Мешая уснуть, муха каталась из угла в угол сухим горохом, и раздражённо стучалось в потолок, но к полуночи, наконец, угомонилось на дне тёплого ведра, что стояло у печи. Я ненадолго задремал, но вскоре был разбужен звонким топотом, – то муха разбегалась перед взлётом, царапая стенки ведра.

Отчаявшись заснуть, я открыл глаза и прислушался. Муха летала басом, а падала так, будто тупо и глухо рвалась струна: тык! – и всё. Впрочем, муха не жалела себя, ибо после падения она неизменно поднималась, и из ведра вновь раздавался её внятный бас. Постепенно возмущённое гудение мухи, многократно усиленное эхом жестянки, стало звучать так, что чудилось, словно где-то близко, бесконечно и нудно, льётся вода.

Попытки избавиться от мухи не увенчались успехом, – как только я вставал и брался за ручку ведра, то обнаруживал его совершенно пустым. Сонный и измученный, я шёл в кухню попить, недолго стоял у окна, тщась рассмотреть в темноте нечто, потом шёл в постель и, накрывшись одеялом с головой нарочито фальшиво пел, но лишь после того, как смирился с неудобным соседством, и перестал чувствовать раздражение, муха внезапно угомонилась, а я моментально заснул.

На рассвете, не позже обычного, я был разбужен тою же мухой. Она умывалась, устроившись на подушке рядом, и зудела фальцетом, кокетливо поглядывая в мою сторону. Не поверите, но я постарался встать так, чтобы не помешать мухе приводить себя в порядок. Она отвоевала своё право находиться в доме. А кто я, собственно, такой, чтобы не уважить20 даму?