– Срезай тоньше, чтобы меньше оставалось на кожице. Ставь лезвие ножа не вглубь картофелины, а как бы вокруг неё, будто гладишь.

– Ага… Не получается! Ножик, противный! Выскальзывает! Не получается, как у тебя!

– А ты старайся. Еду выбрасывать нельзя.

– Да какая же это еда? Это очистки!

– Ну, когда-то и они становятся едой.

– Как это?!

– Во время войны из картошки и первое, и второе, и третье делали. Очистки прокручивали через мясорубку и жарили на парафине.

– Как же это? Парафин, это у тебя в свечке! Когда электричество гаснет, ты её зажигаешь. Разве можно на ней жарить?

– Можно. Выжить захочешь, всё скушаешь.

Сколько раз послевоенные внуки слышали такое от бабушек, мастериц по части приготовить обед практически из ничего. Да и деды были не промах. И кашу, и щи, а уж с чисткой картофеля расправлялись, бывало, и получше. Умудрялись высвободить клубень в одно касание, стоя над ведром, отправляли туда длинную полупрозрачную змейку кожуры. Воду берегли особо, но картошечка оказывалась, как по волшебству, чистенькой, одна к одной. Ловко, быстро..,а вкусно-то как! С чесночком, или просто – с солью. Разломишь сваренную надвое, посолишь каждую половинку и кусаешь по очереди, чтобы им не было обидно. А горбушку, если её посолить и натереть чесночком, чтобы крупинки соли растёрли зубчик до липкого сока?! Кстати же, никто не чистил раковину солью, как теперь, её тоже берегли. Тёрли песком, золой. Глупые дети, пытаясь подсобить матери, случалось, оттирали копоть с чайника наждачной бумагой или напильником, припрятанными для дела отцом. За что получали, сразу от обоих, – от отца за пропажу, от матери за испорченную посуду.