– Эй! Э-эй! Как вас там! Как хорошо, что я вас нашла!
– Вы искали меня? Меня?! Но зачем? – удивился я.
– Ну, не вас конкретно, а вообще – кого -нибудь.
– А зачем? – повторил я свой вопрос.
– Понимаете, меня кондуктор высадил, на вашей остановке.
– Зачем?! Вы решили проехать «зайцем» в электричке?
– Нет, что вы! Вы не подумайте, я из приличной семьи. И никогда не езжу без билета. Но сегодня… Мальчишка. Злой мальчишка украл у меня билет.
– Из сумочки?
– Нет, из рук. Я задремала, а билет держала в руке, чтобы было видно контролёру. А мальчишка выхватил его у меня! Прямо на глазах у всех. И вышел.
– А что же кондуктор?
– Там была тётка. Она сказала, что не может выписать мне новый билет, и вообще, может, это мой знакомый и мы так, молодёжь, себя ведём. И что, если я не хочу неприятностей, то должна купить себе новый билет или катиться вон из вагона.
– Понятно. Но почему вы покатились именно сюда?
– Дверь открылась и я.…вот!
– Ясно. А потом?
– Потом я шла по улице, стучала в каждую дверь… Но мне так никто и не открыл.
– Неудивительно. У вас для этого слишком чистая шея38.
– Не понимаю…
– И это неудивительно…– я снисходительно улыбнулся, так свежа и юна она была.
– Так почему мне никто не открыл?!
– Девочка, в этих домах давно никто не живёт. Зимой.
– Но в некоторых окнах я видела свет!
– В этих краях подолгу стучат в окна и двери. Мы не привыкли к гостям. Но зато нас никогда не интересует – кто там. Мы распахиваем дверь настежь. Нуждающийся в сострадании, не станет тревожить по пустякам. Думаете, мы все здесь случайно? Мы спрятались от мира, в котором не находим сочувствия. Затаились.
– Ну, не понимаю я!
– Это тоже меня не удивляет… Ладно, пойдёмте в дом, я напою вас кофе, а завтра уедете к себе домой, и забудете обо всём, что приключилось сегодня.
– А почему завтра? Почему я не могу поехать сегодня?!
– Потому, девочка, что это была последняя нынче электричка. У нас они ре-едко останавливаются.
– Понятно. Меня Адой зовут. И я уже не девочка!
– Даже так?!
Девушка покраснела, а я покачал головой:
– Как жаль. Вы ещё так молоды, и уже испорчены… Для меня все женщины – девочки. Все, до единой!
Когда мы подошли, наконец, к моему дому, оказалось, что прямо у самого порога натекла глубокая лужа. Слева и справа высокий забор. Не обойти никак. На ногах Ады – невысокая маркая обувь. Перенести девушку я бы вряд ли решился. А, вот…
– Ступай так, – я скинул куртку вкупе с вежливостью прямо в середину лужи и подбодрил её,– ступай, не бойся.
– Ой! Зачем же вы, я бы сама. Новая куртка…с виду.
– Да, новая. Неважно. Мне тут только переломов не хватало. «Скорая» сюда не доедет.
– Никогда?
– Ну, почему «никогда»?! Летом доедет, осенью, если не очень развезёт. А вот зимой и весной – едва ли. Так что – ступай смело на крыльцо и в дом. Широко дверь не открывай.
– Почему? Выскочит кто?
– Выскочит. Тепло выскочит. Иди уже.
Ада юркнула в дом. Ловко, нахально, как змейка. Заметив это, я поморщился, но списал своё недовольство на обычную нелюбовь к гостям.
Развесив сушится одежду, я придвинул три табурета из морёного дуба поближе к печке, на один из них усадил гостью и стал хозяйничать.
– У вас и вправду есть кофе? – спросила девушка.
– Нет, я солгал. У меня только компот из сушёных ягод вечнозелёного дерева.
– Да?..– девушка постаралась скрыть разочарование и спросила, – а что за дерево?
– Обычное кофейное дерево. В нашем случае, если судить по размеру зёрен, растёт оно в Эфиопии, а не Бразилии, как написано на этикетке.
– А… А почему вы так думаете?
– Зёрна мелкие. Бразильский побольше будет.
Пока на плите закипал компот из арабики, я нарезал хлеб, сало и водрузил на салфетку в центре табурета сахарницу со щипчиками для колки рафинада, торчащими на манер оленьих рогов.
– Ого, как у вас тут…– реакция Ады была непонятна мне.
– А как тут у нас? – поинтересовался я.
– Салфеточка, сахарница, щипчики…
– Если вам неудобно, мы можем и за столом. Просто я не очень люблю теперь есть за столом, один.
– Ой, простите… Я не знала.
– Конечно, не знала! Мы сегодня видимся впервые! Я уже год, почти год, как без собаки. раньше я молол кофе и совал ей поднос, на проверку. Ел сам и угощал её, а теперь....
Ада глянула в мою сторону так определённо высокомерно, как на душевнобольного, и воскликнула:
– Ну, что вы, в самом-то деле! Я-то решила, – из близких кто… А тут – собака. Подумаешь!
Я не разозлился, не расстроился. Стало немного грустно и всё. Я мысленно вычеркнул новую знакомую из немногочисленной стайки известных мне девочек, среди которых, вперемежку, были и люди, и собаки. Затем очень серьёзно, и уже снова «на вы», спросил:
– Ада, а вы любите детей?
– Ну, да. Наверное. А к чему этот вопрос?
– Вы смогли бы приютить у себя ребёнка?
– Как это – приютить? На ночь оставить? Купить чужому ребёнку конфету? Могу, конечно. Мы с ребятами из группы раз в два месяца ходим в дом малютки.
– Где вы учитесь?
– В педагогическом. Биология-физика.
– Разве такое бывает? Ни уму не сердцу.
– Да, у нас так!
– Ладно, это пустое всё. Скажите лучше, смогли бы взять чужого малыша себе насовсем?
– Ну, это вряд ли.
Мы помолчали немного. Рассудив, что хуже уже не будет, я вновь заговорил:
– Знаете, Ада, я вырос в интернате… Мы подбегали к каждой взрослой женщине, что переступала порог нашего общего дома, хватали её за руки и задавали один вопрос: «Вы моя мама?!» Десятки голосов делались звонкими от волнения, десятки пар глаз лучились надеждой. Каждый из нас страстно желал понравиться…
– Чтобы было вас любили?
– Не перебивайте меня, девочка. Нет! Чтобы проникнуть в дом на правах ребёнка, ну а там уж – отплатить по полной за всё пережитое. За синяки через накинутый матрас, за взрослые вздохи с соседней кровати, за ранний ужин и тёмные круги под глазами. И только если ЭТА простит за всё сделанное зло и сказанное со зла, да услышит то, о чём не расскажет никогда и никому, я назову её «ма!»
– Вы рассказываете такие страшные вещи, но…
– Я правду говорю. Но вы не договорили, я прервал вас…
– Я считаю, что расплачиваться за минутную слабость и бросать свою жизнь, как шубу в лужу, под ноги тому, кто этого никогда не оценит?! Ну, уж – нет!
– Что вы назвали слабостью, Ада? – строго спросил я.
– Слабость?.. Желание взять чужого ребёнка!
– А если оценит? Не сразу. Не так скоро, как хотелось бы, но оценит, всё же!
– Через месяц, год или никогда?!
– Этого не знает никто.
– Ну, не знаю… По-моему, лучше взять животное из приюта. Кошку там, или собаку. Проще. Да и ответственности меньше.
– Конечно, меньше…
– Да! Ребёнка, коли надоест, это не сумку в зубы и за порог. Бумаги, волокита. Что скажут соседи, опять-таки…
– О чём вы?! Соседи-то здесь при чём? – в сердцах воскликнул я.
– Как это? Я тоже говорю правду! – Ада повела плечом и в её появилась менторская ненависть к неуспевающему ученику. Я поспешил прервать закипающую ярость:
– Погодите, а собаку!?
– Ну, с собакой куда проще. Её можно усыпить. Это гуманнее, чем выгонять на мороз.
Печь по-ребячьи всхлипнула и метко плюнула в дверку. Та открылась и на пол, прямо к ногам девушки выкатился кусок обгоревшего дерева.
– Ой! – испугалась гостья. – Плюётся!
Я привстал с табурета. Подобрал с пола уголёк и закрыл дверцу. Молча. Нетронутый ещё кофе хотелось вылить в помои. В попытке успокоиться, вспомнил, что «даже с врагом, если он честен, можно преломить хлеб» … Но я молчал и молчал, с навязшими на язык нехорошими словами. Они всегда были вне моего понимания, эти известные грязные слова. Я их знал. Не все, но, безусловно, многие. Не имея для меня ни вкуса, не цвета, ни запаха, они теряли смысл и значение. Такими, слова не были мне нужны. А тут… я увидел – почему и для чего они. Для кого. Рассматривая правильный профиль девушки, мне не удавалось отыскать видимого изъяна. Покрытый ровным тоном света, что норовил выглянуть из печи, он гляделся восхитительно. Наконец, я решился заговорить:
– Ада, вы были когда-нибудь в приюте для собак?
– Нет, не была.
– Знаете, Ада, собаки ведут себя там, как дети. Каждого приходящего готовы считать мамой. Их приводят домой, где они пачкают дорогие ковры, грызут диваны. А после еды собаки скручиваются веретеном и трясут ушами так, что те хлещут по щекам, а из-под губ разлетаются во все стороны остатки каши. Их непросто отодрать от стен, эти присохшие кусочки…
– Фу… гадость какая.
– Да, действительно, – какая вы гадость. – раздражённо заключил я.– Идите-ка уже спать. Я постелил вам на кухне.
– В кухне? Спасибо…– Ада озадачено посмотрела на меня, и я прибавил более мирным тоном:
– Я не собираюсь вас съесть. Оттуда удобнее ходить в туалет. Чтобы не стеснялись.
Надобно упоминать, что поутру я разбудил девушку, проводил до платформы и дал денег на билет? К чему, спросите вы. И решите, что я хотел быть вежливым или уверенным в том, что не увижу её здесь больше никогда? Но ведь это почти одно и тоже! Вежливость и радушие – разные состояния души человека. А я… Я заплатил за урок, преподанный мне. Не более того.