Женя не сразу понимает, на каком глубоком дне вдруг очутилась. Она ощущает это дно спиной, затылком и локтями, дно подступает снизу, когда в десятый раз в два ночи она проверяет страницу Ильи и сексапильной блондинки Полины Шумейко.
Все началось с того, что у того-кто-понял-бы сменился статус: с Запретной Страницы исчезла пометка «женат».
Что же произошло? Что бы это значило? Развод? Но почему?
Наверное, он нашел себе другую. Измена. Это же самая частая причина расставаний? Женя уверена, что да.
Поэтому в двенадцать ночи она решила вычислить, кого же Илья себе нашел. Она же наверняка у него в друзьях, лайкают друг друга постоянно.
В час ночи Женя ее обнаружила: Полина Шумейко, двадцать три года. Казалось бы, красивая пустышка, но нет – профессия нейробиолог, на странице сплошь научные статьи из Scientific American, училась в США, какое-то время жила в Швеции, фото оттуда прилагались. Господи, да как такие рождаются вообще? Как жить, когда существуют эти единороги?
Полина с марта месяца лайкает каждую запись Ильи, под фото дочери сегодня появился Полинин комментарий: сердце. Тот-кто-понял-бы тоже лайкает Полину регулярно.
И вот два ночи, Женя не спит, следит.
Вот он в сети.
Через три минуты в сеть выходит Полина Шумейко.
Полина Шумейко выходит из сети.
Тот-кто-понял-бы вышел из сети пять минут назад.
Вот он опять в сети.
Выходит Полина Шумейко.
Она выкладывает пост, стихи о любви.
Он первым лайкает их.
Уходит Полина Шумейко.
Тот-кто-понял-бы вышел из сети пять минут назад.
Он опять в сети.
Выходит Полина Шумейко.
Женя следит за ними, как судья на турнире в Уимблдоне, с беспомощной ненавистью отмечает каждую деталь. Будто ковыряет старую болячку. Она теряет землю под ногами. Она так сойдет с ума. Может быть, уже сошла, скатилась в обострение, ей не впервой.
Любовь – это бесконечный ужас. Можно убежать физически, но сердцем, мыслями не убежишь. Только если не зальешь все это коньяком.
Меня беспокоит твое состояние, сказала ей Елена Семеновна утром. Елена Семеновна, замдиректора, смотрела на Женю строго, как сова. Как классная руководительница в третьем классе. Расстроить ее было обидно.
Мне сказали, ты выпивала на работе, от тебя пахло алкоголем, сказала Елена Семеновна. У тебя что-то случилось?
С Женей случилась Женя, вот что. Она отделалась выговором, напоминанием, что распитие алкоголя на рабочем месте руководство не приветствует, и прочее, и прочее. Репутация у нее хорошая, работу сдает вовремя, это ее спасло. А стыд-и-срам ликовал и пировал, жрал по частям. Женя еле досидела до конца рабочего дня.
Вино закончилось, но есть коньяк. Женя бахает стопку – пьет его как водку, противный же и обжигает. Запивает соком. Мир подрагивает, структура отпускает. Женя закрывает ноутбук с чемпионатом, приваливается к окну.
Помигивают огни кораблей вдали. Они могут стоять на одном месте по нескольку дней, а после исчезнуть, куда-то уплыть – например, по вызову в порт на погрузку. Сегодня Женя недосчитывается двух.
Надо помыться.
Она идет в ванную, бросая одежду и белье под ноги. Включает свет, наполняет ванну и погружается в горячую зеленоватую воду по подбородок. Согревается. Глядит на запотевшее зеркало, на носик крана, над ним плитка с желтой трещиной наискось.
Ей представляется Илья, который подъезжает к дому прекрасной Полины Шумейко. Та спускается по лестнице в коротком летнем платье, открывающем длинные стройные ноги, какие Жене никогда не отрастить. Улыбается Илье своей ровнозубой улыбкой, целует пухлыми губами, и он так счастлив с ней, он от Полины без ума. Он везет ее в театр, например (есть ли в Волгограде театр?), и там они опять целуются в антракте, в нетерпении, когда же попадут домой и наконец займутся сексом. Полина рассказывает о строении мозга и прочем по своей специальности, и Илья в еще большем восхищении от ее ума.
Вода попадает в нос, стекает в горло, и, вздрогнув, Женя выпрямляется, кашляет. Почти уснула.
Зачем ты в этом варишься? – пишет ей по мысленному чату тот-кто-понял-бы. Мы ведь давно расстались.
На этот раз она не отвечает, на этот раз он не поймет. Его вообще здесь нет и рядом не было давно. Кто он такой, чтобы судить? Всего лишь фантом прошлого, засевший у Жени в голове.
Она встает, перебрасывает ногу через бортик, затем вторую. Какая-то из них скользит на мокрой плитке, и Женя падает лицом вперед, плашмя. Вспышка боли. Колени саднит, с руки капает кровь – кожа рассечена от локтя до запястья. Голова немного кружится, когда Женя поднимается, опирается на раковину, смотрит на себя. Лицо вроде цело, зубы целы.
Женя ревет, больше от обиды. Оконные стекла на кухне тонко дребезжат в ответ, ветер бьет по ним, он ждет снаружи. Хочется одеться, взять остатки коньяка и спуститься к маяку, а потом обратно, просто идти и идти, пока несут ноги.
Она находит бинт, садится на унитаз и заматывает руку. Почему-то вспоминает про Амина, который тоже бросил, но не до конца, кишка тонка взять и разорвать все раз и навсегда, не оставлять себе возможности приезжать и трахаться иногда.
И там, на унитазе, Жене в голову приходит отличная идея с привкусом мерло и коньяка.
– Нам надо поговорить, – шепчет она Голощаповой с утра.
Голощапова чуть морщится – наверное, от Жени тащит перегаром, но Жене плевать на это, ее страх и сердце на дне стакана, на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, а заяц убежал. К тому же она еще не протрезвела.
– Я не могу сейчас, – мямлит Голощапова, но Женю не остановить.
– Я быстро. Просто хочу предупредить. Смотри, что мне Амин прислал недавно.
Женя показывает переписку, всё-всё, все скрины переписок, которые Амин ей высылал, всё то, что он писал ей о других, о многих, и Голощапова меняется в лице. Шок сменяется болью, и эта перемена почему-то приятна.
– Ты будь осторожна. Видишь, он рассылает вашу переписку. Что, если по офису разлетится, что, если все узнают…
Тут Женя выразительно поднимает брови: мол, сама понимаешь, что будет, да? С коллегой, вот это всё. Возлагает Голощапову на алтарь стыда-и-срама, и темный бог радостно принимает эту жертву, сжирает с потрохами. Глаза Голощаповой наливаются слезами, наконец граница пройдена, истерика таки случится.
– Я не хотела… – выдыхает она. – Я же не знала…
Она срывается на слезы, под взглядами коллег Женя ведет ее в туалет, подает салфетки, выслушивает то, что не было предназначено для ее ушей, гладит по содрогающейся спине, по теплым острым лопаткам. Она-то знает, как это страшно, что все узнают (вы знали, что Женя лежала в психушке? да вы что, да что вы говорите). Потом Голощапова отпрашивается домой по каким-то там причинам, а Женя возвращается на место. К ней подходят, осторожно спрашивают, что же случилось, но Женя загадочно и скорбно молчит. Она не скажет, нет, не имеет права, там личное, вы понимаете… И подошедшие кивают, они все понимают, сочувствуют Голощаповой. Амина на работе нет, жаль. А может, он ничего и не заметил бы. Разве только в обед, когда вдруг обнаружилось бы, что Голощаповой на месте нет.
Насытившийся стыд-и-срам возвращается, став сильнее, чем обычно. Женя вдруг понимает, что наделала. Ей же приятно от чужой боли, от розовых осколков в чужих глазах. Как она скатилась до такого? Когда успела в это превратиться? И в том, что Женя – дура, вины Голощаповой нет.
Злая радость тут же иссякает, оставив сумрачную пустоту похмелья. Женя доделывает перевод, правит договор, заказывает такси директору – Лика вновь взяла отгул, а кто, если не переводчица, ее заменит? Колени болят, царапина под рукавом болит, горло болит сильнее, и Женя во время обеденного перерыва бежит в аптеку, берет таблетки для рассасывания, пьет теплый чай.
Уже дома она набирает маму – у них в Москве день только начался.
– Скажи тете Миле, что я поеду, – говорит.
– Ты уверена? Женечка, ты точно уверена, что надо?
– Да, мам. – Женя проверяет, уже на автомате: Голощапова была в сети пять минут назад, на ее стене свежий пост – песня о разбитом сердце. Было бы из-за кого разбивать. – Я уверена.
– У нас Эльвира Анатольевна будет ночевать, – с некоторой опаской заявляет мама.
Женя смотрит в окно, на детскую площадку. На качелях раскачивается кто-то – непонятно, мальчик или девочка, виден только спортивный костюмчик серого цвета, голову закрывает листва.
Сколько сейчас было бы ее ребенку? Восемь? Семь? Пошел бы в первый класс. Женя уже бы покупала канцелярские товары, форму, обувь, на Первое сентября взяли бы гладиолусы – она сама приходила с такими. Вместе подписали бы тетрадки и выданные учебники.
– Ничего, я в гостинице остановлюсь, – отвечает она. Выслушивает многократные «зачем», «дорого же», «билеты тоже дорогие», но настоящая причина так и повисает в воздухе невысказанной. Мама не в силах ее произнести, за что Женя ей благодарна.
Она долго стоит у окна, не включая свет. Кухня обнимает ее за плечи стенами, молчит, потому что некому нарушить тишину, а Женя делать этого не хочет. Она слишком часто говорила с пустотой.
Она погружает взгляд в соленую ночную гущу, тянется к пузатым теням контейнеровозов, похожим на тени больших животных. Мысленно пишет тому-кто-понял-бы.
ты знаешь, что дальневосточные ночи густые, как кисель?
Тот-кто-понял-бы не отвечает, мысленный мессенджер не ловит сеть, и Женя отправляет то же самое Амину в ватсапе. После добавляет.
взяла билеты в Мск. все-таки поеду
я бы хотел с тобой, отвечает Амин. я бы с тобой там станцевал.
еще простыла, добавляет Женя. горло болит.
Пауза.
хочу увидеть, как ты поймаешь букет, пишет ей Амин.
я тебя приглашала, напоминает Женя, впрочем, зная ответ.
нет, я не могу поехать, ты знаешь почему.
Родственникам Жени плевать, с кем она явится на свадьбу, Амин боится зря. Может возникнуть нестойкий интерес к тому, кто же соблазнился странненькой Женей, но он быстро выветрится, как запах дешевой туалетной воды.
В любом случае спорить смысла нет. Осознав это, Женя чувствует облегчение.
Наверное, ей хватит.
Она открывает мысленный нескончаемый чат и пишет тому-кто-понял-бы – тоже мысленно.
знаешь, хорошо, что он не поедет на свадьбу. он всю поездку бы испортил
Потом добавляет.
хорошо, если ты тоже не поедешь.
И жмет «Отправить».
– Да, мама!
Что мама говорит, не разобрать, слышны лишь отдельные звуки, пунктир в музыке, громыхающей в такси. Вообще, Женя не против электронщины, Женя всеядна, но сейчас из-за электронной долбежки не слышно даже мыслей.
– Мама, я тебя не слышу, подожди! – говорит она, накрыв трубку ладонью, и кричит водителю: – Простите! Вы не могли бы сделать потише?
Водитель не слышит, он смотрит на дорогу, пришлепывает ладонью по рулю.
– Простите!
Нет, не слышит. Женя трогает его плечо и вжимается в сиденье, когда водитель от неожиданности вздрагивает. Машина виляет.
– А, чтоб тебя! Ты что меня пугаешь? Въебемся же!
– Сделайте потише музыку, пожалуйста!
– Что?!
– Потише! Музыку!
– Блядь, и ради этого пугать… – Он делает музыку чуть тише. – Думать надо, ясно тебе?
– Простите, – отвечает Женя и прикладывает мобильник к уху. Просить сделать еще тише Женя не решается. Вроде бы слышно и так, просто надо заткнуть одно ухо.
– Завтра в двенадцать у загса, помнишь? – говорит во второе ухо мама. – И смотри, у нас дожди зарядили, возьми с собой зонтик.
– Мам, я уже в такси, в аэропорт еду.
– А где ты будешь жить?
Женя называет гостиницу недалеко от Измайловского парка и закрытого Черкизовского рынка.
– Не знаю такой. Она точно хорошая?
– Наверное.
– В том районе рынки одни. – Это уже папа. – Надо было отзывы читать, перед тем как бронировать.
– Я почитала, – отвечает Женя.
– Да что ты почитала там… – И Женя ясно представляет, как папа машет рукой. – На сайтах у них всегда отзывы хорошие, сами себе строчат.
– Я почитала на другом сайте, где настоящие люди оставляют отзывы, пап. Там хорошая гостиница, мне кажется.
– Кажется ей, – хмыкает папа, но возразить больше нечего.
В аэропорту хочется открыть «ВКонтакте» и снова подглядеть за ним, за ними. Собирается ли тот-кто-понял-бы на свадьбу? Берет ли с собой Полину? Телефон жжет пальцы. Женя не выдерживает после досмотра, уже у выхода на посадку. Руки сами набирают код разблокировки, ищут Запретную Страницу. Но у того-кто-понял-бы и у Полины все по-прежнему.
Владислав не объявился – пропал с радаров еще после кино. Женя этим не расстроена, ей просто скучно.
Амин будто чует ее скуку, сообщает, что только что видел возле ГУМа похожую на Женю девушку. Какая-то детская часть ворочается внутри, отзывается, смутно радуется розовому дыму.
Не пиши мне больше, хорошо? – отправляет Женя, переводит телефон в авиарежим, и автобус везет ее через поле к месту 13К, тому, что у иллюминатора. Снова вспоминаются обломки на поле в Ростовской области, смятые машины у «Рижской», красные вагоны на станции «Лубянка» – вывернутые двери, горелое раздутое нутро, Женя следит за каждым подобным случаем, ищет подробности в сети, слышит гудение структуры, но далеко.
Она держит наготове бумажный пакет, и соседка на него косится – никому не хочется, чтобы рядом с ним блевали. Но когда самолет взлетает, Женю все-таки тошнит. Соседка торопливо выкручивает вентилятор на полную и вызывает стюардессу.
В загс Женя опаздывает – формально потому, что сперва забежала в гости к Дианке с Колей, и тех трех часов, проведенных с кофе и в разговорах, было катастрофически мало. После Женя долго думала, что подарить, и обошла половину магазинов в центре, потом просто купила конверт для купюр. Очень было страшно, что она выйдет из такси, и тут все как обернутся, посмотрят на нее вот так, не поздороваются даже. И выйдет из толпы Илья под руку с нейробиологом Полиной Шумейко и тоже посмотрит на нее вот так, как на долбанутую. Или начнут смеяться, все. А тетя Мила подлетит, ударит, крикнет «извращенка!» на весь зал, и гости встанут полукругом и будут смотреть на это молча, соглашаться с каждой пощечиной, потому что заслужила, извращенка.
Но на самом деле выходит проще: никто Жениного появления даже не замечает. Только мама с папой обнимают и целуют в лоб. Даша – потрясающе красивая, в белом платье – сдержанно принимает поздравления. За ее руку цепляется бледный мальчик с узким мышиным личиком, наверное, тот самый Глеб. Даша все время сбрасывает его пальцы с предплечья, будто боится, что они испачкают кружевной рукав, продолжает принимать поздравления, следит за женихом.
Жених у нее капитан полиции. Крепко сбитый, с квадратной крепкой челюстью, не очень высокий, похожий на стаффордшира и сам по себе такой же резкий. Он много шутит (в основном про глупых баб), громко смеется, подливает шампанское тете Миле, сам пьет водку.
Ильи не видно.
Потом мама начинает водить Женю в собравшейся толпе гостей кругами, представляя некоторым родственникам. Родственники узнают Женю не сразу, очень удивляются. Ты отощала, качают головами. Хотя она в нормальном весе, все в порядке с ней. Лет семь назад для них она была «крепенькой», сбросить бы пару кило, и вообще будет класс.
Потом они едут к Москве-реке, к причалам, грузятся на теплоход. Женя тонет каблуками в красном ворсе ковролина в банкетном зале. Садится подальше, в угол. Рядом колышется гроздь золотых шаров, закрывает ее от бо́льшей части зала, что в общем-то неплохо.
– Исхудала совсем. Щеки ввалились, – замечает Эльвира Анатольевна, мамина дальняя родственница из Тамбова.
Эльвире Анатольевне под шестьдесят, она работала бухгалтером на производстве, недавно вышла на пенсию. Ее замучили совсем, и на работе, и дома дел невпроворот, то ЖЭК, то счетчики установи, здоровье тоже швах, пошла к терапевту, а ты попробуй высиди у терапевта, попади к нему, туда теперь надо электронно записываться, а как я электронно, у меня компьютера дома нет, я в этом и не понимаю ничего, не думают совсем о пожилых. Обо всем этом Эльвира Анатольевна рассказывает Жене в первые полчаса, ровно до жюльена в крохотной кастрюльке, на который она прерывается. Пожилой Эльвиру Анатольевну совсем не назовешь: она бодра, резка, речь ее быстра и громка, и кудельки волос сиреневого цвета тоже упруги и бодры. По сравнению с ней Женя – серая немощь. Она тоже ест, хоть и не хочет, – ковыряет в сливочном соусе вилкой, вылавливает грибы.
– А ты же из Владивостока прилетела?
– Да. – Женя выискивает взглядом знакомый коротко стриженный затылок. Но его пока нет. Может, еще не приехал или – Женя надеется и одновременно горюет – не приедет совсем, остался в Волгограде.
– Далеко. Чё, поближе работу не нашла?
– Мне нравится там. Город красивый, море, я на берегу живу и…
– Передай хлебушка. Ага, белого, да… А я никогда не была во Владивостоке. Сын гонял туда, когда в институте учился. Ты представляешь? Уехал, не звонит, я вся на нервах, куда пропал, думаю. Эти дети… – Эльвира Анатольевна запивает жюльен вином. – У тебя-то появились?
Женя качает головой, тоже берет бокал с вином. Один. Главное, не опьянеть, а то разговоров не оберешься.
Начинается музыка, топот-танцы на импровизированном танцполе в круге столов, но Жене плясать не хочется. От пары глотков, джетлага и усталости она отяжелела, вросла в стул. Надо бы поесть, но на ночь – калории, вот это все.
– А жених есть? Смотри, молодых девок вон сколько. Ты-то сама не молодеешь, тут ждать нечего. У подруги моей дочка, тридцать пять лет, тоже бухгалтером работает, как я, так вот, дочка эта до сих пор одна и говорит: я замуж не хочу, куда мне торопиться, надо для себя пожить.
Снова заходит разговор о вечном: детях и женихах. Женихи должны быть, но и карьеру девушке тоже бы надо, иначе вдруг жених – козел, оставит ее одну с ребенком, надо уметь всех прокормить самой. Но мужа, конечно, надо при себе держать, а как держать, да все ж понятно: сексом хорошим, пирогами, дома чтоб чисто было, улыбчивой надо быть, с хорошим настрое-нием, потому что твое плохое настроение, Женя, никому не нужно, поняла? И Женя должна работать, потому что мир вокруг слишком ненадежен и положиться можно только на себя. Она должна стать матерью, женой, хорошей дочерью, любовницей. Но у Жени нет времени и сил даже на то, чтобы найти друзей.
Она сидит и думает: кем же она должна стать, чтобы удовлетворить всем запросам? Чтобы не было вопросов у Эльвиры Анатольевны, бабы Маши, Михаил Петровича, вот того электрика, который тоже скажет, что «тебе уже сколько? замуж пора!». Из какой стали она должна быть сделана и каким бензином заправляться, потому что живой человек никак не может все успеть.
Женщина должна хотеть семью, да что там, Женя тоже хочет… Или же хочет, потому что должна и не может? Нужно, чтобы кто-то в старости принес стакан воды, так говорят. Нужно, чтобы кто-то (снова этот кто-то, кто он?) согревал холодными ночами.
– А подруге моей, ей внуков хочется уже, одно расстройство, говорит… – Эльвира Анатольевна накладывает курицу. – Так вот, я ей говорю, от моих вообще не дождешься, чтобы приехали. Троих родила, воспитала, жопы им вытирала, жизнь положила, а в итоге-то что?.. Вот что в итоге? Помощи не дождешься.
Телефон жужжит в кармане, кто-то звонит. Хочется встать, уйти, не слушать вот это про детей, сколько же можно…
– Один женился, второй в Германию уехал, в Мюнхене живет, дочка в Санкт-Петербурге, хоть бы раз приехала, недалеко ведь. Ладно парни, но дочка-то помочь могла бы, верно?
Женя доливает себе вина, хоть и не собиралась. Выпивает большими глотками.
– Никого из них не вижу, не дети, а сволочи.
Этим Женя не удивлена. Она сама уже готова уйти, чтобы не видеть Эльвиру Анатольевну как можно дольше.
– Зачем только рожала! Стакан воды не принесут, Жень, понимаешь, помирать буду, не почешутся. Вот ты молодец все-таки. Хорошо, что у тебя детей нет. Ну их, не рожай…
– Ой, Эльвира Анатольевна, идите на хер!
Женя выбирается из тесного пространства между стулом и столом, путаясь в длинной юбке, едва не сбив официанта с подносом. «Потому у тебя мужика и нет», – слышит вслед, но не отвечает, быстро пробирается через танцующих в туалет. Затол- кав себя в кабинку, сует два пальца в рот и извергается в унитаз. Затем ревет, согнувшись и роняя слюни. Успокоившись, она полощет рот, смывает потеки туши с покрасневших глаз, проверяет телефон – два пропущенных от Амина.
Она думает ровно минуту. Потом нажимает вызов. Сейчас ей хочется услышать хоть кого-то.
– Ну что, обезьянка моя, уже надралась? – спрашивает Амин. Бодрость в его голосе чувствуется даже за шесть тысяч километров.
– Я не обезьянка, – отвечает Женя. – И я не пила.
А даже если и пила, то что?
В банкетном зале бахает Сердючка, за дверью туалета кто-то подпевает, ждет, когда же Женя вылезет.
– Я же просила оставить меня в покое.
– Ты просила не писать, а я звоню. И – ты сама перезвонила! Как долетела?
Женя вкратце рассказывает Амину о свадьбе, о том, как пляшет дядя Витя, о конкурсах, родне жениха, о том, что поймала свадебный букет, – точнее, тот на нее свалился, когда Женя пробиралась к своему месту за столом.
– Ну все понятно, – отвечает Амин уже не так бодро. Похоже, он заскучал. – Да, там я был бы лишним.
Женя слишком истощена, чтобы его переубеждать. Ну сколько можно, она сама же предлагала ехать с ней.
– Да, наверное.
На том конце молчание. За дверью туалета голоса – ждут уже двое.
– Я не расслышал, у вас там громко очень, – говорит Амин.
– Мне пора, – отвечает Женя и нажимает «Закончить звонок». Прикрывает волосами обезьяньи уши. Засовывает в рот пластинку мятной жвачки, всегда носит с собой.
На корме нет никого, только курит какой-то мужик в синей, как у охранника, рубашке. Москва-река лижет черным глянцем бетонный скат набережной, фонари горят цепочкой, теплоход урчит, выбрасывает из-под себя белую пену. Вровень с теплоходом кто-то бежит, будто опоздал на свадьбу.
Ветер прохладный, и Жене вроде должно быть зябко, но ей почему-то невыносимо жарко, и сердце колотится, как после сильного испуга. Знакомое опустошение, словно ее оглушили. Нужно это прекращать. Нужно не брать трубку, закончить раз и навсегда…
Мысль Женина блуждает в винном сумраке.
Она видит себя на карьерных высотах, не очень больших, но достаточных, чтобы не беспокоиться о будущем. Она сидит в отремонтированной квартире, может, с видом на море, в тишине и пустоте, одна. И ей не нравится такой вариант грядущего. Если бы только Женя могла спросить у себя шестидесятилетней: как правильно? Как там у тебя сейчас, нормально все?
Она вдруг снова чувствует структуру, ее напряженный остов. Струна касается ноги, и Женя оборачивается. У лестницы стоит Илья и смотрит виновато. Он почти не изменился, может, чуть зарос и вымахал в плечах еще – хотя куда уж больше.
Он говорит:
– Привет.