– Может, передумаете?

– Нет-нет! – Замотал я головой. – Учителем может быть только тот, кто уже что-то сделал в жизни!

– Да вы, вроде, и так уже… – Начал было директор.

– Я хочу большего! Сделаю и вернусь! – Твёрдо пообещал я, и как оказалось впоследствии, обманул, хотя и не по своей вине.

Когда, в начале очередного семестра, декан объявил о том, что нам необходимо пройти практику в школе, стены аудитории затрепетали в такт многоголосому возмущению. Девяносто девять моих сокурсников оказались категорически против этой затеи, «за» – только я один. Многочисленные «зачем» и «кому это надо, если никто не пойдёт работать в школу» грозили раскачать корабль дисциплины, но декан стоял за штурвалом факультета не первый год, и остановил волну недовольства одной фразой:

– Учебный план. – А, оглядев досадливые лица старшекурсников, добавил, – Дорогие мои, ничего не поделаешь. Будь моя воля, большинство из вас я не подпустил бы к школе и на пушечный выстрел, но без зачёта по педагогической практики вас не допустят до госэкзаменов.

– Мы поступали в университет, а не в пединститут! – Воскликнул кто-то с верхнего яруса амфитеатра.

Декан сделал вид, что не расслышал, и, собрав с кафедры ведомости, молча вышел из аудитории.

Однокурсники принялись соображать, кого и чем угостить в дирекции ближайшей средней школы, дабы получить зачёт, не подвергаясь позору у классной доски, я же сидел, раскрасневшись, как именинник, и, предвкушая волнение от десятков обращённых на меня глаз, загодя радовался звону ребячьих голосов, умоляющих проверить домашнее задание. С трудом удерживая поднятую на локте руку, и оборачиваясь на одноклассников, они шептали:

– Меня! Меня! Меня, ну, пожа-а-алуйста!

У меня уже был кое-какой опыт преподавания, но те ученики, с которыми довелось заниматься, приходили, побуждаемые родителями или собственным интересом. Школа же, как нехорошо шутили сокурсники, – дело добровольно принудительное. Я так не считал, но кое в чём они были правы. Доля недорослей, томящихся бездельем за партой, с годами росла, и это было заметно. Восемь, как минимум! – лет в стенах школы – приличный срок. И детям определённо необходимо понимать, зачем тратить свою жизнь на науки. Иначе это нечестно, и по отношению к ним самим, и к стране, которой нужны-таки граждане, разобравшиеся в себе до наступления совершеннолетия. Школа может и должна знакомить учащихся с палитрой красок жизни, чтобы они ощутили в себе склонность, внутреннее влечение хотя к чему-нибудь. Ведь призвание важно на любом поприще, и именно школа – главный помощник ребёнка в осознании своего предназначения.

Отдавшись размышлениям на эту тему, я совершенно потерял счёт времени, а обрёл чувство реальности, лишь когда услышал голос декана:

– Любезный, вы тут ночевать останетесь? Вам некуда идти?

Оказалось, профессор весьма кстати зашёл в аудиторию забрать оставленную на кафедре тетрадь. А тут – я!

Из университета мы выходили вместе. Я с жаром описывал, что планирую предпринять на педпрактике. Преподаватель молча, как казалось, без эмоций, слушал, но когда мы прощались, с чувством пожал мне руку, и сказал:

– Искренне желаю вам успеха… коллега.

От неожиданности я зарделся. Уважаемый мной педагог назвал меня коллегой, счёл, в некотором смысле, ровней! Польщённый, я был готов свернуть Монблан59. Почему меня занесло именно в Альпы, я не знал. Декан, со скамейки полупустого троллейбуса улыбался мне через окно, а я был так взволнован, что решил пройтись пешком.

На следующий день, сжимая в руке направление на прохождение практики, я ходил от двери к окну подле кабинета директора школы. Секретарь с интересом поглядывала в мою сторону, и, манерно сбиваясь, наигрывала на клавишах пишущей машинки смутно знакомый ритм. «Та-ра-рам пам-пам! Та-ра-рам пам-пам!» Я нервничал и никак не мог вспомнить, что это за мелодия…

– Да вы присядьте! – Предложила мне девушка. – Педсовет закончится, и директор вас примет.

– Спасибо. – Поблагодарил я её и сел, но тут же вскочил, продолжив своё путешествие по приёмной.

Когда, через мгновение, двери кабинета директора распахнулись, оттуда, мешая другу другу и толкаясь, словно школьники, скорым шагом вышли учителя. Некоторые из них были красны, иные бледны, позади всех шёл хозяин кабинета. Завидев меня, он помахал рукой и прокричал через головы педагогов:

– Вы ко мне?! Заходите скорее, а то меня вызывают в РайОНО60!

Пробираясь сквозь толпу, я расслышал, как кто-то, проходя мимо меня, прошипел:

– Ещё одна жертва!

К счастью, был совершенно неподходящий момент для того, чтобы обернуться и поискать глазами того, кто это произнёс.

Принимая из моих рук направление, директор школы пробежал его глазами, полистал календарь у себя на столе и улыбнулся:

– По-моему вы ошиблись.

– В чём? – Не понял я.

– С чем! Пришли слишком рано! Тут указаны даты, и приступать вам только через два месяца!

– Ну и что?! Как вы себе это представляете?! Войду я в класс, дети на меня посмотрят – перед ними чужой человек, и примутся, простите за выражение, проверять «на вшивость», я буду вынужден отвечать, выстраивать отношения… так и пройдёт вся практика! Мне сперва нужно познакомиться со всеми, завоевать авторитет, доверие, а потом уж, если получится, учить их тому, что должен. Ничего не выйдет без бесконечной, безграничной убеждённости детей в верности, искренности того, кто перед тобой!

Пока я разглагольствовал, в кабинет постучалась секретарь:

– Василий Григорьевич, машина приехала.

– Да-да, Светочка, спасибо, пусть обождёт. – Рассеянно ответил директор и, обращаясь ко мне, поинтересовался:

– Вы это всё серьёзно?

– Что именно? – Немного стушевался я, но, однако, добавил, – Да, я всегда говорю то, что думаю!

– Всем?! – Улыбнулся Василий Григорьевич.

– Без исключения! – Ответил я, и почувствовал, как холодный пот стекает по спине.

– Хорошо, приходите завтра в половине восьмого утра, я представлю вас коллективу.

Два месяца до начала педпрактики я каждый день ходил в школу. Перезнакомился со всеми ребятами, наблюдал за тем, как они просиживают уроки, наравне с ними работал на субботниках, знакомился с их семьями, чтобы понять, – кто чем дышит вне школы. Поэтому, в ответ на моё «Здравствуйте, ребята!» первого урока, из-за парт встали не чужие, случайные дети. Любого из них я уже знал не только по имени, но отлично представлял, что ждёт каждого после окончания школьного дня. Одному предстояло сменить деда в очереди за колбасой и накормить парализованную бабушку, другого ждал красиво сервированный обед и уроки игры фортепиано, третий, опасаясь вечно нетрезвого отца, шёл на почту, к матери на работу, там же, на подоконнике, готовил уроки, обедал и подрабатывал, доставляя срочные телеграммы.

Именно поэтому, едва школьный звонок возвещал о начале урока, я делал всё, что было в моих силах, дабы каждый из ребят стремился заполучить достойную, предназначенную именно ему роль на спектакле жизни. И никакого кордебалета или последнего в ряду бессловесного пня у самых кулис!

… В который раз перечитывая украшенный штакетником восклицательных знаков отзыв директора школы о моей работе, декан молчал.

– Что-то не так? – Поинтересовался я.

– Да, – Покачал головой профессор, – вам непременно надо было остаться в школе. Я давно знаком с Василием Григорьевичем, он никогда не ошибается, и ни разу , ни о ком не отзывался так, как о вас.

На пороге деканата, я столкнулся с сокурсником. Тот остановил меня, и с ухмылкой поинтересовался:

– Говорят, ты школярам к каждому уроку стишки писал!?

– Да, а что тут такого?

– Каждому?!

– Конечно, они же все разные!

– Ну, ты и блаженный. – То ли обругал, то ли восхитился сокурсник.

Скоро, очень скоро страна пошла вразнос. И те, кто причислял педагогику к разряду чуть ли не самых низменных, неблагодарных профессий, ринулись в школы, занимать рабочие места. В стремлении как-то выжить, им было всё равно – где получать жалованье, а сохранишь ли ты при этом лицо, или потеряешь… Да кого и когда волновало это, в самом-то деле.

Я редко бываю в городе, где учился. Но, если приезжаю, обязательно подхожу к порогу той школы, директора которой невольно обманул.

В тот день, когда моя педагогическая практика подошла к концу, плакали все: классные руководители, родители, дети, а директор, с искренней, неизбывной грустью, сказал о том, что когда-нибудь я пожалею о своём решении уйти.

Василий Григорьевич оказался прав. Я сокрушаюсь, ибо ошибся, обидно только, что ничего не исправить теперь.