, наркоматам, основным государственным и планирующим органам. Это, несомненно, изматывало людей.

На совещаниях у Сталина не велось стенограмм. Решения по всем обсуждавшимся вопросам принимались сразу же, но лишь после всестороннего обсуждения и непременного участия специалистов. Мнение их выслушивалось самым внимательным образом и нередко оказывалось решающим. Когда вопрос был очень сложным и требовал дополнительной подготовки, на это давался строго определенный срок: два-три дня, не более.

Многие политические, военные, общегосударственные вопросы обсуждались не только на официальных заседаниях Политбюро ЦК или СНК СССР, но и в неофициальной обстановке – за обедом на квартире Сталина или на его даче. Часто после окончания работы он звал к себе «пообедать» – вернее, поужинать.

– Хватит на сегодня, – говорил Сталин. – Я проголодался. Специально никого не зову, чтобы не считали это официальностью, а кто проголодался – милости прошу!

Разумеется, никто не отказывался.

Как и кабинет, кремлевская квартира выходила окнами на Арсенал. В столовой, слева вдоль стены, помещался огромный старинный резной буфет, в нем посуда, кавказские роги для вина. В центре – накрытый чистейшей скатертью стол, человек на десять-двенадцать. Напротив дверей, между окнами, – тахта, направо у стены книжный шкаф и дверь в другие комнаты.

К приходу хозяина стол, как правило, был накрыт: выставлены приборы, хлеб, водка в графинах, коньяк, сухие вина, пряности, кавказские травы, овощи и грибы. Никаких колбас, ветчин, консервов Сталин не терпел.

Ужин, как здесь, так и на даче, даже при большом количестве гостей, проходил без услуг официантов: они только приносили все и тут же удалялись. Первые блюда в суповницах стояли на отдельном столике, тут же чистые тарелки. Сталин подходил, поднимал крышки говорил как бы себе:

– Здесь харчо… А тут уха… Здесь щи… Нальем щей, – наливал и нес тарелку к столу.

Точно так же, выбирая себе блюдо по вкусу, поступали и гости. Через некоторое время приносили набор вторых блюд, и процедура повторялась.

Пили за этим столом умеренно, рюмку-две, и меньше всех – хозяин, хотя он часто по кавказскому обыкновению любил потчевать и подливать гостям в рюмки. Сам же пил в основном сухие кавказские вина.

С. М. Штеменко, в годы войны молодой генерал Генштаба, вспоминал, что первое время его смущал запотевший графинчик, из которого Сталин что-то доливал в бокал с сухим вином. По неопытности генерал предположил, что Сталин добавляет в сухое вино для крепости водку. Улучив момент, когда Сталина не было за столом, Штеменко налил себе из графинчика рюмку, после очередного тоста выпил ее и от удивления замер: то была ледяная вода. Сталин заметил оплошность генерала, наклонился к нему и спросил тихонько со злорадством:

– Ну как, крепкая?..

Завершался обед чаем из самовара.

Разговор во время обеда чаще всего был деловым, служил продолжением совещания в кабинете Сталина. Но здесь он принимал более свободный характер, затрагивались самые различные темы: политические, международные, литературные.

Ночевать, независимо от того, когда закончилась работа, Сталин неизменно отправлялся на дачу, чаще всего – на «ближнюю». Ездил он в черном американском «Паккарде»; несколько таких машин приобрели до войны. Автомобиль имел бронированный кузов и пуленепробиваемые стекла. Сопровождали «Паккард» всегда две машины с охраной.

«Ближняя» дача расположена в черте города, в Кунцеве, в лесу. Дом двухэтажный (второй этаж пристроен в 1948 году), от ворот к нему вела асфальтированная дорожка. Прихожая обита светлым дубом, из нее справа – дверь в кабинет, прямо – в большой зал с длинным столом. Мебель и вся обстановка простые. Единственными предметами роскоши были ковер на полу и камин в углу; Сталин всегда любил зимой огонь.

Во втором этаже дачи никогда не жили. Все время Сталин проводил, по существу, в большой комнате. На диване ему стелили постель, рядом на столике – телефоны, обеденный стол завален книгами, газетами, бумагами. Если не было гостей, то тут же, на краю, ему накрывали ужин, обед. В комнате стоял буфет с посудой и медикаментами. Лекарства Сталин выбирал себе сам, врачам не очень-то доверял, единственным авторитетом в этой области для него был академик В. Н. Виноградов, которому Сталин раз-два в год позволял себя осматривать.

Со всех сторон дом окружали террасы – одна застекленная, две открытые. С весны и до осени хозяин жил на террасах; иногда зимой, одевшись потеплее, и спал здесь. Сад вокруг дома – любимое развлечение Сталина. Землю он, правда, не копал, не возделывал ее, лишь иногда брал ножницы и подстригал сухие ветки. Очень любил, чтобы в саду все было ухожено, чтобы цвели и зрели яблони, вишни. В саду, бывшем лесу, но убранном, культивированном, там и сям были разбросаны беседки, с крышами и без них.

Почти ежедневно Сталин встречался со многими людьми, беседы велись на самые различные темы, и собеседники с удивлением отмечали начитанность Сталина. Шел разговор о политике, об искусстве, о других вещах – Сталин часто и всегда к месту приводил подходящие примеры. Обширная память позволяла ему цитировать во время бесед и выступлений, иногда дословно, отрывки из самых разнообразных источников. Наиболее часто он цитировал Салтыкова-Щедрина, Чехова, Гоголя.

В довоенное время Сталин довольно часто ходил в театры – во МХАТ, в Малый и Большой. Пожалуй, больше всего любил он МХАТ: жизненная правда, лежащая в основе творческого метода Станиславского, правда изображения событий и человеческих характеров, свойственная реалистическому искусству, привлекали его. Сталин хорошо знал не только ведущих исполнителей в этом театре, но и дублеров.

В 1929 году после «Царя Федора Иоанновича» в беседе с Л. М. Леонидовым Сталин очень высоко оценил мастерство актеров, в особенности И. М. Москвина, занятого в главной роли. В то же время Сталин подчеркивал, что дает оценки только как зритель, что мнение его – лишь мнение одного из присутствующих в зале.

Он поинтересовался, над чем собирается работать театр. Леонидов ответил, что к постановке готовят «Мертвые души». Сталин подробно расспрашивал, а на прощание задумчиво произнес:

– А ведь и у нас тоже есть свои Маниловы, Ноздревы, Собакевичи…

Часто Сталин смотрел во МХАТе «Любовь Яровую», «Горячее сердце» и прежде всего – «Дни Турбиных». Об отношении Сталина к последней пьесе и ее автору стоит сказать особо. В письме к Билль-Белоцерковскому от 2 февраля 1929 года Сталин подчеркивал: недопустимо преследовать и травить творческого работника, который осознал свои ошибки, недопустимо заставлять его уехать за границу. Тут же следовала характеристика пьесы Булгакова:

«Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав свое дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь». «Дни Турбиных» есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма».

Эту свою позицию Сталин подтвердил и на деле. Кто– то из перестраховщиков запретил спектакль. Руководители театра в антракте одного из спектаклей спросили Сталина:

– Действительно ли нельзя играть сейчас «Турбиных»?

– А почему же нельзя? – удивился Сталин. – Я не вижу ничего плохого в том, что у вас идут «Дни Турбиных». В пьесе показан умный и сильный враг. Это хорошо. Мы должны показывать врага таким, каков он есть.

«Дни Турбиных» продолжали идти на сцене МХАТа, и Сталин регулярно посещал именно этот спектакль: он был на нем двадцать восемь раз.

О другой пьесе Булгакова – «Бег» – в том же письме к Билль-Белоцерковскому Сталин отозвался гораздо резче. Он писал, что эта пьеса не есть, конечно, проявление какой-либо «правой» или «левой» опасности (а именно так характеризовали пьесу в печати). «Бег» есть проявление попытки, – писал Сталин, – вызвать жалость, если не симпатию, к некоторым слоям антисоветской эмиграции, – стало быть, попытка оправдать или полуоправдать белогвардейское дело. «Бег» в том виде, в каком он есть, представляет антисоветское явление».

Оценка очень суровая, и при жизни Сталина «Бег» шел только один раз. Примечательна роль Сталина в дальнейшей судьбе Булгакова. Критики травили его так, что ныне остается только поражаться их злости и беззастенчивости. Пьес Булгакова театры не брали, он остался без работы и без каких-либо средств к существованию. Тогда он обратился к Сталину; в письме была фраза отчаяния: «Прошу выслать меня за границу…» На следующий день Сталин сам позвонил Булгакову, выслушал его. Отправлено письмо Булгакова 28 марта 1931 года, а уже с 1 апреля он вновь стал работать в родном ему МХАТе в должности консультанта. И так вплоть до своей кончины в 1940 году.