Чёрная, словно пролетевшая через дымоход, бабочка с нежными сиреневыми медальонами на брыжи72 порхает подле, пытается присесть то на щёку, то на ладонь. Смешная… Как беззаботна она, как ранима. И откуда ж берётся у неё то, что не даёт попасть в паутину, коих округ не счесть.

Алмазными гранями сияет распятая сеть крестовика73, шёлковый лоскут агелены 74, а где-то неподалёку и динопис 75 играет драгоценной нитью сам с собою. Куда не глянь, отовсюду манят призывно. Мешая взлететь, бинтует паутина к ветвям листья, вынуждая оступаться, теснит тропинки к лесам, не позволяя осмотреться по сторонам, тянет взгляды долу76. Неспроста это. Кого ловят они в сети свои, кроме… Так, может, мы те самые мошки и есть? А иные, что попадаются, случайны, но пьянея от отсутствия преград, гибнут в не для них приготовленной западне…

Рыба тянет из воды губы для воздушного поцелуя, но, так и не дождавшись взаимности, чмокает, оглушая пустоту. Или, может, пускает искусно в ту самую, любую из четырёх сторон, где, раскачав в гамаке паутины, отбросит лобзание туда, где и кому оно нужнее. Впрочем, есть ли те, которым оно не надь77?! Да разве признает кто, – себе или прочему в том. Другу, если… Но где ж их сыскать, искренне таковых?

Всякому желательно зреть подле, согласное с ним нечто, бессловесное почти, с изрядным запасом мёда и елея за щекой. А иначе-то как?! Откуда взять сил признать, что в одном только цветке найдётся всякий78 лепесток?

И, сжигая ненавистью любую мысль инако79 от вас живущу, укладываем мы свою, заведомо повинну главу, на плаху иных, несогласных с нами.

И никак, нечем это остановить, любви кроме.

Каждый раскидывает свою паутину. Сеть ухищрений, невод общеизвестной ли лжи или ведомой одним лишь нам правды, – они соседствуют, не стесняя друг друга никак. А мы… плетёмся вослед. По воле. Своей.