I

Итак. В тот день, сделать меня доброй было поручено раненому псу. Он бежал ко мне вдоль железнодорожного полотна на двух лапах и кричал: "Я – здесь! Я – здесь!"

– Мой милый, мой маленький, мой малыш… Кто тебя так? За что? Зачем?

      Псу, действительно, приходилось перемещаться на двух лапах, – левой передней и задней, с той же стороны. Передняя левая стала широкой и растоптанной, как лапоть. Распухшее плечо справа, уравновешивало нарушенную гармонию маленького тела. Если бы он думал о боли, то скакал бы на единственно уцелевшей передней левой. Но не о ней думал он. Дорога, покрытая рассыпанным гравием, неудобна для ходьбы даже в ботинках на толстой подошве. А уж ступать по ней мягкими маленькими лапами, подворачивая пальчики, которые проваливаются меж камней совершенно неудобного размера: недостаточно крупных, и не слишком мелких…

Собака сделала усилие, и выдернула себя из колеи, чтобы мне было удобнее идти рядом…

– Что ты?! Зачем?! Маленький мой, иди по мягкому… Или нет,не надо никуда ходить, посиди! Посиди, я принесу тебе покушать…

Пёс слегка помедлил, но разрешил себе сесть. Он помнил вкус горячей почти мясной каши, которой я кормила его трижды в день зимой, и знал, что не подведу. Тогда, в прекрасную пору зимних скрипучих вечеров, было страшно думать о том, что за порогом жарко натопленного дома, поджимая под себя лапы, в сугробе сидит Малыш, – яркий, неправдоподобно красный мальчик, фактически – бастард, вымесок – щенок, рождённый таксой от проезжего молодца рыжей масти.

Его первый случайный хозяин, патологический враль и неисправимый пьяница, привёз малыша к себе домой, где нелегально жил на полустанке в старом деревянном доме, доставшемся ему от бабки. Не стараясь угодить собаке, мужик кидал ей в миску рыбьи головы и плавательные пузыри. Малыш быстро понял что к чему, и сменил неудобоваримую диету, затянувшийся рыбный день, на вполне сытую и почти предсказуемую жизнь охотника. Малыш мышковал получше иной лисы. Он стал упитанным, блестящим и весёлым. Но, сменив стол, он не поменял хозяина, а продолжал сносить его пинки, дурно пахнущую брань, изрыгаемую по поводу и без… Даже миску с бесполезной рыбьей чешуёй он по-прежнему вылизывал до блеска, чтобы не обидеть хозяина, существование которого воспринималось, как данность. Как дар. Как разумеющееся само по себе… Но…человек – существо безответственное, и,наигравшись в собаковода, мужик захлопнул двери своего коридора перед мокрым носом Малыша в разгар осенних ливней.

Несколько лет Малыш ждал, что хозяин позовёт его назад. Был вежлив и приветлив со всеми, но предпочтение отдавал тому, кто унёс его от тёплого бока неразборчивой мамы. Малыш прятался от непогоды где придётся, благодарил за хлеб и каши, отведал всевозможные виды неряшливо обглоданных чужими челюстями костей и варианты сухих кормов… Но ни к кому в дом не шёл. Подтверждая теорему собачьей верности своим примером, усугублял чувство вины всех, кто случайно или намеренно оказывался рядом.

Но… Малыш выглядел беззаботным! Сопровождая местных жителей во время прогулок по лесу, время от времени становился в стойку,тихо растворялся в лесу, и почти беззвучно возвращался, помахивая хвостом, как веером. От Малыша, в таких случаях, немного пахло серым мышиным хвостиком. Он непременно демонстрировал в улыбке неправдоподобно белый,как говорят, – сахарный ряд зубов, и вроде извинялся: «Что поделаешь, жизнь такая. Кушать-то надо…»

Впрочем, домашние питомцы и живность местных жителей гуляла мимо носа Малыша без опаски. В своём гнезде, как известно, предпочитают не чудить…

Несколько ночей подряд в лесу ревел лось. Протяжно, почти по-волчьи, но гуще, страшнее, безысходнее… Волчий вой похож на озорную песню, на перекличку подростков, прожигающих взглядами нескромные наряды сверстниц. Рёв лося страшен. Когда он выступает из чащи леса, словно из ковша, на дне которого плещется зеленоватая теплая каша речки. Едва ночь растушевала холодный ужас, рождённый негодованием лесного исполина, как один за другим раздались несколько выстрелов…

Малыш сутки истекал кровью, потом приполз к почтальонше,которая почти насильно приютила его у себя прошлой зимой. Честно говоря, немного жаль, что сие название не в чести, и считается более разговорным, нежели приличным в употреблении. Почтальон – подвыпивший мужик в прожжённом ватнике, едва удерживающий равновесие на своём крепком, но давно ржавом велосипеде. А вот почтальонша… Дородная дама, бывшая доярка, переехавшая в город к сыну лет пятнадцать назад, чтобы помочь с внуками.Внуки давно научились стесняться бабулю, И на людях воровато вырывают из крепкой руки свои цыплячьи ладошки. Чтобы не быть обузой семье сыночка, бабушка разносит по домам письма, извещения, пенсию, и редкие нынче газеты. Её знает в лицо вся округа. Часто заговаривают, и непременно удивляются тёплому запаху покоя и парного молока, которое намертво прилипло к этой усталой женщине…

Не устоял от искушения найти уют и покой рядом с почтальоншей и Малыш. Взывая к небу, и взвывая, пёс взобрался на высокий порог её дома и потерял сознание.

Женщина проснулась от страшных стонов по ту строну двери.

– Кто? Кто там?! – не дождавшись ответа на свой вопрос,добрая женщина решила: «Будь, что будет!» -и отворила дверь.

Словно облитый смолой, весь в засохшей крови, цепляясь за края воронки, уносящей в небытие, Малыш просил помощи и защиты…

Выпил полтора литра воды, и дал себя выкупать, чтобы определить размеры бедствия… Каждый выстрел – до кости. Каждая рана – не наугад. Наверняка. Прицельно.

И вот уже четвёртую неделю мы лечим парня, рождённого собакой. Лечим, кормим, беседуем с ним и о нём. Как только он смог вставать, стал скакать на своих двоих меж нашими домами, выказывая благодарность за поддержку и участие в его судьбе.

Говорят, не стоит рассказывать о своих добрых делах. Неужели афишировать подлости приличнее?! Но если мы не станем помнить сладости вкуса совершённого добра, то вряд ли сможем сподвигнуть на решимость сделать что-то подобное. Даже самих себя…