«Следующая остановка “Академический колледж”», – сообщает троллейбус, когда Илья влезает внутрь и продавливается к окну. Двери закрываются, троллейбус едет дальше по Качинцев, вдоль тротуара, который покрыт асфальтом лишь местами: вот есть асфальт, а вот и нет его, только смерзшаяся за зиму земля, мокрый песок.

К Илье бочком пробирается кондуктор, отщипывает билетик. Илья прячет билетик в карман, к другим таким же, смятым и слежавшимся в бумажный грязноватый ком, и смотрит, как бронированные серой плиткой пятиэтажки сменяются рынком, потом военным госпиталем на проспекте Жукова, затем начинается частный сектор, некоторые дома – как шесть квартир Ильи. Илья надеется когда-нибудь купить такой. Тогда они с Машей заведут еще одного ребенка. Он смотрит на панельные многоэтажки, будто проржавевшие в ветреном, резко континентальном климате, – от крыш по стенам спускаются рыжие потеки. Ближе к набережной становится почище, покрасивей, но неуют все равно сквозит промозгло: много закрытых магазинов, ветер перекатывает мусор, волочит его по тротуарам, витрины пыльные. Илья открывает «ВКонтакте», добавляет всех постучавшихся в друзья. Одна, блондинка модельной внешности, судя по профилю, нейробиолог (что вряд ли является правдой), сразу отправляет ему стикер – кот с сердечком. Илья просматривает ее страницу – вроде не бот и не эскорт. Решает ответить что-нибудь потом, пока не до нее.

Он часто ездит на троллейбусе – машина ломается. Илья взял ее за удобство, мог спокойно разместиться в ней, с его-то ростом. В багажник многое влезало, и детское кресло вставало на заднем сиденье с запасом на Анькины длинные ноги. И внешне красивая, спортивного вида. Сперва, почти сразу после покупки, скончались датчики заднего парктроника. Начался стук, оказалось, рулевая рейка, пришлось менять. Сейчас вышли из строя катушки зажигания, машина снова в сервисе. А на троллейбусе удобно, конечная остановка прямо у работы. Это если не надо Аню забросить на рисование или ехать за продуктами на рынок и отвозить часть теще, которая живет в Волжском. Раз в неделю у Ильи такое приключение – стоять в пробке на мосту у ГЭС. Там вечно либо все перекопают, либо кто-нибудь столкнется, и привет.

Троллейбус успокаивает, особенно когда с утра настроение дерьмо, когда Илья вылетает из квартиры, не чувствуя себя, до конца не проснувшись, с невнятным тоскливым болотом, которое проваливается в груди. Троллейбус тихо и спокойно тащит Илью мимо администрации города за Волгоградской городской думой, мимо Волгоградской областной думы, мимо администрации Центрального района и коричневого, как кусок глины, здания областного суда. Мимо памятника морякам-североморцам, за которым высятся колонны элеватора – кусок промышленного Рима с надписью: «Город-солдат, город-герой на вахте мира и труда». А потом снова к многоэтажкам в плитке и гаражам, где у Ильи стрелковый клуб.

Клуб, по сути, принадлежит богатому приятелю, который когда-то заметил Илью на соревнованиях. Он дал деньги и уехал, а Илья все делает с тех пор один, отчитывается по расходам и доходам. Каждый день доказывает, что ему поверили не зря. Прибыль пока небольшая, аренду площади и зарплаты Илья закрывает, и ему самому остается немного – нормально. Не шиканешь, конечно, и на дом пока не хватает, но жить можно. Илья сам работает инструктором, зарплату себе поставил, как у уборщицы, ровно столько, чтобы выплачивать ипотеку. По итогам месяца он получает больше.

В Волгограде стрельба не особо популярна. Сегодня три ученика, это неплохо. Два ходят регулярно, более-менее знают, что делать. Третий в первый раз пришел, и Илья предчувствует геморрой. Объясняет технику безопасности, как целиться, что «глок» – это тебе не карабин, правая рука должна быть расслаблена, левой, наоборот, надо держать сильнее, не то будет уводить прицел. Раз – ученик ухватил неправильно, во время стрельбы большим пальцем правой руки сбросил магазин. Стандартная ошибка. И опять по новой: показываем, как правильно держать, чтобы не нажимать пальцем ничего, зажмуривать один глаз лучше не надо, второй устанет быстро, зрение сядет, лучше привыкать смотреть обоими или цеплять на очки бумажку.

Один магазин отстреляли. Пахнет пороховым дымом, Илья собирает упавшие гильзы, кричит:

– Сереж, мишени!

И так целый день.

– Опять натекло сегодня! – кричит Маша с кухни, стоит Илье переступить порог.

Все умиротворение, созданное мерным покачиванием троллейбуса, сходит на нет. Не разуваясь, Илья топает в спальню, глядит на люстру. Вокруг нее по свежей побелке расползлось влажное пятно, которое – о, Илья знает! – скоро высохнет и станет желтым, как моча.

Илья сбегает по лестнице, идет к соседней пятиэтажке, в управляющую контору, но та давно закрыта, работает только с тринадцати до семнадцати часов, к двери приклеена бумажка, что в следующие три дня приема населения не будет. Илья возвращается домой, попутно дозваниваясь до аварийной службы, – да, крыша протекла, нет, они закрыты, да, надо составить акт, они еще три дня работать не будут, вы мне что предлагаете, в суд обращаться, мы один выиграли уже, спасибо, жду. Затем он наконец ест – Маша ставит перед ним борщ, мясо тушеное, корзинку с нарезанным хлебом, чай, сама молча уходит в большую комнату. Слышно, как включился телевизор. Илья ест, глядит в окно.

Когда он доедает, в дверь звонят. Но это не из жилищной компании, это Екатерина Павловна, соседка по этажу. Свет из подъездных окон подсвечивает похожие на пух седые волоски, выбившиеся из пучка. Ее голова будто сама источает свет.

– Течет крыша-то!

– Значит, надо подавать в суд еще раз, – терпеливо отвечает ей Илья. – Заставить жилищников выполнить предыдущее решение.

– Долго-то как. А на бошки нам каплет все время, и никто не чинит, сволочи… – выговаривает Екатерина Павловна Илье, как будто именно он виновен в том, что крыша протекает. – И что теперь делать?

– Еще раз в суд идти, – устало повторяет ей Илья.

– Дурдом. Дур-дом!

Высказав все, Екатерина Павловна удаляется, оставив Илью с тягостным ощущением, будто его только что отчитали.

Приходит из аварийной службы какой-то хач, по-русски еле говорит, ни хрена не знает и делать не хочет (а я что сейчас могу?). Илья с трудом заставляет его составить акт, фотографирует мокрый потолок. Моет за собой посуду, чувствуя, как темным слепым ворочается внутри злость, слушая, как орут в «Пусть говорят». Когда орать перестают и «Пусть говорят» сменяется мультиками, Маша приходит на кухню, наливает чай, глядит на Илью усталыми глазами цвета темного шоколада.

Илья опять заводит разговор об отпуске. Оформлять шенген и ехать в Европу Маша отказывается, слишком дорого, долго, «да и зачем?». И сколько Илья ее ни убеждает, что визу сделают быстро, что в Европе интересно, как же здорово будет посетить Париж и Рим, воспоминания на всю жизнь, Маша лишь пожимает плечами. Ей не нужны воспоминания, потратим черт-те сколько, а потом что? У нас кровать старая, заменить давно пора, и вон – с потолка опять течет.

В Астрахань, предлагает Маша. Давай поедем на машине в Астрахань, а на оставшиеся деньги поставим маме новую баню на участке. Летом мы же туда все время ездить будем, сами пользоваться.

В итоге они решают поехать в конце мая, потому что другого времени для отпуска Маше не дают. Ни туда и ни сюда – ни посмотреть ничего, были там пять раз, ни покупаться: вода в дельте Волги грязная, холодная. Илья не понимает, зачем тогда все это. Зачем тогда вообще куда-то ехать? Но оставаться в квартире в Волгограде он уже не может.

Нет, винить только Машу нельзя, это по-детски. Он же мужик, он должен разобраться. Раз денег не хватает, значит, надо заработать больше, чтобы хватило и на Европу, и на ипотеку, и на баню теще. Вот только спину ломит постоянно, боль терпимая, но противная, неотступная. Илья ходил и на массаж, и к мануальщику – все бесполезно.

– Как в садике? – Он спрашивает у Аньки.

Аня на мгновение отвлекается от телевизора, улыбается:

– Все хорошо, папа.

– Что делали сегодня?

– Ничего. Гуля-а-али, – медленно, будто во сне отвечает Аня, растягивая «я» и «а». – Рисова-а-али. Игра-али в…

Тут медвежонок на экране делает кульбит, и Анька забывает, что хотела сказать. В принципе забывает о существовании Ильи. Илья, конечно, может вырубить телевизор и настоять на какой-нибудь совместной игре, но сил нет, спина болит, и вместо этого Илья пишет знакомому юристу насчет текущей крыши.

Так заканчивается день.

Они познакомились, когда Илье было двадцать три, через полтора года после того, как… Через полтора года, короче. Маше было двадцать четыре, она приехала из Волгограда в Москву работать в маникюрном салоне, снимала комнату с подружками в одном с Ильей подъезде. Илья встретил ее у мусоропровода – увидел со спины и замер, узнав рост, комплекцию, цвет волос, низкий хвост, в который Маша их убирала. Сердце екнуло больно, его будто защемило между ребер.

Маша отправила содержимое ведра в трубу, бахнув дверцей клапана, обернулась – и оказалась странным воспоминанием, отраженным эхом. Лицо похоже, но не то: нос чуть длиннее, губы – у́же, раскосые глаза цвета горького шоколада. Не фото – дагерротип.

Спустя год они поженились. Илья как раз уволился с работы, решив открыть собственный бизнес, и они уехали в Волгоград – Маша была беременна, хотела, чтобы мама была рядом, помогала с Анькой первое время. Первое время зацепилось за второе, год – еще за год, взяли в ипотеку квартиру в панельном доме на улице Качинцев, последний этаж, вид на гудрон на крыше длинной пятиэтажки и рынок вдалеке, и вот Илья уже шестой год в Волгограде.

Когда-нибудь они переедут в другую квартиру или в отдельный дом, заведут еще ребенка. Маша сказала, родить второго жилплощадь не позволяет, надо расширяться. Илья старается расшириться, но уже не понимает: нужен ли ему второй? Хочет ли он его или движется по инерции, потому что так положено: дом, жена, машина, дочка, сын? Сад, огород с петрушкой, баня, Астрахань, придорожные кафе, «Ашан». «Ашан», Волжский, ученики в стрелковом клубе, налоговая, сад, огород, инфаркт.

Илья ложится. Маша уже спит, ее зад, укрытый одеялом, похож на мягкую линию холма на горизонте. К Илье сон не идет. Илья все смотрит в потолок, а желтые разводы возле люстры притягивают взгляд и, кажется, растут. Тогда он смыкает веки и, чувствуя, как медленно сгнивает заживо, засыпает.

Ему вновь снится яблоневая тень, за ней стоит кто-то, размытый полуденным янтарным солнцем. Жарко. Над ухом басит шмель.

– Мне кажется, я все просрал, – говорит Илья, обращаясь к этому кому-то. – Мне кажется, что я – кусок говна. Как думаешь, я прав?