Видали ли вы, как, бросив концы46 из зимы в лето, на берегу пруда греются ужи, и сколь нежны они в заботе друг о друге?

Едва солнце прибавляет огня, первыми выползают погреться иззябшие за зиму змеи. Они более, чем медлительны об эту пору, и, принимая роскошные замысловатые позы, не мудрствуют и не жеманятся, но лишь тщатся испить весь солнечный сок до дна, не обронив ни единой капли. И в этом деле любое отвлечение – помеха…

Некая истомившаяся на горячем камне змейка в чёрном костюме с белым воротником47, сдерживала себя изо всех сил, чтобы не заснуть, как из-под корней вишни выглянул ужик. Ему-то, малому, мало надо, – немного согрелся, а уже охота поиграть. И ну приставать к мамке: «Давай, побегаем!» Той-то, положим, покуда не до чего, да не хватит сердца отказать ребёнку. И, выпростав кончик хвоста из-за пазухи свёрнутых колец, принялась она шевелить им, будто бы червячком: «Попробуй, поймай!» У малыша от возбуждения глаза круглее круглого, смеётся, кажет небу розовое нёбо, ловит мамин хвостик, треплет небольно, словно сжимает руку, наслаждаясь прикосновением.

Нешто у людей не так?! Утешь, говорят, ребёнка! Ну, и тешит каждый, как умеет.

А рыба?! Точно ли она неумна, как про неё говорят? Ведь молчалива только от того, что умеет слушать и даёт окружающим выговориться.

Весной, чуть только через вымытое ото льда окошко воды становится видно дно и толстые корни кувшинки, размером с мужское крепкое плечо, бледная рыба укутывает голову в платок прелого листа, дабы не обгореть на солнце. Таскает она его на себе неделями, покуда не пообвыкнет к жару или пока кувшинка не разожмёт широкие ладошки, распластав на воде. Вот тогда-то и можно доказать, сколь хороша, да ладна она. Но – то ж по своей воле! Когда же солнце станет навязывать себя слишком, в её праве будет – укрыться под навес.

Раздухарилось48 светило. И день ему не день и полдень не полдень. Неспроста чёрен ворон, – с исподу холод, сверху жар. Рвёт он воздух на ровные полоски, как ветхую простыню, глядит нарочито строгим глазом по сторонам, – мол, ему недосуг, а сам-то любопытствует, – каково там, внизу, и почто.

Сквозь открытые настежь поры муравейника, распаренные первым припёком, заметно ему, как дотошны занятые делами хозяева. Видно и соловья, что спотыкаясь снова и снова, стучится в окно, а после отлетает недалёко, и, перехватив недоуменный озабоченный взгляд, пожимает плечом:

– Прости, не нарочно, не рассчитал…

Впрочем, он ни при чём. То лоза, притворяясь, что дремлет, ставит птице подножку, и после тянет носок, разминая затёкшие члены, гонит прочь старческое, зимнее, обретая весеннюю гибкость взамен, ибо быть совсем без ничего нельзя никак.

Рядом с изломанным, словно деревянная игрушка, осенним листом, – бабочка. Крапивница49!!! В ярком узбекском сарафане. Хлопнув легонько по плечу, она шелестит свой привет, пряча лукавую улыбку за веером крыл. И ничего не остаётся, как только, не сдерживая радости, прошептать ей в ответ то же лёгкое приветное словечко.

С сердечной, левой стороны, басом облетает шмель по своим делам… Да как же это хорошо, славно, ежели у каждого оно есть, – дело, с в о ё …