Август, обмакнувши тонкую кисть в чёрную тушь грязи не застывшей ещё лужи, игриво проводит ею по земле, чтобы нарисовать нежный завиток – юного ужа. Упросив ветер вдохнуть в него жизнь, вслед за тем надевает на змейку оранжевое колечко, чтобы уж в следующий раз не ошибиться, и непременно узнать при встрече.

Младший месяц лета и ветер так суетятся подле своего наперсника42, так сближаются тесно, что, толкаясь локтями, производят невольно столь оглушительный стук, который, похожий издали на грозу, невольно пробуждает к жизни дождь. Невовремя разбуженный, почти осенний уже, он принимается раздавать щелобаны выскочкам листочкам:

– Щёлк-щёлк-тук! – Пригибая загодя скользкие зелёные затылки, листочки торопятся набрать воды впрок, но та предательски стекает в воронку черенка.

Понаблюдав за этим недолго, дождь зевает и лениво, редко бьёт напоследок барабанными палочками липких капель, куда попало. Он давно уже никуда не торопится, но даже сидя, заставляет прислушаться к себе. Ему нет нужды повышать голос и грозить, метать молнии гнева. Он всегда умеет настоять на своём.

А август уже вошёл во вкус, и, не гнушаясь наполненной доверху ямкой в земле, погружает свою кисть в неё, будто в чернильницу, и рисует контуры, тени, полюбившихся ему ужей и редких, сочных чёрных слизней, что лоснятся сами по себе и особливо при свете луны.

Лицемерно скрывая свою холодность в складках ночи, август при свете дня улыбчив и даже слегка слащав. Тому виной виноградные гроздья, что зреют спешно, обещая утолить жажду своим, наполненным солнечным светом соком.

Недолго всё. Не успев наскучить, тает в тумане лето, и вслед за ним, нераспробованные до конца жизни, оседают росой на холодной листве.