Обшитое стеклярусом утро сияло робко и радостно, как юная невеста. Свеча месяца теплилась ещё, звёзды, обронённые в траву, хрустели под ногами, а она-таки шла, обратив взор навстречу новому. Волновавший озноб бодрил в одночасье, но поступь её была верна и мЕрна, как весенняя бесконечная капель, что умолкает, лишь когда ей на смену, заполняя собой всё эхо, обволакивает пространство птичья песнь.

Сорвав те стыдливые покровы, рассвет смеялся над ожиданиями, студил23 и мучил, учил мириться с тем, что имеется, не приукрашивая, не возвеличивая, не угождая излишне.

Скоро пресытившись игрой кристаллов, солнце прибрало до следующего раза всё, чем нарочно приукрашает себя первая пора дня.

– Негоже даровать сразу, что имеешь. Оставляй что-то и для себя, – Учило оно день. – Не для корысти, но лишь чтобы сохранить себя цельным24. А там уж обязательно отыщется нечто, чем сможешь поделиться впредь.

Стаявший иней обратился паром, и устремился к облаку. День казался чист и прост. Сменяя один вдох другим и шагом шаг, он был хорош самым случаем25, в котором оказался главным действующим лицом.

– День-день-динь, – звенят хрустальные колокольчики дня под дугой небосвода.

– Шибко едет.

– То ли спешит куда…

– Или весело ему.

– А чего веселиться-то, поди разбери.