– Скажите, а вы верите в приметы?

–Ну, это лишь в том случае, если они верят в меня.

Муху разбудила предновогодняя суется в доме. Она сидела тихонько, и с опаской поглядывала через окошко на синиц, который то дрались, то купались в снегу, да с нескрываемым испугом, – на засохшую промеж слоёв паутины товарку. Обычно жизнерадостной, мухе теперь не нравилось всё, – что разбужена раньше сроку, что зябко и жарко, в тот же час, а особенно её раздражало обилие вкусных запахов, которые вились вокруг по-родственному, но ей, в силу глубоко дремавшего об эту пору аппетита, совершенно не желалось есть.

Но особо пугала своим добродушием хозяйка, что в другой, менее праздничный час, не раздумывая, согнала бы её с видного места извечно мокрым полотенцем, а теперь лишь глядела на неё с грустной улыбкой, да трижды стучала по стеклу, бормоча себе под нос то, чего разобрать не смог бы даже паук81.

Ритм невнятной речи, или же сами кроткие удары отвлекли и убаюкали муху. Зевая до хруста в застывших от долгой неподвижности членах, побрела она к цветочному горшку, в котором, собственно, и спала с самой осени. Пока муха ворочалась там, чтобы улечься поудобнее, то успела разглядеть, как за запертыми рамами теней на снегу, ржавеют в садах яблоки, и узкие породистые, с высоким подъёмом ступни косуль, наискось пересекая тропинку, как бы перечёркивая её, цепляются за наст большими пальчиками, ушибленными об утонувший в сугробе корень дуба. А уже почти что на краю сна ей померещилось, или то было в самом деле, что одуванчик закатного солнца кивнул ей нежно и ласково, да уронил подкову следа в неглубокий, сияющий голубыми искрами сугроб. «На счастье», – подумала муха и улыбнулась.

Когда Кремлёвские Куранты били полночь и, перекрикивая их, люди поздравляли друг друга с Новым Годом, муха уже давно спала, и не тревожила больше своим появлением никого, до самой весны.