Всю жизнь Березовский гнался за деньгами, бывшими для него олицетворением и источником власти; как вспоминали о нем, «все перемены в его поведении были связаны только с деньгами».

В этой погоне он не понимал многих нормальных человеческих чувств. В конце 80-х он явился к своему тогдашнему компаньону, у которого только что умер при родах первый, долгожданный ребенок, и с порога стал обсуждать бизнес с убитым горем человеком. Когда тот попросил его уйти, Березовский не понял. «Ты что? – спросил он с искренним недоумением. – Он ведь уже умер. Умер! Чего дергаться?»

Неспособность испытывать многие человеческие чувства порождала в нем пустоту, которую он, несмотря на свою патологическую трусость, пытался заполнить не только сексом, но и риском.

Поразительно, но этот «сверхчеловек, ощущающий свое исключительное превосходство над окружающими», по воспоминаниям хорошо знавших его, «боялся всех: начальства, парткома, КГБ, милиции, сидящих у подъезда старух, кривотолков и слухов. Заложенный с детства комплекс неполноценности постоянно угнетал его…», – но он же и гнал вперед, все в менее продуманные, все более суетливые авантюры.

Березовский не занимался бизнесом, передоверяя управление предприятиями порой первым попавшимся людям, ему чужда была любая упорядоченная деятельность как таковая. А кроме того, на бизнес ему не хватало времени (он и спал-то максимум 4 часа в сутки): он был всецело поглощен интригами и «разводками», не веря в существование устойчивых правил и интересов.

Не будучи полностью уверенным в собственном существовании из-за сжирающей его внутренней пустоты, выжженной алчностью, из-за неспособности испытывать самые простые, базовые, образующие человека чувства, он нуждался в том, чтобы постоянно чувствовать себя властелином жизни и демиургом все новых явлений, – а для этого надо было постоянно разрушать порядок, пусть даже совсем недавно созданный им самим, постоянно пробовать что-то новое.

Именно в этом (равно как и во всеобъемлющем презрении к людям) лежит корень его неорганизованности, постоянного срыва графиков (при жестком планировании жизни по часам на недели вперед) и договоренностей, о котором плачут его партнеры. Буковский назвал его «несерьезным, очень необязательным», добавив: «я вообще не понимаю, как он мог бизнесом заниматься, ведь у него семь пятниц на неделе. С ним нельзя ни о чем договориться».

В этой же необходимости постоянно подтверждать себе свое существование, – похоже, причина его сексуальной активности. Coito ergo sum было, по-видимому, сказано про него.

Авантюризм Березовского проявился и в его семейной жизни. Начав жить со второй женой, он не спешил расставаться с первой и почти 9 лет умудрился жить на две семьи, в том числе два года – после рождения сына от второй жены. В сентябре 1991 года он разводится с первой (прожив с ней 20 лет) и женится на второй, – уже больше года живя с третьей будущей женой, моложе его на 24 года. С конца 1993 года вторая жена жила отдельно; в 1996 году сообщалось, что Березовский женился третьим браком. В 2000 году он собирался развестись, но передумал, когда третья жена пригрозила скандалом. В 2008 году вторая жена объявила, что либо свадьбы в 1996 году не было, либо Березовский – двоеженец, и развелась с ним со скандалом и колоссальными отступными. Он приучил своих жен и детей рассматривать его просто как источник денег.

Именно с его вкусами связывали наблюдатели снижение «возраста согласия» с советских 18 сразу до 14 лет, осуществленное Госдумой в 1998 году и подписанное Ельциным.

Пресыщенность жизнью, жажда адреналина, необходимость постоянно доказывать себе действительность своего существования, по рассказам, породили привычку, которую он сам называл «русской рулеткой»: охрана собирала ему первых попавшихся уличных проституток, и он пользовал их без презерватива, несмотря на вполне понятные последствия. Вероятно, гепатит С, в бреду от которого он придумал партию «Мужики», затем ставшую «Единством», а потом и «Единой Россией», был приобретен им именно таким образом.

Неуемность и отчаянное стремление доказать свою состоятельность в этой и иных сферах, по слухам, являлись результатом в том числе и глубокой психологической травмы, вызванной крайне незначительными размерами его мужского достоинства. Если это так, гениталии Березовского пробороздили потрясающе глубокий след в русской истории, не заросший полностью до сих пор.

Березовский любил эпатировать (достаточно сказать, что одна из его машин имела номер «666»), но тщательно приспосабливался к обстоятельствам.

Скрывая маленький рост, носил ботинки на огромной платформе, – закрытой кожей со всех сторон, так что нужно было приглядываться, чтобы осознать необычность фасона.

Его классическим способом втирания в доверие было жалобное разъяснение, что он за весь день еще совсем ничего не ел, – и просьба «дать бутербродиков». Собиравшийся вышвырнуть наглеца из кабинета начальник скрепя сердце поручал накормить страдальца, и, пока бутербродики готовились и суетливо поглощались (Коржаков вспоминал, что Березовский часто просто давился – в него уже не лезла еда), он успевал пленить свою очередную жертву головокружительными перспективами райской жизни в случае согласия с его предложением.

Его постоянной манерой, пока он обладал влиянием, было звонить людям, даже если он узнавал об их назначении случайно, и рассказывать, что именно он добился для них должности.

В эмиграции это трансформировалось в назойливые и навязчивые рассказы журналистам, что оплатил любое оппозиционное шевеление в России, что порой создавало проблемы оппозиционерам (не получавшим от него ни копейки в том числе из-за его жадности) и возбуждало к нему дополнительную ненависть.

Приучившись быстро надевать на себя маску, востребованную именно в данный момент, Березовский со временем, похоже, утерял ощущение своей идентичности.

Березовский старался не владеть в явном виде контрольным пакетом – как из трусости и стремления к маскировке, так и из жадности. Знаменитая фраза «зачем покупать завод, когда можно купить директора – и дешевле» отражала и временный, спекулятивный характер его бизнеса, и скупость, и непонимание сути цивилизованного, прозрачного рынка. Хоть он и говорил на страшном в своей однообразности опыте, что «бизнес на доверии кончается большой кровью», его хаотическая натура не принимала цивилизованных отношений, определяемых общими правилами и институтами, а не произвольными личными договоренностями.

Такое же непонимание устройства и смысла общества проявилось в его фразе, достойной позднесталинского схоласта: «Частный капитал нанимает власть. Форма найма называется „демократические выборы“». Воплощая ее в жизнь, он, как и другие либералы, воспринимал сопротивление оскорбляемого и насилуемого им общества как ненормальность, плоды заговоров и национальных пороков, – и лишь в конце жизни осознал, хоть и не свою ошибку, но свое бессилие.

Невозможно говорить о нем без слова «авантюрист». Березовский был не предпринимателем, а поверхностным, не вникавшим в суть случайно решаемых им задач, мошенником, притягивавшим к себе таких же, – только помельче.

Вокруг него постоянно клубились разнообразные просители, и чем меньше у него было власти, тем больше среди них было жуликов, вытягивавших у него от десятков тысяч до миллионов долларов на самые нелепые проекты.

Латынина приводит пример проворовавшегося и.о. директора НИИ «Росконверсвзрывцентр» Чекулина, получавшего от Березовского 5 тыс. фунтов в месяц за рассказы о том, что ФСБ взорвала Россию гексогеном именно его НИИ. «А когда родник стал иссякать, Чекулин записал БАБа на магнитофон и перебежал в Россию обратно».

На заре карьеры Березовский всегда пытался действовать через других, манипулируемых им людей. Это увеличивало его силу и защищало его от ошибок, так как используемые им люди невольно корректировали его подходы.

Но со временем, уверовав в свою непогрешимость, а главное, – во всесилие денег, Березовский стал действовать в одиночку и открыто, от своего имени, уверовав, что ему все по плечу. Это привело к перенапряжению, а затем и краху.

Многие полагают, что патологический обманщик Березовский инсценировал смерть и скрылся в каком-то потаенном убежище.

Впрочем, даже если бы он и поступил так, сейчас он уже точно скончался – от скуки и отвращения к тому, что каждый день был вынужден наблюдать в зеркале.

Когда-то он сказал: «Жизнь в Советском Союзе – это целый период, ровный, яркий, счастливый. Я был абсолютно счастлив в Советском Союзе, рос в классической советской семье… Школа, институт, университет, потом аспирантура, потом диссертация кандидатская, диссертация докторская, член-корреспондент Российской Академии наук. Повторяю, был абсолютно счастлив, потому что занимался любимым делом.»

И вряд ли он (как и другие либералы) задумался о том, что своей жизнью отнял саму возможность такого детства и такого счастья у миллионов детей своей страны.