Да… палец, попадая в небо, виснет вечность…

Шершень с размаху ударяется о воду, так, словно ставит на ней круглую печать. Одну, вторую, третью, – каждая следующая больше предыдущей. Я взвизгиваю и даю ему взлететь, а он, обрадован страхом, принимается за охоту в ответ.

С облысевшей ветки сосны ласточка спокойно взирает на возню, что происходит почти у её ног.

– Ласточка, а ласточка, ну, что же ты там сидишь, вот он, тут, летает!!!

Птица делает вид, что не слышит меня и принимается беззаботно рассуждать о чём-то. Слов не разобрать, но её речитатив столь изящен и мелодичен, что я успокаиваюсь понемногу, и шершень, лишённый маяка паники, что невольно источает жертва, улетает, размашисто расписавшись в воздухе невидимыми чернилами.

*Я помню до, после, а себя – с пяти. Так бывает?

Детство всесильно от того, что не знает ещё – чего именно надо бояться, – тёмного коридора, страшного жука, десертной ложки рыбьего жиру, горячей воды в эмалированном тазу с разведённой в нём горчицей, а, может, капель в нос?! – Потери хоть капли той любви, с которой пришёл. Отвоёвывая её у самого себя, вершишь главное дело жизни.

Безусловно, ребёнка легко сломать, но невозможно справиться с ним безусловно, ибо спокойна ещё его душа, убаюканная колыбелью всеобъемлющей и всепоглощающей любви. Ко всем.

В детстве кажется, что всегда будешь бояться мать, деда или отца, но ветер скрошит времени скалу этой мнимой незыблемости, и наступит другое всегда, – растянутое, имеющее свои пределы, для каждого свои.

      В поисках очередного постоянства, мы тычемся, как слепые кутята, и очень часто промахиваемся, сокрушаемся от того, не осознавая, что неудача, подчас, куда значимее попадания в цель…

Часто говорят, с уважением в голосе и очевидной похвалой: «Он такой цельный человек.»

Но цельные пугают. Они, словно красивые невкусные яблоки. Лишённые раздвоенности, как выбора меж добром и злом, они целые, не исцарапанные сами, охотно, легко ранят других, всех. И тревожатся лишь о том, чтобы сохранить себя, своё совершенство, умение не запачкаться в чужих пороках. Путают терпение с попустительством, а такт с бесхребетностью. От страха кричат другие, и они же молчат, – из благородства ли, или по массе схожих этому чувству причин.

А что это, как не потворство, снисхождение греху, что более преступно, чем он сам по себе, ибо взращивает разновидность скудоумия, в той его непростительной плоскости, что безыскусно парит за гранью добра и зла. Истинная вина – не посыпание головы пеплом, но трепетное отношение ко всему. И.… непременно надо, хотя бы иногда, приметно хвалить друг друга. Не воздевать к небу липкие от лести крылья, а находить хорошее и любить, ибо любовь умиротворяет, делает человека счастливым и спокойным…

– Жизнь усеяна маковыми зёрнами событий.

– Отчего ж не изюмом?

– Не знаю. Не люблю состарившийся виноград.

К чему все эти рассуждения? Наверное, пестуя разумом существование, помогаешь себе определиться с тем, что оно такое, кто она…

– Как сама, Жизнь?!