Загадки Гашека. Ярослав Гашек издавал вначале «Похождения бравого солдата Швейка» небольшими выпусками по три десятка страниц в каждом. Они печатались один за другим по мере продвижения работы, примерно раз в неделю, и тут же распространялись с рук друзьями и добровольными помощниками автора среди простого люда (так на Руси распространяли когда-то лубочную литературу). О появлении первых выпусков было объявлено весной 1921 года в озорных буффонадных плакатах, расклеенных в плебейских районах Праги, на дверях и окнах дешевых трактиров. Текст, выдержанный в духе веселой мистификации и розыгрыша, гласил:

«Одновременно с чешским изданием перевод книги на правах оригинала выходит во Франции, Англии, Америке.

Первая чешская книга, переведенная на мировые языки!

Лучшая юмористически-сатирическая книга мировой литературы!

Триумф чешской книги за рубежом!

‹…›

Первый тираж 100 000 экземпляров»[609].

Рекламные объявления призывали читателей «выбросить из своих библиотек “Тарзана в джунглях” и разные дурацкие переводы уголовных романов» и «приобрести новаторский образец юмора и сатиры». Книга Гашека объявлялась «революцией в чешской литературе»[610].

Едва ли хоть один человек в Чехословакии предполагал тогда, что эта шуточная реклама окажется вскоре не такой уж далекой от истины. А между тем, пройдет некоторое время, и Бертольд Брехт запишет в своем дневнике: «Если бы кто-нибудь предложил мне выбрать из художественной литературы нашего века три произведения, которые на мой взгляд представляют мировую литературу, то в качестве одного из таких произведений я выбрал бы “Похождения бравого солдата Швейка”»[611].

Тираж в сто тысяч экземпляров, объявленный в шутку в афишах Гашека, выглядит сейчас даже скромным. Только в нашей стране издания его произведений насчитывают в общей сложности более шестнадцати миллионов экземпляров. Известен случай, когда «Похождения бравого солдата Швейка» были выпущены на русском языке тиражом сразу в миллион экземпляров. И все равно книгу невозможно было купить. «Швейк» сейчас переведен на сотни языков. Предпринимались даже попытки перевести его на латынь и эсперанто.

Чешский писатель совершил крупное художественное открытие, создав новый, необыкновенно яркий комический тип, который сразу занял место среди самых известных образов мировой литературы. Понятие швейковщины сделалось нарицательным подобно понятиям донкихотства, обломовщины, хлестаковщины, боваризма, донжуанства и т. д. Образ Швейка выдерживает сравнение даже с персонажами, рожденными народной фантазией, с широко известными образами мирового фольклора. В одной из новогодних передач московского телевидения выступали как-то два актера, загримированных один под Швейка, другой — под Насреддина из Бухары. Герои чешского писателя и восточного фольклора (оба хорошо известные зрителям) вели шутливую беседу между собой. И невольно напрашивалось сравнение. Ведь Ходжа Насреддин — плод коллективного народного творчества. Образ этого мудреца-острослова и находчивого комика на протяжении длительного времени создавался в народной среде. Накапливались, отбирались и оттачивались комические истории. Не одно поколение приняло участие в лепке этого образа. Гашек подобную работу выполнял один. Мало того, не только его главный герой напоминает фольклорные типы, но и сам строй романа сродни комической народной эпике. Кроме основного потока повествования, в романе более полутора сотен вставных рассказов, главным образом рассказов «к слову» (в основном их рассказывает Швейк). И каждый из них — по сути самостоятельная комическая новелла со своим остроумным сюжетом, со своей неожиданной развязкой. На память приходят «Сказки тысячи и одной ночи», «Легенда об Уленшпигеле», «Декамерон» Боккаччо и т. п. Но ведь за каждым из этих произведений стоит целый фонд источников. Между тем тщетно было бы искать фольклорные или литературные прообразы гашековских вставных новелл, так же, как, впрочем, и образа Швейка. Их попросту не существует. Все создано им самим. И в то же время все насквозь проникнуто духом плебейской комики. Любопытно, что критики и литературоведы, желая упомянуть Гашека в ряду сатириков и юмористов, называют обычно не писателей XX века, его современников, а писателей прошлых эпох. Как-то не выговаривается: Гашек, подобно Чехову и Бернарду Шоу… Даже с Чапеком он иногда соседствует скорее по национальной принадлежности да по сходству фамилий, чем по существу. А вот Аристофан, Сервантес, Рабле, Гриммельсхаузен — в этом ряду он на месте. В творчестве Гашека есть что-то исконное, первозданное, уводящее куда-то вдаль, вглубь, чуть ли не к простоте народных сказок, к архетипам — XX век вот уже на исходе, а в литературе нашего столетия еще не написано другого произведения, в котором царила бы такая же мощная, органическая стихия народного смеха. Похоже, что Гашеку удалось сделать то, что обычно бывает под силу лишь коллективу. И в то же время его произведение остро современно. Все это тем более удивительно, что по своему психологическому складу и образу жизни Гашек, казалось бы, мало походил на писателя, не отличался он вроде и особым усердием в литературном творчестве. Многие современники вообще не принимали его как литератора всерьез.

При слове «писатель» тотчас возникает представление о кропотливой, повседневной работе за письменным столом в тиши кабинета, о вдумчивых и порой мучительных поисках выразительного слова и образа, о бесконечной правке и переписывании рукописей (сколько раз переписала Софья Андреевна Толстая рукопись «Войны и мира»). С Гашеком все это как-то мало вяжется. Не только письменного стола, но и собственного жилища на протяжении почти всей своей жизни он не имел (в собственном домике он жил только последние три месяца своей жизни). Он мог писать в любой обстановке — в пастушеском шалаше, в шумной редакционной комнате, в гарнизонной тюрьме, в трамвае, на нарах в казарме, в переполненной пивной. И, казалось, не испытывал от этого особых неудобств. Он не склонен был просиживать над рукописями дни и ночи, предпочитая проводить время в богемных компаниях, в кабачках и пивных или бродяжничать. Писал он, словно не желая утруждать себя. Не признавал ни черновиков, ни вариантов. Написанного практически не правил. Только что сочиненные страницы «Швейка» сразу пересылались в издательство, а себе автор оставлял две-три последние строчки, чтобы не забыть, на чем остановился.

Если бы Гашека спросили о муках слова, он, наверное, от души рассмеялся бы. Он способен был поспорить в пивной на пари, что за кружку пива вставит в очередную фразу наполовину написанного рассказа любое имя, которое предложат его собеседники, и при этом не нарушит последовательности повествования. Рассказ под названием «Инспектор из пражского института метеорологии» вообще был написан на пари и на заданную тему во время не прерывавшегося разговора и пререканий с собеседником. К концу разговора Гашек прочел готовый текст. В другой раз он пообещал, что сочинит одноактную пьесу, в которой будет пять действующих лиц, и сам, один сыграет ее на сцене. Шуточная пьеса «Чашка черного кофе» действительно была написана, и даже в стихах. Действие происходило в безлюдном кафе, куда поодиночке заходили и затем уходили, не дождавшись официанта, редкие посетители, а официант каждый раз появлялся после того, как очередной посетитель уже покинул негостеприимное заведение.

Гашек словно смеялся над самой серьезностью литературного творчества. Не заметно у него и интереса к обсуждению литературных проблем. Даже в самом начале своего писательского пути он был совершенно равнодушен к спорам своих литературных коллег об искусстве. Он явно предпочитал таким спорам путешествия в глухие уголки Словакии и общение с пастухами, бродягами и цыганами.

Означало все это облегченное отношение к литературному творчеству?

Были случаи, когда Гашек действительно превращал в шутку свои литературные занятия. Известно также, что часть своих рассказов и юморесок он писал для заработка и действительно не придавал им особого значения. Однако если бы к этому все и сводилось, мировая литература вряд ли обогатилась бы таким произведением, как роман о Швейке. Как же Гашек пришел к этому роману?

Человек богат встречами. Силу Гашека-писателя составляло как раз то, что очень многим казалось его слабостью. Ключ к разгадке его тайны может дать одно тонкое наблюдение А. Сент-Экзюпери, который сказал о писательском даре: «Нужно уметь не писать, а видеть, писать — это уже следствие». Всепоглощающая жажда впечатлений, с юношеских лет захватившая Гашека, владела всем его существом. Он был прямо-таки одержим страстью познавать мир и людей. Эта страсть уводила его от домашнего очага к людям, бросала в рискованные предприятия, питала интерес ко всему необычному, пробуждала инстинкт «перелетных птиц» и звала в дальние страны.

Творчество Гашека вырастало из поразительного обилия жизненных впечатлений. В чешской литературе нет другого писателя, который так много общался бы с людьми. Не много найдется таких писателей и в других литературах. Всю свою жизнь он провел на людях.

Началось это еще в детские годы, когда мальчик из малообеспеченной семьи, во многом предоставленный самому себе, имел богатую возможность познакомиться с жизнью улицы и городских дворов, вдоволь насладиться атмосферой мальчишеских проказ. Он родился 30 апреля 1883 года в Праге, в семье учителя. Отец его не имел специального образования и получал пониженное жалованье. Позднее он вообще служил мелким чиновником в банке. Семья жила в стесненных условиях, ютилась в полутемных наемных квартирах. Одно время Гашек подрабатывал в костеле, прислуживая во время богослужения министрантом (в католических храмах часто привлекают для этой цели детей). Но этим смиренным занятиям пришел конец, когда однажды на Пасху, оставленный вместе с одним из своих сверстников в пустом храме стоять на коленях у плащаницы, он затеял на полу игру «в пуговицы», за которой их и застал прелат. В тринадцать лет будущий писатель лишился отца, а два года спустя вынужден был покинуть гимназию. Мать устроила его мальчиком в лавку москательных и аптекарских товаров. Служба эта состояла в непрерывном общении с людьми. Впоследствии в одной из своих повестей он живо описал ее.

Прага в конце XIX — первые годы XX века жила тревожной жизнью. То и дело вспыхивали волнения, ширились выступления против австрийских властей, происходили столкновения с полицией — особенно после того, как в 1897 году было отменено равноправие чешского языка с немецким, добытое чехами в тяжелой борьбе. Возможно, и одной из причин, заставивших Гашека оставить гимназию, было его участие в уличных беспорядках. Рассказывали, что вместе с другими подростками он срывал со стен приказы о введении в городе военного положения и сжигал их на костре. За этим занятием их едва не захватили жандармы.

В дальнейшем ему все же удалось получить образование. В 1902 году он окончил коммерческое училище, от которого у него осталось, в частности, прекрасное знание нескольких иностранных языков — русского, немецкого, французского, венгерского — и каллиграфический почерк (коммерческие бумаги тогда писали от руки, и на выработку почерка обращалось особое внимание). Однако карьера банковского чиновника мало привлекала молодого человека. Поначалу он пытался скрасить службу в банке «Славил» всевозможными веселыми затеями и розыгрышами. Но не прошло и полугода, как его неодолимо потянуло на вольный простор. Одно время он даже собирался отправиться в Африку, чтобы принять участие в войне буров против англичан. Тогда и в России сочувственно распевали песню «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, горишь ты вся в огне».

Настроения Гашека тех лет хорошо переданы в воспоминаниях его друга Ладислава Гаека: «Стояла ранняя весна. Был прекрасный лунный вечер. Гашек размечтался, как, наверное, хорошо и красиво сейчас в Словакии. Мы добрались до Староместской площади, по привычке зашли в чайную Короуса и немного с ним поболтали… В довольно веселом настроении мы направились ко мне домой. Но на Тынской улице, где я жил, Гашек неожиданно остановился, посмотрел на небо, на луну и сказал: «А знаешь, я к тебе сегодня не пойду, не хочу, чтобы святой Петр опять грозил нам пальцем (хозяин квартиры, где жил приятель Гашека, занимался росписью церковных витражей, и в окне у него было вставлено стекло с изображением святого Петра. — С. Н.). Домой тоже не вернусь. Сегодня я получил за сверхурочные, деньги у меня есть, махну-ка ночью в Словакию»[612]. На следующий день молодого человека не оказалось на службе.

Тяга к странствиям, «дух бродяжий» объяснялись не только юношеской романтикой, но и стремлением по-настоящему узнать жизнь. Начиная с 1901 года в печати стали появляться первые рассказы Гашека. Почти все они написаны под впечатлением от путешествий по Чехии и Словакии.

В юности Гашек странствовал каждый год. В обществе таких же, как он, студентов, случайных попутчиков, сезонных рабочих, нищих, бродяг, порой нанимаясь на поденную работу, нередко ночуя в стогах сена и ометах соломы, а иногда и в местных полицейских участках, Гашек в течение нескольких лет исходил всю Австро-Венгерскую империю, а отчасти и соседние страны. Впоследствии он с юмором вспоминал: «Путешествовали мы тем достойным удивления способом, при котором требуется мало денег, много красноречия и незаурядное хладнокровие»[613]. Случалось, его задерживали за бродяжничество и отправляли домой по этапу.

Он побывал в Словакии, Галиции, южной Польше, на Буковине, в Венгрии, Хорватии, Сербии, посетил Румынию, Болгарию, Словению, северную Италию, Баварию и Швейцарию. Предпринималась даже попытка перейти границу России. В странствиях он был неутомим. Не каждый писатель может написать о себе: «Это было в позапрошлом году, когда я шел пешком через Альпы из Триеста в Прагу»[614] (напомним, что это несколько сот километров)», или: «Пишите мне в спишскую столицу Левочу… куда мы дойдем дней за 14»[615]. У Гашека подобные упоминания в его автобиографических рассказах и в переписке вполне обычная вещь. «Я возвращался тогда пешком из Польши в Прагу через Тетин, Фридек, Моравию» (IX, 143), — роняет он мимоходом. Точно таким же было возвращение через Баварию из Швейцарии (IV, 18, 21) и т. д. Расстояния, исхоженные чешским писателем, пожалуй, уже сопоставимы с дорогами землепроходцев. Из литераторов вспоминается разве Горький, обошедший пешком родную Русь, да неутомимый путешественник Максимилиан Волошин, ходивший с караваном в песках за Каспием, ступавший босыми ногами на кремнистую крымскую почву и на каменистые тропы Пиренеев.

Много впечатлений дало Гашеку знакомство с политической жизнью, с рабочей средой. Начиная с 1904 года в течение нескольких лет он был тесно связан с движением чешских анархистов, распространял листовки и брошюры Кропоткина среди горняков северной Чехии и рабочих текстильных фабрик, выступал с лекциями, редактировал анархистские журналы — «Нова Омладина», «Комуна» (среди них были достаточно лихие — вроде дразнящего публику листка «Худяс» — «Бедняк»). В 1907 году целый месяц он сидел в тюрьме за стычку с полицией во время первомайской демонстрации.

Годами Гашек вел полубездомную, богемную жизнь завсегдатая пражских пивных и трактиров, которая не только давала ему чувство раскованности, но и увлекала атмосферой всевозможных веселых затей, розыгрышей, комических импровизаций. Он досконально познал ночную Прагу, жизнь городского дна. Естественно, ему был знаком мир редакций, газетчиков, журналистов.

Потом пришла война и служба в австрийской армии, где писатель очутился в гуще солдатской массы. Был фронт, участие в боях, несколько попыток сдаться в плен, увенчавшихся, наконец, успехом, пеший переход в колонне пленных от Ровно до Дарницы — через Новоград Волынский, Житомир, Коростышев и Киев[616], лагеря для военнопленных в Дарнице и в Поволжье под Бузулуком, вступление в чехословацкие добровольческие части, сформированные по настоянию чехов в России для борьбы против Австро-Венгерской империи; политическая работа в Красной армии и боевой поход длительностью в два года и протяженностью в пять тысяч километров — от Волги до Байкала, поход, который уже сам по себе — целая эпопея.

И все это в небывало бурное время, в годы общественного брожения начала века, мировой войны, двух революций и Гражданской войны в России, когда все было сдвинуто с привычных мест, когда пришли в движение целые страны, народы, когда рекой лилась человеческая кровь. Он видел море людей и событий. Участвовал в этих событиях.

Собственная жизнь Гашека изобиловала драматическими ситуациями. Не раз он оказывался на волосок от гибели. Был случай на фронте, когда он вернулся из ночной разведки с простреленной фуражкой[617]. Он остался невредимым в боях под Сокалем, в которых был убит или ранен каждый второй сослуживец из его воинской части[618] (и это не единственное сражение, в котором ему пришлось участвовать). Во время Гражданской войны в России четыре месяца он скрывался в тылу противника, каждый день и каждый час рискуя быть схваченным. Был выдан ордер (а возможно, и два) на его арест, что практически означало в то время смертный приговор. В Иркутске ему стреляли в спину, и пуля только коснулась его, оставив отметину на шее. Дважды он перенес тиф.

Жизненного опыта Гашека хватило бы на десяток писателей. Один восточный мудрец говорил, что человек богат встречами. Чешский бездомный сатирик был в этом смысле одним из самых богатых писателей в мировой литературе.

Но не только это. Не только обилие жизненных впечатлений…

Творчество «на людях». Гашека отличала редкая спонтанная наблюдательность. Он воспринимал окружающее настолько живо, что сам процесс художественного творчества как бы смещен у него на эту стадию. Более того, зачастую он не оставался пассивным наблюдателем, зрителем со стороны, а давал выход своей энергии комика и сатирика тут же на месте. Обладая поразительной способностью мгновенно оценить ту или иную ситуацию и ее комические возможности, он любил вмешаться, заострить и проявить суть и смешную сторону происходящего. Собственно, это тоже было творчество юмориста, только не в литературе, а в жизни. Тем самым осуществлялась и постоянная «обратная связь» с жизнью. Он не только наблюдал ее, но и возвращал все время окружающим ее творческое переосмысление. Кажется, его неудержимо влекло великое искусство комических импровизаций. В известном смысле Гашек был художником-юмористом не только в литературе, но и в жизни, но об этом позже. Трудно даже сказать, чем он был более известен в довоенные годы — своими литературными произведениями или своим необычным поведением, молва о котором разнеслась по всей Чехии.

Репутация богемного гуляки, неистощимого комика и «короля смеха» даже заслонила в глазах современников, да и потомков, и отодвинула в тень многие другие стороны незаурядной личности Гашека, иные грани его натуры, гораздо более сложной и глубокой, чем может показаться на первый взгляд. Мало кто знает, например, как горячо Гашек способен был любить. Полной неожиданностью для читателей явилась публикация его интимной переписки с Ярмилой Майеровой (десятки лет эта корреспонденция оставалась неизвестной и только недавно увидела свет). Сколько в этих письмах преданности и нежности, иногда даже сентиментальности. И вместе с тем — своего рода рыцарства, рыцарства плебея, который, чтобы посетить свою любимую Ярму в Либани, куда родители отправили девушку отдыхать, проделывал десятки и десятки километров пешком (до 68 километров в день). В истории чешской литературы нечто подобное случалось, пожалуй, только еще с одним писателем — трагическим поэтом первой трети XIX века Карелом Гинеком Махой.

Гашек умел быть рыцарем и по отношению к посторонним. Когда в 1908 году во время майских гуляний в пражском парке Стромовка неожиданно взбесился конь и помчал экипаж с актрисой Славинской, Гашек не раздумывая бросился останавливать коня. И хотя попытка оказалась безуспешной и молодой человек был отброшен и сбит, ушиб поясницу и вывихнул палец на руке, эпизод этот говорит сам за себя. Насколько опасной была ситуация, можно судить по тому, что актриса погибла. Недаром Ярмила, знавшая Гашека как никто другой, называла его Ричардом Львиное Сердце, откуда и появилась частая подпись под его письмами к ней — Риша (иногда в русском варианте — «Гриша»). Это же имя они дали и своему сыну, впоследствии довольно известному чешскому архитектору. По наследству оно перешло и к внуку писателя, ныне здравствующему Рихарду Гашеку.

Ему вообще не нужно было занимать мужества и воли. Когда однажды его укусил пес, чтобы не ходить на прививки, он собственноручно выжег рану на ноге раскаленным железом. Да еще проделал это два раза подряд. Гашек отличался поразительной физической выносливостью, какая чаще встречается не у интеллигентов, а у людей физического труда. Не обладай он такой выносливостью, еще не известно, довелось ли бы нам вообще читать роман о Швейке. Непритязательность к условиям быта и физическая закаленность, наверное, и позволили ему выдержать все трудности армейской и лагерной жизни и несколько тяжких заболеваний, которые косили тогда людей.

Никогда не покидавшее Гашека чувство реальности и зоркая наблюдательность не означали, что он и был лишь чутким свидетелем происходящего рядом и писал только о том, что видел. Как и большинство писателей нашего века от Бернарда Шоу и Максима Горького до Александра Солженицына, он питал повышенный интерес к большим процессам, происходящим в мире, к явным и скрытым механизмам функционирования общества и государства. Такова была уже сама атмосфера конца XIX — начала XX века, когда наступило время массовых политических партий и движений и вместе с войнами и революциями политика входила в каждый дом. Чуткость Гашека к общественно-политической жизни и прямое участие в ней объяснялись, по-видимому, отчасти и семейными традициями. Дед писателя Франтишек Гашек (1796–1865) был участником революционных событий 1848 года, избирался депутатом Кромержижского сейма Чехии, разогнанного потом австрийскими властями. По преданию, он лично был знаком с Михаилом Бакуниным, развернувшим тогда бурную деятельность среди угнетенных австрийских славян, и даже помогал устраивать его побег из Австрийской империи, когда над ним нависла угроза ареста. Так возник еще один псевдоним Гашека: он часто подписывался в письмах к Ярмиле, а иногда и под рассказами в журналах, именем, позаимствованным у Бакунина, — «Миня», «Митя» и т. д.

Нет больше романтики в Гемере. Иногда Гашека изображают этаким необразованным самородком, мало даже читавшим художественную литературу. В отличие от большинства чешских писателей от Яна Коллара до Карела Чапека он действительно не получил высшего образования. Иногда это даже кололо его самолюбие, и были случаи, когда он сообщал, что якобы окончил торговую академию в Вене. Тем не менее он обладал обширными познаниями, впитывать которые ему помогала и его феноменальная память. Если собрать воедино упоминания о писателях, рассыпанные в его произведениях и письмах, неожиданно обнаружится как раз его немалая начитанность. Он неплохо знал, между прочим, русскую литературу от Пушкина и Гоголя до Достоевского, Горького и Аверченко. Привлекали его далеко не только юмористические произведения. В трогательные минуты встречи с Ярмилой, когда решался вопрос об их свадьбе, он вспомнил сцену объяснения Левина и Кити из «Анны Карениной». Однако шел он в своем творчестве действительно не от литературы, а от жизни. У него даже не было периода литературных подражаний. Как-то очень естественно он сразу начал писать о том, что видел, и старался увидеть как можно больше. Уже самые первые свои рассказы он приносил из летних странствий, и они нередко напоминали то школьное сочинение, то страничку из дневника, хотя и заметно было стремление к сюжетной обработке материала и к неожиданным, чаще всего комическим поворотам мысли. В десятках рассказов встречаются подзаголовки типа «Очерк из Галиции», «Зарисовка из Бернских Альп» и т. п.

Такое начало творческого пути несколько даже удивительно для тех лет, потому что чешская литературная жизнь была тогда ориентирована скорее на литературную алхимию, на магию слова, чем на вникание в жизнь. Сверстники Гашека начинали обычно с чисто литературных подражаний, а нередко на них и застревали, так и не добравшись до самой жизни, которую полностью заслонила от них забота о литературном искусстве, а еще больше перепевы с чужого голоса. Гашек с убийственной иронией писал об этих юношах, которые сочиняли стихи о «душах, качающихся на золотых струнах», и ездили в Париж для повышения своего уровня, что выражалось, по словам Гашека, главным образом «в употреблении абсента» (так называют во Франции полынную водку).

Сейчас уже трудно сказать, кому или чему Гашек был обязан изначальным пониманием того, что писателя не бывает без знания жизни. Не исключено, что примером в этом отношении ему отчасти послужил Марк Твен (еще один из школьных учителей Гашека, подметив его редкое чувство юмора, предрекал ему судьбу чешского Марка Твена). Могла повлиять и русская литература. Друг Гашека Ладислав Гаек вспоминал: «Гашек очень любил русских авторов и сам имел так много общего с Максимом Горьким. Мы хотели жить по-русски…» — и дальше: «Я уже сказал, что мы хотели жить по-русски… мы хотели познать жизнь и писать о ней так, как мы сами ее познали»[619].

Так или иначе, уже первые рассказы Гашека не только написаны по живым впечатлениям, но и заключают в себе подспудную полемику с книжной романтикой. Отчасти это чувствуется и в иронических заглавиях таких рассказов, как «Сельская идиллия», «Идиллия кукурузного поля» и т. п. Нарисованные картины никак не похожи на идиллию. Сам юмористический эффект рождается из несовпадения ожидаемой романтики и совсем не романтического развития событий. Жизнь как бы опровергает стереотипы ходячих опоэтизированных представлений. Особенно колоритен рассказ «Нет больше романтики в Гемере». Он был написан, когда молодой человек занимался литературным творчеством уже около четырех лет и настолько овладел литературной техникой, что не побоялся прямо в заглавии рассекретить общее направление событий. И надо отдать должное его уверенности в себе: несмотря на подсказку, читатель до такой степени настраивается на романтический лад, что до самого конца так и не может угадать развязки, никак не предполагая, что жажда мести сопернику, отнявшему у главного героя невесту, обернется у пострадавшего всего-навсего стремлением вернуть деньги, потраченные на покупку цветного полушалка для девицы. И даже в одном из самых поэтичных рассказов Гашека «Цыганская поэзия», который и звучит-то как стихотворение в прозе и повествует о цыгане, бежавшем из тюрьмы и схваченном ночью в степи жандармами, когда он загляделся на восход луны, автор не опускает «заземляющих» подробностей.

В раннем творчестве Гашека преобладала мягко-юмористическая тональность. Он изображал смешных в своей чванливости провинциальных помещиков, прижимистых богатеев, подтрунивал над человеческими слабостями небезгрешных священников, развеивал цыганскую экзотику, снимая с нее романтический ореол весьма прозаическими зарисовками и одновременно с юмором изображая всевозможные плутни, когда цыгане-мужчины, клянясь в честности, обманывают господ и их управляющих, а красивые цыганки дурачат барских отпрысков, да и самих старых бар («Цыганская история», «Похождения Дьюлы Какони»). Одновременно его привлекали цельные натуры людей из народа — удалые словацкие парни, знающие себе цену и умеющие постоять за себя девчата («Збойник за Магурой»), хлебосольные крепкие хозяева («Клятва Михи Гамо»), заядлые охотники («Ружье») и т. д.

Он подмечал находчивость расторопных простолюдинов в их общении с господами и чиновниками, их плутоватую изобретательность в сопротивлении панскому гнету. Вместе с тем, социальные трагедии, с которыми писатель сталкивался, наблюдая жизнь простого люда, отзывались в его творчестве и щемящими нотами. Уже один из первых его рассказов — о крестьянине, бежавшем из тюрьмы и гибнущем на горном перевале от пули жандарма («Смерть горца»). Смерть цыгана, застреленного на винограднике, изображена в рассказе «Над озером Балатон». Но преобладала все же жизнерадостная атмосфера. Молодого человека манили края, где вода в реках «зелена, как поросль кукурузы», где столько неожиданных человеческих типов.

Однако прошло три-четыре года, и тон его рассказов меняется. На первый план все больше выступала беспощадная, жесткая сатира. Рассказы строятся теперь на резких социальных контрастах, из них уходят пейзажи, юмористические полутона. Действие чаще всего перемещается в город. Сказалось, по-видимому, сближение писателя со средой людей, оказавшихся на дне жизни. Из взаимоотношений героев, из раскрытия человеческих характеров автор стремится «извлечь» поучение о социальных законах. Он находит прямую взаимозависимость между благоденствием одних и нищетой, страданиями других. Сарказмом проникнуты рассказы «Фасоль», «Юбилей служанки Анны», «История поросенка Ксавера». В рассказе «Катастрофа на шахте» изображена трагическая гибель рабочих-углекопов и одновременно веселый благотворительный банкет с музыкой и фейерверком, устроенный женой шахтовладельца в пользу семей погибших. Иногда звучит прозрачное предсказание социальной революции: «Клинопись», «Наш дом», Удивительные приключения графа Кулдыбульдеса».

Нет, наверное, ни одного звена политической системы Австро-Венгерской империи, которое не было бы затронуто в сатире Гашека. Человек, не знакомый с государственным устройством подобного типа, мог бы полностью восстановить его по произведениям чешского прозаика. И все время словно слышится вызывающий, веселый хохот улицы. Рассказы, фельетоны, памфлеты впитали в себя атмосферу враждебно-насмешливого отношения плебса к миру верхов, к чистой публике, ко всей существующей социальной системе официальной морали. Судебный исполнитель, пришедший отбирать у крестьянина корову и перепуганный гневом крестьян, готов скорее выдать себя за вора, чем признаться, что он представитель властей («Судебный исполнитель Янчар»). Безногий нищий, вознамерившийся совершить какой-нибудь проступок, чтобы попасть на зиму в тюрьму и не заботиться о куске хлеба, с негодованием отвергает вариант с кражей как аморальный, но с радостью принимает совет друзей совершить публичное оскорбление имени императорского величества («Дедушка Янчар»). Гашек сам удивлялся, что рассказ пропустила цензура.

Демократические герои Гашека по-своему активны. Передана их живая готовность насолить властям, посодействовать любой неприятности должностного лица. На пути всех этих «отцов народа», сановных особ, карьеристов-депутатов, церковнослужителей, блюстителей порядка, сыщиков то и дело оказывается этот веселый плебей, который путает им карты и делает их посмешищем в глазах публики. Все это придает особую эмоциональную окраску произведениям Гашека. Среди них было немало по-настоящему искрящихся смехом. И все же в массиве его творчества еще трудно было разглядеть черты, которые обещали бы писателя мирового класса. Впрочем, некоторые такие черты уже присутствовали в потенциале, хотя никто им пока что не придавал особого значения, и проявлялись они еще не столько в литературных образах, сколько в особенностях самой творческой натуры Гашека.

Искусство импровизации. Творчество Гашека и его путь к роману о Швейке невозможно понять до конца, не учитывая, что Гашек представлял собой очень редкий тип писателя — он был одновременно прирожденным комиком в жизни. Литературные произведения — только часть его юмористического творчества. О Гашеке можно написать целую книгу как о юмористе, даже не затрагивая его литературных занятий. Многие комические истории, связанные с его именем и делающие его образ почти легендарным, заслуживают репутации художественных произведений ничуть не меньше, чем его «написанные» рассказы, повести и юморески. Только созданы они непосредственно в жизни, выполнены, так сказать, прямо на жизненном материале.

Этот вид спонтанного художественного творчества не имеет названия и обычно никак не фиксируется. Лишь иногда оно оставляет след в дневниках и мемуарах или в устных преданиях вроде рассказов об удалых гусарских похождениях, об озорных розыгрышах в веселых компаниях и т. д. Искусством подобных импровизаций и владел в совершенстве Гашек. Тут были и мимолетные шутки, своего рода юмористические миниатюры, и целые большие композиции «с продолжением», в которых Гашек чаще всего выступал в роли и инициатора, и режиссера, и по крайней мере одного из актеров. Он, кстати говоря, вообще обладал актерскими способностями и склонностями. Известно, что одно время вместе со своими друзьями — а среди них были и профессиональные артисты, — он даже устраивал представления в кабаре. Наскоро сочинялись смешные пьески и тут же ставились. Получалось нечто вроде русских «капустников» с шутками, пародиями, веселыми остротами на злобу дня или в адрес известных лиц и т. д. Гашек сам охотно играл на сцене, даже женские роли. В одной из таких постановок он исполнял, например, роль библейской Сусанны. Известен случай, когда в женском одеянии он вышел из кабаре к табачному киоску за сигаретами и вернулся в сопровождении ухажера, который решил приударить за приглянувшейся незнакомкой. Публика в трактире восторженно встретила их веселым смехом. Пражский исследователь А. Кнесл установил, что осенью 1912 года в театре «Декларация» на Жижкове (тогда предместье Праги), насчитывавшем около тысячи мест, Гашек выступал даже в роли одного из режиссеров и сам играл. Им было поставлено шесть оперетт, в том числе «Прекрасная Елена» и «Герцогиня Герольштейнская» Ж. Оффенбаха, «Ночь в Венеции» Иоганна Штрауса. в которой он исполнял и роль сенатора Барбуччо. Играл он и в других опереттах и драматических спектаклях (в одном из них представлял шляхтича-генерала)[620].

Близкий друг Гашека, художник Йозеф Лада, впоследствии знаменитый иллюстратор «Швейка», рассказывал, что и в повседневной жизни они иногда разыгрывали с Гашеком некие роли и сценки. «Как-то раз мы договорились, что я буду бедным, а он богатым, но бессердечным крестьянином. У меня будет дочь, а у Гашека — сын, и эти двое так полюбят друг друга, что ни за какие сокровища на свете не захотят расстаться. Мы так вжились в роли, что более естественно, кажется, не могли вести себя в подобной ситуации даже живые герои. До поры до времени жизнь у нас была сносной, но раз как-то Гашек ворвался домой разъяренный, как лев, и чуть было не избил меня. В винном погребке «На уголке» он будто бы услышал, что его сын Вацлав во что бы то ни стало хочет жениться на моей дочери Анежке. Узнав об этом, он, конечно, пулей вылетел оттуда! Гашек орал, что лучше свернет парню шею, чем даст согласие на его брак с такой голью. Он потребовал, чтобы я решительно запретил своей дочери бегать за его сыном. Разумеется, я с негодованием отказался. С тех пор пошли такие ссоры, что явился сам хозяин дома (Гашек жил в это время вместе с Ладой у него на квартире. — С. Н.) и пригрозил выселить нас по суду. Из-за наших детей мы даже несколько раз подрались, чувств своих мы не скрывали — мы ссорились в кафе, да что там, ругались даже в трамвае. И только после того, как однажды кто-то из соседей прислал к нам полицейского, потому что Гашек кричал на улице, что скорее подожжет дом, чем примет в свою семью мою дочь, черствый богач смирился и дал наконец согласие на брак наших детей»[621]. Нетрудно увидеть, что перед нами законченное художественное произведение, в котором есть и образы героев, и конфликт между ними, и движение сюжета, и развязка, а в целом изображается картина определенных отношений. Уже в наши дни для таких сценок, разыгрываемых на людях и выдаваемых за чистую монету, придумано название «хэппенинг».

Но талант Гашека-импровизатора проявлялся и иначе. Он владел искусством создавать комические ситуации в самой жизни. Он умел также придать законченный комический вид отнюдь не разыгранным или намеренно спровоцированным, а вполне натуральным происшествиям, в которые он вторгался, словно художник, чтобы досоздать их, пройтись, так сказать, кистью мастера, положить броский, красочный мазок, что-то высветить. Послушаем еще раз Йозефа Ладу. Дело происходило в известном пражском кафе «Унион», которое охотно посещали литераторы и люди искусства.

Случилось, что Лада несколько раз потихоньку уходил из этого кафе, не расплатившись и успокаивая себя тем, что с лихвой погасит долг, как только появятся деньги. Но вскоре он опять не удержался и заглянул в «Унион» выпить кофе. Правда, на этот раз была надежда, что почти наверняка в кафе зайдет кто-нибудь из знакомых и можно будет занять денег. Однако кофе был выпит, время шло, пора уже было спешить в другое место, а никто из знакомых не появлялся. Ко всему прочему, хозяин предусмотрительно крутился у выхода.

— Я уже весь изнервничался, — вспоминал Лада, — сидел красный, как рак, пот лил с меня градом, и руки у меня дрожали от волнения. В душе я проклинал себя и задавал себе вопрос, зачем вообще мне понадобилось идти на эти муки ради какой-то чашки кофе. Я обещал себе, что никогда больше не переступлю порог кафе без денег. В волнении я не заметил, что из другого угла, прищурив свои маленькие глазки, за мной внимательно наблюдает Гашек. За все время моих мучительных душевных переживаний он не проронил ни слова и только теперь, опасаясь, наверное, что я вот-вот не выдержу и лишусь рассудка, произнес вдруг, словно пробудившись: «У тебя денег нет, Пепик?.. Я выручу тебя». Словно ангел-хранитель слетел с неба и опустился рядом. «Боже мой, Яроушек, ты у меня камень с души снял. Будь друг, сделай одолжение, век не забуду! В пять часов мне надо быть у Национального театра. Дай мне взаймы на кофе, будь добрый!» — «Нет, взаймы-то я не могу тебе дать… У меня у самого ни гроша в кармане, — проговорил Гашек из своего угла. — Но я тебе помогу. Мы сейчас устроим драку, и я тебя в окно выброшу»[622].

Пристроив к происходящему возникшую было надежду и неожиданный финал, еще больше обнаживший трагикомическое положение главного героя, Гашек, как мы видим, придал всему происшествию вид законченной юмористической миниатюры или коротенькой новеллы, если можно так назвать это ненаписанное произведение по аналогии с известным литературным жанром.

Сходна по «поэтике», по неожиданной концовке и история, которую автору этой книги рассказывал лет тридцать тому назад чешский писатель, сверстник Гашека Карел Новый, вспоминавший, как в его молодые годы Гашек, случайно встретившись однажды вечером с одним своим знакомым, напрашивался к нему на ночлег, а тот, в свою очередь, по каким-то обстоятельствам не мог или не хотел его пустить (осталось неизвестным, на самом деле Гашеку некуда было деться или он просто хотел посмотреть, как его знакомый будет выкручиваться из затруднительного положения, — Гашек иногда любил устроить такой эксперимент-розыгрыш). Поскольку никакие доводы не помогали, собеседник Гашека решил просто улизнуть от него и, выбрав момент, пустился наутек по вечерней пражской улице. Гашек, мгновенно оценив ситуацию, стал его преследовать с криком «Держи вора!».

Подобное творчество обладает своими отличительными особенностями по сравнению, например, с сочинением литературных или сценических произведений. Оно во многом подчиняется законам импровизации, причем импровизации, когда автор не является единственным и полновластным творцом, а вынужден считаться с поведением другой стороны, которая тоже выступает в роли своеобразного соавтора (часто невольного). Все это требует не только зоркой наблюдательности, но и мгновенной реакции, молниеносной работы воображения. Необходимо все время моментально учитывать меняющуюся ситуацию, проворно «подправлять» развитие событий, устремляя их в нужное русло, и т. д.

Политика в зеркале смеха. Особое место в юмориаде Гашека занимала общественно-политическая жизнь. Социальные отношения и политика вообще были той сферой, где находились главные объекты гашековского осмеяния, далеко при этом не безобидного и часто уже перераставшего границы юмора и сатиры как таковых. Целый ряд историй связан с разоблачениями всевозможных доносчиков и провокаторов. Известен случай, когда Гашек и его друзья, прознав, что в их компанию в пивной втерся шпик, публично обвинили его в неблагонадежных политических речах и вызвали полицию. Тот вынужден был предъявить документы и был полностью посрамлен в глазах публики и начальства.

Отдельные разоблачительные акции Гашека граничили прямо-таки с отчаянными детективными похождениями. Вместе с тем и в этих случаях Гашек с друзьями не забывали повеселиться. Так, рассказывают, что в бытность его анархистом в редакцию журнала «Коммуна» явился однажды незнакомец и представился как известный тогда итальянский анархист Пьетро Перри, бежавший якобы из России и теперь желавший побольше разузнать о чешских анархистах и сблизиться с ними. Гашек, служивший в редакции, быстро раскусил подлог. На следующий день в газете «Народии политика» будто бы можно было прочесть сообщение: «Вчера в 8 часов вечера перед зданием полицейского управления случилось происшествие, которое нельзя назвать иначе как хулиганством. Перед управлением остановилась карета с тремя пражскими гуляками, из которых один был в женском одеянии. Два другие, находившиеся, судя по всему, в нетрезвом состоянии, выдавали третьего за тяжело больного сыпным тифом. Этот третий, одетый в женское платье, был, однако, настолько пьян, что остался в бесчувственном состоянии лежать на тротуаре. Оба его спутника скрылись затем в пражских улицах, не расплатившись за поездку. Равным образом и кучер до сих пор неизвестен. Полиция предприняла усиленные поиски и уже напала на след»[623]. В газетном сообщении умалчивалось, что человеком, найденным у подъезда полицейского управления, оказался полицейский конфидент Александр Машек и что на груди у него была приколота записка: «Компаньонам тайного политического департамента господам Гельнеру и Славичку (реальные должностные лица. — С. Н.) дарим этого урода для зоологического сада при императорском дворце в Вене». Под текстом стояла подпись знаменитого немецкого основателя крупнейшей в мире фирмы по торговле дикими животными и владельца цирка зверей Гагенбека.

Добавим, что встреча с этим полицейским агентом была у Гашека не единственной (каждый раз тот гримировался). Другая якобы закончилась тем, что Машека принудили съесть провокационную бумагу, которую он намеревался подбросить в редакцию журнала — с тем, чтобы потом ее обнаружили при обыске (власти искали поводов изолировать неблагонадежных лиц перед приездом в Прагу императора). Позднее, во время Первой мировой войны, Машек оказался в России, был связан с русской полицией и много вращался среди чешских колонистов и легионеров добровольческих частей, выполняя, видимо, задания австрийской разведки, за что и поплатился жизнью. В разоблачении его вновь особую роль сыграл Гашек, сначала напечатавший сведения о нем как о провокаторе и шпионе в журнале «Чехослован» (23 апреля 1917 года), а затем участвовавший в его опознании[624]. Эти истории граничат с детективом. Разумеется, их нельзя сводить лишь к художественной юмориаде. Здесь на карту ставились более серьезные вещи. Но вместе с тем даже в этих случаях порой проявлено столько артистизма и юмора.

Шел ноябрь 1914 года. Австро-Венгрия уже четвертый месяц находилась в состоянии войны с Россией. И вот Гашек, остановившись на ночлег в пражской гостинице «У Валшу», записался в бланке, который заполняли прибывшие, в качестве купца под русской фамилией, русским именем и отчеством, указав местом своего рождения Киев, а городом, из которого прибыл, Москву. Неудивительно, что вскоре он очутился в полицейском управлении. Когда комиссар полиции Клима (не первый раз встречавшийся с Гашеком) обрадованно заявил, что он так и предполагал какое-то недоразумение, Гашек некоторое время делал вид, что не понимает чешского языка. В конце концов на вопрос полицейского комиссара, зачем все это было сделано, он ответил, что хотел на собственном опыте удостовериться в бдительности австрийской полиции в условиях военного времени. Гонораром за эту инсценировку был пятидневный арест.

Среди излюбленных «жанров» гашековской комики едва ли не первое место занимают всевозможные розыгрыши и мистификации. Он вообще словно загорался, столкнувшись с ситуацией, допускающей при известной игре воображения разные истолкования.

Еще подростком Гашека привели однажды в полицию, после того как он был задержан в толпе, из которой бросали камни в конных полицейских. В карманах у него были обнаружены камни. Он объяснял, что нес их в школу для минералогической коллекции. Такое объяснение невозможно подтвердить, но оно обладает тем достоинством, что его невозможно и опровергнуть, хотя и остается самый широкий простор для подозрений. Позднее Гашек не раз возвращался к этой истории, словно наслаждаясь заложенными в ней возможностями для комических вариаций. Особой двусмысленностью отличалась версия, которую он развивал в одной из своих юмористических речей (кто-то из присутствующих догадался застенографировать ее). Он относил теперь этот эпизод уже к другому времени, когда он был далеко не подростком, и рассказывал, что в карманах у него лежали куски гранита и мрамора, которые он по чистой случайности подобрал для своей коллекции на мостовой во время уличных беспорядков. «Но совершенно не искушенный в минералогии полицейский чиновник принял их за камни, какими мостят улицы и бросаются в полицейских». И добавлял: «То обстоятельство, что между этими минералами затесался и кусок кирпича (!), я объяснял ошибкой, потому что в давке, когда я поднимал эти камни, чтобы их не растоптали, я принял кирпич за кусок известкового туфа» (IX, 272). Как все происходило на самом деле и происходило ли вообще, так и остается загадкой.

По правилам игры и мифа. В жизни Гашека вообще существует множество эпизодов и событий, в том числе самых серьезных, которые известны в нескольких версиях. Биографам остается только гадать, какой из них верить и верна ли хоть одна из них. До сих пор не объяснена поездка Гашека в Болгарию в 1903 году, когда там вспыхнуло восстание против турок. Она невольно заставляет вспомнить его намерение отправиться на помощь бурам в их войне против англичан. Но, вернувшись с Балкан, он отделывался чисто юмористическими рассказами, выставляя все в смешном и несерьезном свете. Туманом окутана его попытка перейти границу России — кстати говоря, как раз после поездки в Болгарию. Напрашивается даже вопрос, не искал ли он тогда вообще способа бежать из постылой Австро-Венгерской империи (естественно, такие намерения он не мог не хранить в тайне — далеко уже не из художественных соображений). Случайно ли после этих историй Гашек подался и к анархистам?

Противоречивы истории с его арестом в 1907 году во время первомайской демонстрации. Он утверждал в ходе следствия, что на стража порядка покушался не он, а неизвестный мужчина, который неожиданно вырвал у него трость, использовал ее, а затем проворно сунул ее снова ему в руки и мгновенно скрылся в толпе. В пользу Гашека выступили шесть свидетелей — однако все из числа участников митинга анархистов, предшествовавшего демонстрации. Тем не менее даже в протоколе оказались записанными две версии, что, впрочем, не мешало Гашеку позднее острить, что полицейский тогда «нечаянно ударился о его трость».

Не вполне ясными остаются и обстоятельства разрыва Гашека с анархизмом через три года после сближения с ним. Точнее говоря, ясно одно — он разочаровался в этом движении, хотя и не изменил своего неприязненного отношения к существующему социально-политическому строю и политике национального гнета. Известно также, что в некоторых лидерах чешского анархизма он зорко распознал любителей покрасоваться на публике, да и просто провокаторов и темных дельцов (что потом и подтвердилось). Однако сам-то он распространял слух и даже упомянул в печати, будто ушел от анархистов после того, как с ним провели наставительную беседу в тайной полиции.

В правила игры у Гашека входило, как мы видим, и возведение напраслины на себя. Он не имел обыкновения и оправдываться. Если на него нападали или что-то приписывали ему и т. д., он сам начинал наговаривать на себя еще больше, доводя все до абсурда. Даже и задним числом он не стремился как-то подправить возникающий гротесковый образ, предпочитая оставлять публику в недоумении. «Гашека как-то невозможно было понять, — вспоминал писатель Иржи Маген, — слишком часто он скрывался, пропадал, и откровенно вам скажу, приятелем в обычном тогдашнем понимании он никогда, собственно, не был. Гашек был скорее домовым, который исчезал за печной трубой, едва вы заводили с ним разговор. Кроме того, он постоянно был полон всяких выдумок и затей и без промедления отдавался им»[625]. Создается впечатление, что Гашек вообще был откровенным в жизни только с одним человеком — Ярмилой Майеровой. Перед другими он никогда не раскрывался до конца, оставаясь для них во многом загадкой.

Чешский исследователь жизни и творчества Гашека Радко Пытлик проницательно заметил, что Гашек и жизнь свою творил как своего рода миф. В известном смысле это тоже было художественное произведение — с тайнами, с недосказанностью, с комическими развязками…

К числу поступков Гашека, о которых невозможно сказать, совершались они в шутку или всерьез, относится и история 1912 года, попавшая даже в газетную хронику происшествий. Мастер по парикам пражского Национального театра, проходя однажды поздней ночью по одному из городских мостов, увидел мужчину, так низко наклонившегося через перила, что принял его за самоубийцу и попытался спасти. Незнакомец (им оказался Гашек) отчаянно сопротивлялся. Во время схватки подоспела полиция, и Гашек был доставлен в психиатрическую лечебницу, где и провел около двух недель. Радко Пытлик склоняется к тому, что Гашек на этот раз действительно мог пытаться покончить с собой. Он находился в тот момент в крайне трудном положении. Стало ясно, что ему не удастся найти работу и он не в состоянии будет содержать жену и ожидавшегося ребенка. Произошла крупная ссора с Ярмилой, и он ушел из дому. Так могла возникнуть и мысль свести счеты с жизнью. Лишь потом, по предположению Пытлика, все было обращено в шутку[626]. Мнение Пытлика разделяет и Иржи Гаек[627]. Однако другие биографы Гашека склонны думать, что и на этот раз был розыгрыш, жертвой которого и оказался парикмахер. Вновь мы сталкиваемся с дразнящим отсутствием окончательного ответа, что и относится к числу особенностей поэтики гашековского «мифа», созданного отчасти им самим, отчасти его окружением, которое охотно поддерживало и развивало возникающий необычный образ. Так или иначе, происшествие на мосту дало Гашеку пищу для юмористического рассказа «Психиатрическая загадка», а впечатления от лечебницы душевнобольных были использованы им годы спустя в веселых главах романа о Швейке. Надо сказать, что в больнице Гашек не столько проходил обследование, сколько занимался по просьбе врача подшивкой историй болезней, получив таким образом доступ к ним.

До сих пор остаются неясности и в дальнейшей биографии Гашека. До наших дней во многом окружены тайной четыре месяца его жизни в 1918 году, когда целое лето и часть осени он скрывался в Самарской губернии после взятия Самары войсками чехословацкого корпуса и лишь позднее вновь появился (уже в районе Симбирска) в расположении Красной Армии. Сослуживец Гашека С. М. Бирюков рассказывал автору этой книги, что Гашек проходил тогда даже проверку военного трибунала. Йозеф Поспишил также вспоминает, что Гашек на некоторое время оказался даже за решеткой[628]. В 1920 году в известном письме Ярославу Петрлику-Салету, председателю Центрального чехословацкого бюро агитации и пропаганды при ЦК РКП(б), Гашек сообщал, что прежде, чем пробраться в Симбирск, ему пришлось «в Самарской губернии два месяца разыгрывать печальную роль идиота от рождения, сына немецкого колониста из Туркестана, который в молодости потерял дом и блуждает по свету, чему верили и дошлые патрули чешских войск, проходившие теми краями»[629]. Если это так, то роль (как уже отмечалось в литературе о Гашеке) была выбрана очень удачно: с Туркестаном никакой связи тогда не было, и проверить эту версию было невозможно; кроме того, она объясняла погрешности у Гашека и в русском, и в немецком языках. Но даже в этом, в общем-то, достаточно официальном письме остаются неясности. Почему упомянуты два месяца, а не четыре? Возникают и другие вопросы. Откуда, например, взялось и с чем связано появившееся в его документах, видимо, как раз после его самарских скитаний, отчество «Романович»?[630] (Отца Гашека звали Йозеф.)

Биография Гашека, которая во многом казалась загадкой для современников, такой же перешла и к потомкам. В ней так и осталось множество белых пятен, неразгаданных ситуаций и событий.

Репутация странного чудака и комика в известном смысле и в определенные периоды жизни была и удобна для Гашека. Надо учесть, что в молодости он находился на подозрении у тайной полиции, а одно время в секретных донесениях сообщалось о нем как об «особенно опасном анархисте». И мнение, которое он создал о себе, во многом служило прикрытием, за которым он чувствовал себя гораздо свободнее и в большей безопасности. Ладислав Гаек, по-видимому, был недалек от истины, когда написал, что «любой другой поплатился бы тюрьмой за сотую долю того, что позволял себе Гашек в осмеянии полиции, армии, бюрократии, всего австрийского, а ему все сходило с рук. Если он попадал в полицию, то объяснял все таким образом, что полицейские покатывались со смеху и отпускали его»[631].

Нельзя, однако, думать, будто жизнь Гашека и состояла из веселых приключений. Он знал тяжелые, даже трагические состояния. Ярмила вообще утверждала, что он был скорее серьезным и грустным, чем веселым человеком, что он стремился к людям и искал успеха у них, чтобы «заглушить то, что плакало и стонало в его душе»[632]. Сам смех его звучал порой надрывно, с подспудной горечью. Тон рассказов иногда граничит с озлобленным, «жестоким» реализмом, с натуралистическим эпатажем читателя. По мере того, как он погружался (примерно с 1904 г.) в жизнь социальных низов, городского дна, в его рассказах все чаще проскальзывают едва ли не приступы пароксизмов и ноты отчаяния. Они прорываются то безысходным социальным сочувствием («Фасоль», «Когда ломали старые стены»), то злыми финалами рассказов, когда выворачивается на поверхность черная изнанка жизни, когда он упрямо показывает, как рушатся иллюзии и зло побеждает добро («Студенческая любовь», «Курица-идеалистка»). Казалось, не было и просвета. Надежды на анархистское движение оказались обманутыми, и «бакунинские» мечты не сбылись. Не сулила успеха, по его мнению, и деятельность других политических партий, включая социал-демократов. Сам он все время пребывал в состоянии неустроенности, познав цену, которую надо платить за нежелание приспосабливаться к условностям мещанской среды. Долго согревавшая его любовь к Ярмиле оказалась в конце концов в непримиримом противоречии с его привычкой творить «на людях», и брак, которого они так долго добивались, преодолевая сопротивление ее родителей, вскоре распался. И все же, несмотря ни на что, преобладала и в конечном счете даже нарастала в его литературном творчестве и в его устных импровизациях атмосфера заразительно-веселого смеха. Парадокс этот имеет свое объяснение. С годами к Гашеку все больше приходило ощущение силы и даже власти смеха, его магического действия на людей. Гашек умел так осмеять своих противников, что, казалось, они наказаны уже своими пороками и своей неполноценностью. Это и позволяло ему смеяться не злорадным, а веселым смехом. Его юмористические акции привлекали все большее внимание. За дружиной Гашека, кочевавшей из одних заведений в другие, тянулся шлейф постоянных почитателей и любителей остроумного слова и богемных развлечений. Она приобретала известность и популярность, словно театральный коллектив. Приходили новые и новые любопытствующие, чтобы только посмотреть и послушать. Раз якобы пожаловал сам наследник трона Карл, наслышавшийся о пражском короле смеха. Комические розыгрыши Гашека постепенно приобретают все более широкий и шумный характер. Иногда они вырастают в целые истории, о которых говорит вся Прага. Порой слухи о них проникают в печать.

Партия умеренного прогресса в рамках закона. Перед Первой мировой войной Австро-Венгрия являла собой довольно странную картину. Еще в XIX веке русский поэт и дипломат Ф. И. Тютчев назвал лоскутную державу Габсбургов Ахиллесом, у которого везде пята. Почти все народы, населявшие это государство, оказались в его составе не по своей воле и никогда не питали особого почтения ни к августейшему дому Габсбургов, ни к так называемой «общей родине». Страну раздирали центробежные тенденции. Декорум официальной пышности, внушительный полицейско-бюрократический аппарат составляли резкий контраст с настроениями подданных и вызывали у них скорее иронию и насмешку. Казалось, и сам возраст престарелого монарха, занявшего трон еще в первой половине XIX века (1848), олицетворял дряхлость империи. Часто не блистали искусством политики и лидеры оппозиционных партий. К тому же представители разных наций в парламенте парализовали усилия друг друга. Все это порождало атмосферу абсурдности. В этой обстановке наряду с распространением различных стихийных и сознательных форм протеста, саботажа, бунтарства все громче звучал и непочтительный смех выходящих из повиновения народных низов и радикально настроенной интеллигенции.

Карел Чапек назвал однажды народный юмор непрерывным комментарием к жизни. В годы, о которых идет речь, такой комментарий превращался в способ формирования оппозиционного общественного мнения. Невиданные размеры приняла дискредитация официальной картины мира с помощью смеха. Сатирическая литература представляла собой лишь верхний слой гораздо более широкого явления. В этой обстановке и родилась самая грандиозная пародийно-сатирическая акция Гашека — инсценировка создания партии умеренного прогресса в рамках закона. Это был уже не эпизод, не юмористическая миниатюра, а своего рода пародия-эпопея. В истории мировой комики, во всемирной истории смеха, пожалуй, трудно найти второе подобное начинание, которое отличалось бы таким же размахом, таким числом участников, такой изобретательностью политического озорства и широтой огласки.

Буффонада назревала постепенно, но вершины своей достигла в 1911 году, во время дополнительных выборов в австрийский парламент по Виноградскому избирательному округу в Праге, когда, воспользовавшись свободой слова и собраний, Гашек стал публично разыгрывать создание необычной партии. В импровизированном спектакле участвовали десятки его друзей и знакомых, в том числе поэты и писатели Йозеф Мах, Ладислав Гаек, Иржи Маген, Густав Опоченский, Франтишек Лангер, тонкий ценитель юмора Эдуард Дробилек, журналисты, актеры и т. д. Представление длилось несколько недель, постепенно разрастаясь, вовлекая новых и новых участников и зрителей, обогащаясь все новыми находками и комическими поворотами.

Коллективная пародия затрагивала самые разнообразные стороны общественно-политической жизни: официальную политику австрийских и чешских властей, поведение оппозиции, нравы, царящие среди депутатов парламента.

XX век стал веком политических партий. Они впервые в истории возникали в таком изобилии и становились массовыми. Неизмеримо возросла численность людей, вовлеченных в партийное движение, которое превратилось одновременно в главную форму организации общественно-политической жизни. Внимание Гашека, юмориста и сатирика, и привлек этот феномен, не лишенный наряду с достоинствами своих внутренних противоречий. От пристального взора писателя не укрылось нередкое отсутствие гармонии между общими целями, провозглашаемыми каждой партией, и эгоистическими интересами многих участников движения и отдельных групп. Не осталось тайной для него и манипулирование массами (как сказали бы мы в наши дни) со стороны лидеров и депутатов, также нередко ставящих свои частные и групповые выгоды выше идеалов и принципов. Во всяком случае, австро-венгерская политическая жизнь поставляла обильную пищу для размышлений подобного рода. Замечательный чешский поэт (в чем-то предшественник современных бардов) Франтишек Гельнер, чьи озорные песенки распевала тогда молодежь в веселых компаниях, писал:

К концу 1910 годов Гашек успел разочароваться во всех политических партиях, существовавших тогда в Чехии и в империи в целом, придя к убеждению, что их оппозиционность мелка и несерьезна, а программы и высокие слова о борьбе за свободу остаются праздными фразами, граничащими с обманом народа. Не разделял он и радужных надежд социал-демократов на грядущую парламентскую борьбу, условия которой явно улучшились после 1907 года, когда в стране под напором народных выступлений было введено всеобщее избирательное право. Это стало большой победой социал-демократов, возглавлявших движение. Однако их воображению парламентская демократия рисовалась в «чистом» ее виде, в розовом свете. Гашек, имевший привычку никогда не упускать из виду и вторую сторону медали, был куда более скептичен. Во-первых, события последних десятилетий в ряде стран Европы убедили его, что непослушные парламенты нередко попросту разгоняют, а депутатов даже отправляют за решетку, где они «получают возможность в полной мере предаваться воспоминаниям о своей парламентской неприкосновенности ‹…› Надо быть круглым идиотом, чтобы позволить выбрать себя, если после этого у тебя окажется еще меньше прав, чем у избирателей», — писал он в сатирическом эссе «Парламенты» (VIII, 68). Правда, у него не возникало сомнений, что чешским депутатам крайние меры не грозят, так как «самое большее, на что отважатся наиболее смелые из них, — это попросить у правительства льгот для мясников-живодеров в разведении свиней» (там же). С другой стороны, иронию вызывала у него и структура современных парламентов, в которых над нижней, по сути дела совещательной палатой поставлена привилегированная высшая палата с ее решающим голосом. Он считал, что «палата господ — это преграда против демократических элементов» и проектов на случай, если бы они прошли в нижней палате.

Не питал Гашек иллюзий и о корпусе депутатов, не без основания полагая, что истинными побудительными мотивами, заставляющими рваться к парламентским креслам, далеко не всегда бывают те, что провозглашаются на словах. Множество жгучих, как крапива, фельетонов и памфлетов Гашека, в которых он изображал чешских политиков и депутатов парламента, выводя их чаще всего под собственными именами, красноречиво показывают, как далек он был от идеализации избранников народа и как далеки были зачастую сами избранники от идеала. Череда казнокрадов, карьеристов, честолюбцев, лицемеров, героев фразы встает со страниц его «галереи карикатур». Таково было, впрочем, мнение не только Гашека. Язвительные портреты своего рода приживальщиков рабочего движения рисовали в то же время и другие литераторы, особенно упоминавшийся уже Франтишек Гельнер. Одно из его стихотворений написано, например, в виде беседы разоткровенничавшегося красного лидера с не очень набожным пастором:

Гашек констатировал также «странную» закономерность: каждый социал-демократический лидер «в борьбе за права пролетариата трогательно тучнеет. Видать, таков уж удел не только социал-демократических вождей, но и вождей всех народных партий вообще» (IX, 118).

Юмористическое название партии умеренного прогресса в рамках закона заключало в себе ироническую мысль о подмене освободительной борьбы чуть ли не сдерживанием ее. В духе этой иронии и развертывался спектакль, облеченный в форму веселого шутовства бесшабашной богемной компании.

Основные события разыгрывались в одном из пражских трактиров, где регулярно собиралась публика, среди которой задавали тон Гашек и его друзья. Застолья уподоблялись своего рода предвыборным собраниям (сходство усиливалось благодаря тому, что предвыборные центры чешских политических партий вообще обычно помещались в пивных). Был составлен манифест партии, призывавший придерживаться только умеренного прогресса и только в рамках закона. В числе подписей под манифестом стояла и подпись полицейского комиссара Слабого, ходившего в трактир, принимавшего, по-видимому, участие в развлечениях и едва ли осознавшего тот дополнительный оттенок двусмысленности, который придавала шуточному документу его подпись под ним. Точно так же выглядела под манифестом и подпись лидера социал-демократов Богумира Шмераля, также заглянувшего раз-другой на «собрания» партии и оставившего свой автограф под манифестом.

Что касается программы партии, Гашек заявил, что она у него имеется, но будет держаться в тайне до самых выборов, а может быть, и позже, так как программы часто крадут другие партии. Зато был сочинен гимн. Присутствующие хором исполняли его каждый раз перед началом шутейного действа. Текст гимна (его автором был поэт Йозеф Мах) представлял собой пародию на широко известную тогда боевую песню анархистов «Мильоны рук во тьме поднялись…». Вызывающий смысл песни был заменен: жизнь, ставшая творческим процессом восхваления приспособленчества. Осмеивалось также корыстолюбие депутатов:

Были в гимне и выпады против лидеров других партий и кандидатов-соперников, от которых следовало ожидать всяких происков и козней. Однако и тут торжественные строки дышали немеркнущим оптимизмом и верой в живучесть приверженцев осмотрительности и хамелеонства:

Ритуал совершался с пародийным соблюдением закона о собраниях. Уже на первом, «учредительном съезде» партии председательствующий, в полном соответствии с пунктом закона, запрещавшим скопление вооруженных лиц, предложил всем присутствующим сдать всякое оружие и особенно пистолеты, ножи и кинжалы, если они у кого-либо имеются, и сложить их на стол президиума — «хотя бы уже из тех соображений, что в столь поздний вечерний час вряд ли удалось бы сыскать другого докладчика» (IX, 295).

Гашек играл роль лидера партии и кандидата в депутаты. Главным пунктом программы всегда были его речи, которых с нетерпением ждали все присутствующие. С каждым разом народу прибывало. Из разных концов Праги приезжали новые и новые слушатели. В своих импровизированных выступлениях Гашек призывал усилить строгости по отношению к беднейшим слоям населения, возродить рабство и инквизицию, «обосновывал» преимущества умеренного прогресса и беспрекословного почитания законов. «Прогресс — обоюдоострое оружие, так же как пиво. Люди накинутся на него и не знают, когда остановиться…» (IX, 277) — провозглашал он.

В ритуал избирательной кампании, как известно, входит восхваление кандидата в депутаты. Гашек великодушно взял эту задачу на себя, прославившись знаменитой речью «Величайший чешский писатель Ярослав Гашек».

Иногда лидер новоявленной партии выступал с «общеобразовательным лекциями», например, на темы «Святые с экономической точки зрения», «О значении миссионеров для африканских туземцев», «О дрессировке полицейских собак», о борьбе против алкоголизма, о подлинности Краледворской рукописи (давно разоблаченная литературная подделка начала XIX века под древние чешские памятники). Излюбленной была тема национализации дворников. Гневные нападки на дворников, которые не хотят бесплатно открывать ночью подъезды возвращающимся завсегдатаям пивных и кабачков, сопровождались настойчивым требованием взять дворников на государственное обеспечение (соль заключалась в том, что пражские дворники, державшие у себя ключи от подъездов, часто использовались полицией в качестве осведомителей). Кандидат в депутаты разражался протестами против взимания платы в общественных местах, из-за чего неимущие вынуждены пользоваться «местами еще более общественными»… «Серьезные» темы, как видно и из последнего примера, перемешивались с чисто бытовыми, высокие материи с низкими, но при этом Гашек играл роль трибуна, широко прибегая ко всякого рода ораторским приемам и ухищрениям, демагогическим выпадам, использовал высокопарную лексику и фразеологию, парировал возгласы из зала, апеллировал к публике и т. д. «С деланной серьезностью он касался самых щекотливых тем. С необычайно серьезным видом и вкрадчивой почтительностью высказывался о «всемилостивейшем нашем государе, императоре австрийском и короле чешском Франце-Иосифе I». Это было сплошное осмеяние австрийской бюрократии, однако так замаскированное показной глупостью и отличным юмором Гашека, что ни один самый строгий шпик не мог ни к чему придраться…»[635] — вспоминал Гаек. По окончании речи разрешалось задавать вопросы — первые три бесплатно, каждый последующий за кружку пива — «в избирательный фонд партии».

Иногда, расположив публику и создав соответствующее настроение, Гашек позволял себе достаточно дерзкие выпады. «Между нами сидят несколько полицейских конфидентов, обратился он однажды к публике, — на которых я могу указать пальцем и которые, злоупотребив законом, гарантирующим свободу избирательных собраний, пришли сюда под видом обыкновенных избирателей. По адресу этих шпиков заявляю, что мне хорошо известно, как должен поступать с ними честный гражданин. Не буду распространяться, скажу лишь, что при использовании приема под названием «захват шеи» (а в этом случае не делается различий между полицейскими шпиками и обычными гражданами) левая рука противника перехватывается в запястье и одновременно выкручивается за спину, правая нога подсекается ударом под так называемую коленную чашечку, левая же остается нетронутой и совершенно свободной, чтобы при выдворении ею можно было открыть двери помещения, не повредив их, ибо, во-первых, они стеклянные, а во-вторых, являются собственностью моего старого приверженца, владельца трактира пана Звержины» (IX, 273). Кандидат в парламент щедро раздавал депутатские обещания, не исключая персональных, сулил кого-то повысить в должности, отблагодарить и т. д.

Расклеивались плакаты: «Как один отдайте свои голоса за нашего кандидата партии умеренного прогресса в рамках закона, писателя Ярослава Гашека, который на многочисленных собраниях развернул богатую программу национализации дворников!», «В случае избрания нашего кандидата обещаем выступить против землетрясения в Мексике», «То, что вы не получите от Вены, получите от нас», «Требуем передать ломбарды в ведение духовенства!», «Нам не хватает всего пятнадцать голосов. Денег не экономим», «Отдавший свой голос за нас получит в награду малый карманный аквариум», «Сегодня панихида по провалившимся кандидатам».

Сведения о количестве голосов, полученных Гашеком, расходятся. Во всяком случае, их оказалось около 2–3 десятков. Все они были вписаны в бюллетени его друзьями и почитателями (официально он не был зарегистрирован в качестве кандидата в депутаты).

Шумный пародийно-сатирический спектакль получил широкий резонанс в Праге. Слухи о партии умеренного прогресса в рамках закона проникли даже в печать.

Если бы Гашек вообще не написал ни одного литературного произведения, то истории с партией умеренного прогресса было бы достаточно, чтобы он остался в памяти соотечественников как незаурядный и колоритный талант. Известный писатель Франтишек Лангер, участвовавший в буффонаде Гашека, считал даже его речи «самым крупным и самым цельным его юмористическим произведением», вплоть до романа о Швейке, полагая, что «и в остальном они не уступают главной его книге»[636]. Говоря о смысле и поэтике его речей, Лангер особенно выделял гашековское искусство устной пародии: это была «карикатура на фразерство, какое плодили тогда политические ремесленники из числа всевозможных партийных агитаторов, ораторов, журналистов, самозванных представителей и глашатаев чешского народа. Гашек умел оперировать расхожими стереотипными фразами, употребляя их в дословном звучании и одновременно подражая им, пародируя их. Он в полном объеме владел жаргоном собраний, банальной фразеологией листовок и передовиц, громким слогом и сентиментальным сюсюканьем лозунгов и обращений. Он обрушивал на слушателей целые каскады подобного словесного материала, кстати и некстати вплетая его в свою речь. Сверх этого он придумывал мнимые цитаты и высказывания, приписывая их разным авторитетам. Подражая заправским ораторам, он был то патетичен и восторжен, то растроган — однако не тогда, когда нужно ‹…› В потоке речей рождались гашековские ораторские гирлянды, нагромождения из бессодержательных и запутанных фраз, которые, благодаря модуляциям голоса, походили на подготовительные тирады, какими ораторы часто предваряют какое-нибудь важное заявление, которое должно прозвучать с особой силой как программное, демонстративное и, разумеется, радикальное. У Гашека такие тирады завершались какой-нибудь смешной, гротескной и неожиданной нелепицей»[637].

Речи Гашека — замечательные образцы устной комической импровизации. Снова надо сказать об импровизации как особом виде искусства. В чем-то оно, наверное, даже труднее, нежели литературное творчество. Если писателю требуется дар наблюдателя и сочинителя, то импровизатор сверх этого должен обладать еще и талантом актера, и мгновенной реакцией. А Гашек к тому же выступал не просто с импровизациями, а с импровизациями-пародиями, а это требует уже совсем особого дарования.

С окончанием выборов утратил силу закон о свободе собраний и митингов, однако Гашек и его друзья нашли возможность продолжить свои выступления. Они создали любительское кабаре и стали давать представления в том же трактире на импровизированной сцене. Были привлечены и профессиональные актеры Артур Лонген, Эдуард Басс и другие. Но в основном «труппу» составляли сами учредители партии умеренного прогресса в рамках закона. Сохранена была и преемственная связь с недавней буффонадой. Перед представлениями по-прежнему исполнялся гимн партии умеренного прогресса, афиши зазывали публику послушать «общеобразовательные» лекции Гашека. Что касается пьес, они сочинялись коллективно. Обычно после обеда создавался текст, в шесть вечера проводилась репетиция (сразу генеральная), позднее игралась премьера.

Часть пьес Гашека и его соавторов сохранилась. Несколько лет тому назад они были изданы в Праге отдельной книгой. Все они носят комический характер, зачастую написаны стихом и, пожалуй, больше всего напоминают сценарии и тексты небольших любительских представлений, какие разыгрывают в «капустниках». Наряду с вымышленными персонажами, а также традиционными образами и типажами (библейскими, историческими, литературными) в пьесах фигурировали некоторые известные в Праге лица. Особенно доставалось бесталанному, но плодовитому писателю Квидо Марии Выскочилу.

Поскольку владелец трактира дважды переселялся со своим заведением на новое место, кочевала вслед за ним и верная ему «труппа». Напоследок трактир помещался рядом с оградой Малостранского кладбища. Вскоре разнесся слух, что в окрестностях по ночам появляется привидение. Гашек, служивший тогда репортером по отделу хроники и происшествий в одной из пражских газет, написал об этом событии большую юмористическую заметку «Привидение в Коширжах и на Смихове», которая вызвала потом даже запрос в парламенте (русский перевод этого на редкость остроумного и веселого «репортажа» Гашека опубликован у нас пока что единственно в книге «Ярослав Гашек смеется и обличает». М.: Детгиз., 1983). По мнению Лангера, привидение также было делом рук кого-то из гашековской компании. Во всяком случае Гашек получил еще одну новую тему для «общеобразовательных» лекций, с которыми он выступал теперь перед публикой на открытом воздухе, где в летние месяцы расставлялись столы для посетителей ресторации. Однако кто-то донес, будто он использует свои выступления о призраках для нападок на городские власти, которые не умеют обеспечить покой даже мертвым. Владельцу заведения было запрещено выносить столы на улицу, и он вынужден был закрыть его. Впрочем, Гашек выступал со своими импровизациями и в других местах.

Мастерство пародии и шаржа. Как уже говорилось, стихия устной комики увлекала Гашека не меньше, чем литературное творчество, и сливалась с ним, образуя некое единое целое. Розыгрыш, затеянный где-нибудь в веселой компании, получал затем развитие в литературном произведении, оказывался темой рассказа, юморески. В свою очередь литературные мотивы, найденные во время работы над текстом рассказа или фельетона, использовались потом в устных комических импровизациях и «речах» Гашека. Одно переходило в другое. Многие осуждали Гашека за неусидчивость, упрекали, что он отвлекается от литературы на что-то постороннее, проводя время в пивных и кабачках. А между тем не было ничего более полезного для него как писателя, чем эта постоянная игра ума и воображения. Юмор был его органическим жизненным призванием, и он творил все время. Это был творческий процесс длительностью в жизнь. Это была жизнь, ставшая творческим процессом. В самом поведении Гашека было что-то от художественного творчества.

Из массовой смеховой игры, какой была инсценировка создания партии умеренного прогресса, родилось и самое крупное до романа о Швейке произведение Гашека с громким названием «Политическая и социальная история партии умеренного прогресса в рамках закона». Она состоит более чем из восьмидесяти веселых главок-фрагментов, в которых как бы сообщалась история создания партии, тесно переплетенная с хроникой похождений неунывающей гашековской компании. Помещен был манифест партии, часть речей Гашека. И все это сопровождалось десятками юмористических портретов участников и современников «движения».

Произведение насквозь проникнуто духом озорной игры — не только потому, что во многих главах изображались всевозможные проделки, розыгрыши, смешные мистификации. Само соединение глав, их подключение друг к другу и к основной теме часто представляло собой веселые пародийные «ходы». Так беззаботное путешествие Гашека по Австро-Венгрии с двумя его приятелями, изобилующее забавными приключениями и шумными выпивками за чужой счет, подавалось как апостольская миссия посланцев партии умеренного прогресса в рамках закона, отправившихся проповедовать свое учение. Служба Гашека в редакции журнала «Мир животных», где он мистифицировал читателей, придумывая несуществующих зверей, насекомых и птиц, изображалась как необходимая для депутата школа обмана публики: «Каждый политик должен пройти большую жизненную школу и, главное, научиться обманывать людей ‹…› Я стал редактором «Мира животных» с надеждой, что из «Мира животных» один шаг и до депутатского сейма ‹…› Журнал этот произвел в моей душе полный политический переворот. То, что в журнале практиковалось в малых масштабах, в политике делается в больших. Только обманом всего общества и могут жить отдельные лица. Я благодарен «Миру животных» за тот опыт, который мы почерпнули для программы партии умеренного прогресса в рамках закона, выраженный в прекрасном девизе: “Делай, что хочешь, но говори о себе только самое хорошее’’» (IX, 44–46). В свою очередь кратковременная работа Гашека в редакции газеты национальных социалистов «Ческе слово» подана как разведывательная акция в стане враждебной партии.

Олицетворением самого духа партии умеренного прогресса стали два образа, открывающих в книге галерею «замечательных людей». Это Густав Опоченский и Ян Климеш. В остроумном вступлении к «Истории партии», пародирующем стиль такого рода сочинений, Гашек пишет: «Уместно в первую очередь сказать о двух мужах, которые в памятный год, когда была основана партия, стояли бок о бок со мной вместе с целым рядом других, о которых будет упомянуто позднее, и поддерживали меня в моих начинаниях. Был это воевода Македонский Климеш и поэт Густав Р. Опоченский» (IX, 13). Об Опоченском дальше говорится, что уже в детстве, когда его наказывал отец — а он происходил из семьи евангелического пастора, — он «никак не противился воле судьбы и, извиваясь на отцовском колене под розгой, вспоминал слова евангелия «Вся власть происходит от бога, а посему, кто власти противится, тот воле божией противится». Отцовское колено и розга были лучшей поэтической школой для Опочейского. Именно эту школу мы и должны благодарить за ту яркую черту, которую историк литературы обнаружит в каждом его стихотворении, т. е. бесконечную безнадежность, печали, которые нельзя утолить, огни, которые угасли…» (IX, 14). Рядом обрисована могучая фигура «борца за права угнетенного народа» (IX, 15) Климеша: «Он был высокого роста, и его покрытое могучей коричневой порослью лицо, угрожающее выражение, страстные речи заставляли предполагать в нем прирожденного предводителя революционных войск…» (IX, 15). Климеш рвется на Балканы на помощь угнетенным братьям-славянам и даже носит устрашающую форму «македонского воеводы» и огромный кинжал за поясом, но потом оказывается смешным и мелким трусом, а его подвиги выражаются главным образом в обильных хмельных возлияниях. Если Опоченский олицетворяет, так сказать, непротивление и покорность, то Климеш, этот родной брат Тартарена из Тараскона, — хвастовство и трусость. Третий герой, которому посвящен специальный портрет, «камрад Станислав Земан», утверждал, что трижды переплыл в бочке Ниагарский водопад. Потом один за другим появляются другие не менее достойные поборники умеренного прогресса. При этом во всех случаях речь идет о реальных лицах. В книге нет вымышленных персонажей. Это сплошь шаржи на реальных людей.

Глубокой иронией проникнута глава «Революционер Зиглозер» — о бывшем участнике радикального движения «Омладина», который предпочел потом вольнолюбивым увлечениям своей молодости рыночную деятельность, а именно торговлю коньяком, и научился ловко использовать былую принадлежность к оппозиционным кругам, вызывающую уважение у людей, в интересах торговой рекламы. Великолепна характеристика, которой Гашек наделил «этических анархистов» Магена и Маха — этих, по ироническому определению писателя, «чешских якобинцев», — один из которых признался однажды в своих стихах:

Книга обещала прозвучать как веселый, дерзкий и шумный вызов и существующим порядкам, и наивным политическим иллюзиям, и мещанскому самолюбию. Однако случилось так, что она надолго осталась неизвестной читателям. Издатель, взявшийся в 1912 году выпустить ее, в конце концов так и не решился сделать это и продал рукопись частному лицу. А потом наступила война. Гашеку так никогда и не довелось узнать, увидит ли свет его сочинение. Только в середине 20-х годов, уже после смерти писателя, было напечатано десять разрозненных главок. В 30-е годы Юлиус Фучик, получивший доступ к рукописи и высоко оценивший это произведение, начал печатать его в газете и опубликовал примерно четвертую часть текста. Однако владелец рукописи, состоявший членом партии национальных социалистов, взял свое разрешение на публикацию назад после того как были напечатаны главы, в которых затрагивалась эта партия. Рукопись вновь исчезла из поля зрения. Только чудом она не погибла во время Второй мировой войны. Частная библиотека, в которой она хранилась, была без остатка уничтожена. На счастье, оказалось, что владелец рукописи отдал ее на время биографу Гашека Вацлаву Менгеру, благодаря этому она и уцелела. Лишь в 60-е годы, спустя полвека после своего возникновения, книга Гашека увидела свет (не исключено, однако, что три-четыре главки все же затерялись). На русском языке она пока что опубликована только один раз — в шеститомном собрании сочинений Гашека.

Невольно задумываешься, что же произошло бы, если бы эта книга вышла сразу после того, как была написана? Можно не сомневаться, что вся дальнейшая человеческая и писательская судьба Гашека вообще сложилась бы иначе. Нет сомнений, что уже тогда его признали бы одним из крупнейших чешских писателей (в чем пока что ему упорно отказывали). С другой стороны, трудно сказать, какие последствия имел бы тот великий шум, который, несомненно, поднялся бы вокруг этого сочинения и тоже, наверное, так или иначе сказался бы на дальнейшей судьбе писателя. В «Истории» было задето самолюбие слишком многих людей.

Гашек как писатель вообще сформировался по-настоящему именно где-то во время создания этой книги, в самом конце первого — начале второго десятилетия нашего века, когда исполнилось, кстати говоря, как раз десять лет и с момента появления в печати его первых рассказов. Только теперь ощутимо проявилась и одна из самых оригинальных и замечательных черт его творчества, во многом придавшая потом такое очарование его веселому роману о Швейке. Естественно, речь идет о стихии розыгрыша и комической мистификации — стихии, в которую Гашек все больше погружался теперь, находя в ней неисчерпаемые художественные возможности и широкий простор для творчества.

Власть смеха. Очень многое в литературном творчестве Гашека — юмориста, сатирика, мастера фельетона и памфлета — уходит корнями за пределы литературы, в стихию смеховой игры. Иногда и само произведение превращается у него в средство такой игры. При этом вовлеченными в игру оказываются реальные лица, которые и фигурируют в произведении под собственными именами.

Еще в 1906 году, 29 апреля, Гашек опубликовал «Рассказ о кошке» (VII, 173–182). Напечатан он был в одной из самых известных и распространенных чешских газет — в «Народной политике». Однако автор адресовал его не столько читателям газеты, сколько своей возлюбленной Ярмиле Майеровой, которую он хотел весело подразнить. Нетрудно догадаться, какие чувства испытывала девушка, читая рассказ, в котором Гашек изобразил себя молодым мужем ее подруги Славки (Славка Гайнишова и познакомила Ярмилу с Гашеком). Повествование открывается картиной идиллического счастья молодоженов, которые обзаводятся премиленьким котенком. Шутка была тем более пикантной и тем более должна была пощекотать нервы Ярмиле, что она и Гашек переживали тогда пору пылкого взаимного влечения. Однако последнее, как мы видим, не исключало и озорных подшучиваний со стороны Гашека. Их он позволял себе, кстати говоря, и в непосредственном общении с Ярмилой. Так, во время уроков русского языка, которые она брала тогда у него, он заставлял смущенную девушку повторять фразу «Учитель любит прилежного ученика». Теперь в подобную игру был добавлен обогащающий элемент: интимная шутка была вынесена на страницы общечешской газеты. Можно не сомневаться, что на следующий день между Ярмилой и молодым человеком состоялось объяснение (30 апреля они не могли не видеться, так как у Гашека это был день рождения).

Не менее задетой должна была почувствовать себя и Славка. Гашек подразнил ее в рассказе как бы дважды: во-первых, изобразив ее в роли своей жены, а затем, описав — не без шокирующих подробностей, — как он вынужден был избавиться от кошечки, которая заразилась лишаем и запаршивела. На подругу Ярмилы это должно было произвести особое впечатление, потому что та отличалась повышенной сентиментальностью — на это и делался расчет. С другой стороны, некоторая жесткость в обхождении со Славкой должна была, по всей видимости, частично успокоить ревность Ярмилы и смягчить в ее глазах вину возлюбленного, облегчив последующее счастливое примирение. Скорее всего, в тех же целях и публикация рассказа была приурочена ко дню рождения Гашека: все было тонко рассчитано.

Как мы видим, литературное произведение включено тут в своего рода игру, является средством и элементом розыгрыша, шутки. Содержание рассказа вторично: оно порождено замыслом веселой проделки, которая сама по себе представляет нечто вроде юмористического произведения, хотя уже не литературного, а разыгранного в жизни. Рассказ только часть этого произведения, охватывающего вместе с тем факты и обстоятельства, оставшиеся за пределами литературного повествования: в рассказе ничего не говорится ни о Ярмиле, ни о ее взаимоотношениях с Гашеком и Славкой, ни о подлинных отношениях Гашека и Славки и т. д. И вместе с тем все это учитывается и используется в разыгранной Гашеком шутке — это ее исходные условия и составные компоненты.

Восприятие рассказа также не ограничено сопереживанием и соразмышлением читателя, последний оказывается еще и наблюдателем розыгрыша. Правда, для этого он должен быть посвящен в упомянутые обстоятельства (к произведениям подобного типа надо давать комментарий, разъясняющий, какие реальные лица имеются в виду и т. п.). Если эти обстоятельства останутся неизвестными читателю, игровой эффект произведения пропадет для него, и рассказ будет восприниматься только в его прямом, непосредственном смысле. Но очень часто весь объем необходимой информации, как мы убедимся дальше, содержится уже в самом тексте произведения.

Конечно, история с «Рассказом о кошке» выглядит сравнительно безобидной шуткой. В других случаях дерзкая игра Гашека приобретала все качества немилосердной сатиры, становилась ее оружием и средством. Современники и знакомые Гашека жили в атмосфере постоянного риска привлечь его внимание и оказаться героями его веселых произведений. Гашек затевал со своими «прототипами» безудержную игру, превращая их в своего рода пленников. Вспомним вновь «Политическую и социальную историю партии умеренного прогресса в рамках закона». Она содержит шаржи на десятки и десятки реальных лиц. Некоторые из будущих героев книги, услышав о замысле нового сочинения и зная, как далеко Гашек может заходить в своих шутках, даже обращались к автору с просьбами не писать о тех или иных вещах, касавшихся их лично. Гашек с неподражаемым озорством рассказал затем в своих юмористических этюдах и об этих их просьбах, использовав и этот материал для комических характеристик.

Он писал в своей «Истории»: «И вот люди, известные в чешском обществе, поняв, что они в руках у меня, сделались, да и само произведение превращается у него в средство такой игры. При этом вовлеченными в игру оказываются реальные лица, которые и фигурируют в произведении под собственными именами. ‹…› Когда же я со всей откровенностью объявил, что самое замечательное в этой книге в том и заключается, что все они будут выведены под своими полными именами и фамилиями, чтобы читатели сразу знали: ага, мол, это такой-то и такой-то, — среди людей, о которых я говорю, начался переполох. Они стали приходить ко мне и просить, чтобы я того-то и того-то о них не писал. Так я узнал и еще кое-что, о чем раньше не подозревал или же успел забыть (пришлось даже кое-что записать). Поэтому я считаю всех их в некотором смысле моими соавторами, за что и приношу им благодарность» (IX, 70–71). Опять-таки произведение включено в своего рода игру.

Далее Гашек переходит к конкретным лицам: «Один из них был как раз Адольф Готвальд (чешский переводчик с западных языков. — С. Н.). Он сам указал мне путеводную нить, которой я должен придерживаться, изображая его особу. Никогда не забуду его слов:

— Пиши обо мне, что тебе вздумается, можешь даже написать, что я выпить люблю, но только, прошу тебя, не приписывай мне каких-нибудь глупых высказываний.

Тем самым он как бы невольно признавался в своей слабости к красноречию, так же, как и Опоченский, который просил: «Знаешь, Гашек, а о той Марженке не надо писать», — и Гаек, страстно и нежно уговаривавший меня не упоминать об Анежке, и Мах, что просил не говорить о тех книгах и зимнем пальто (видимо, заложенном в ломбард. — С. Н.), и Луи Кршикава, который не хотел, чтобы я писал о черном плаще инженера Куна, и инженер Кун, умолявший не трогать трактирщика Перглера, и прочие и прочие, и среди них Дробилек, убеждавший не упоминать Лидушку и даже ту толстую хозяйку винного заведения. И всю эту длинную череду исповедей венчал протестующий и отчаянный вопль Адольфа Готвальда: “Только не приписывай мне каких-нибудь глупых высказываний!”».

Я и впрямь не знаю, как мне поступить с Адольфом Готвальдом. Я действительно не помню, чтобы он сказал какую-нибудь глупость. Сколько ни напрягаю память, не могу припомнить ничего подобного. Дело в том, что Адольф Готвальд своих мыслей вообще никогда не имел и ничего не говорил от собственного имени.

Все, что он произносил, были цитаты из всемирно известных философов ‹…› Смело берусь подтвердить, что из уст Адольфа Готвальда исходили только чужие мысли, которых он имел возможность в великом множестве наглотаться из книг, потому что зарубежная научная и развлекательная литература — это и есть его хлеб как переводчика. Именно цитатами из переводимых книг он и сыплет во время дебатов во всевозможных питейных заведениях, ибо истинная правда и то, что он любит выпить, о чем он и разрешил мне написать. Остается сказать, что же он любит выпить. Смею заверить, что кроме воды и молока не брезгует никаким напитком ‹…›» (IX, 71–72). И в заключение: «И еще два слова, камрад Готвальд. Ты читаешь эти строки и радуешься, что наконец-то я оставил тебя в покое. Но ты жестоко ошибаешься. В одной из глав я еще расскажу, как ты ведешь себя в обществе» (IX, 72).

За блеск остроумия этот юмористический этюд, наверное, заслуживает быть названным эпиграммой в прозе. По внутренней структуре это смеховое драматическое действо-состязание, в котором участвуют две стороны, обе они попеременно активны, хотя одна все время берет верх над другой.

Перед нами веселая игра, своего рода преследование смехом. Один из партнеров все время пытается скрыть свои слабости и увернуться от поражения, но это ему никак не удается благодаря находчивости второго партнера, который играет со своей «жертвой», как кошка с мышкой, демонстрируя абсолютное превосходство.

Гашек перенес в литературное произведение ту атмосферу, тот дух и принцип смеховой игры, разыгрывания, состязания в находчивости, которые чаще всего можно почувствовать и наблюдать где-нибудь в веселой компании. Вынеся такую игру на страницы крупного литературного произведения и включив в нее многих известных чешских деятелей, писатель словно удостоил теперь чести все чешское общество превратиться в такую же компанию, в которой он чувствовал себя непревзойденным магом и королем смеха.

Иногда структура произведения определяется у Гашека не развертыванием последовательных моментов игры, а как бы перебором возможных «одноразовых» юмористических ходов, их вариантов. Так построен рассказ «Перемена фамилии». Он был написан уже после войны, в 1921 году, и явился откликом на официальное сообщение в газетах о том, что секретарю чешского министерства финансов Ярославу Выжралеку земским политическим управлением было разрешено переменить фамилию на Блатенский. Гашек заявил в рассказе, что «нужно серьезно покарать земское политическое управление, чтобы в интересах общественного порядка оно не разрешало менять фамилии людям, которые столь близки министерским креслам и именуются Выжралек, Выжранда, Выжирка, Выжирач и т. д., ибо впечатление от этого такое, как если бы они в чем-то признавались» (XVI, 213). Потом указывается, что в министерстве есть еще два чиновника с подозрительными именами — Лис и Пресс. Затем брошено несколько шпилек в адрес самого Выжралека. Впрочем, все они сводятся к показу того, что замена фамилии только подчеркнула прежнюю. И т. д.

Порой игра с противником выплескивалась за пределы одного выступления в печати, становилась непрерывной. Так, однажды Гашек написал рассказ «Интервью со связанным офицером». Речь шла о реальном происшествии, когда два подростка связали и обобрали в поезде вооруженного офицера. Гашек высмеял в рассказе «храбрость» доблестных вояк. Цензор конфисковал часть рассказа. Тогда Гашек написал сатирический рассказ «Интервью с господином цензором», дав понять уже заглавием, что сделал это в отместку за конфискацию. Цензор был изображен в рассказе в качестве редкостного тупицы, который запрещал даже фразы вроде «размышлял о чем-то», так как размышлять, мол, можно и о государственной измене. Этот обмен выстрелами между Гашеком и цензором был лишь одним из эпизодов в той сатирической войне с цензурой, которую писатель вел непрерывно. Через его творчество тянется целая цепь памфлетов и фельетонов о цензорах: «Сказка о том, как вознаградили цензора» (1908), «Практика конфискаций» (1909), «Добросовестный цензор Свобода» (1911), «Наказуемый смысл слов “однако” и “да”» (август 1911), «Интервью с господином цензором» (декабрь 1911), «Сказка о трагической судьбе одного порядочного министра» (январь 1912). После мировой войны Гашек вернулся к этой теме в рассказе «Разговор с цензором» (адресованном уже цензуре Чехословацкой республики).

Особую пикантность рассказам Гашека придавало то обстоятельство, что нередко он обнажал перед противником и читателем сами приемы, с помощью которых он наносил наиболее чувствительные уколы и одновременно увертывался от соответствующих параграфов закона о печати. Эффектно обыгрывался, в частности, тот факт, что официально цензуры в Австрийской империи не существовало и проводилась якобы «только» так называемая «практика конфискаций». Цензоры официально также не назывались цензорами, их именовали прокурорами. В памфлете «Наказуемый смысл слов “однако” и “да”», имеющем иронический подзаголовок «К истории австрийской свободы печати», Гашек писал: «Известно, и много раз уже подчеркивалось, что в Австрии не существует никакой цензуры. Она была упразднена еще в 1848 году, и если газетные и журнальные материалы конфискуются, то это отнюдь не по вине нашей свободы печати и тем более цензуры. После того, как шестьдесят три года тому назад цензура была упразднена, в Австрии можно писать все что угодно, а если написанное не печатают, то виновата в этом не свобода печати или цензура, а так называемая практика конфискаций. Поскольку же очевидна явная разница между цензурой и конфискацией, а цензоров с упомянутого года в Австрии вообще не существует, то, следовательно, цензоров совершенно свободно можно и оскорблять в печати. Если вы упоминаете о цензорах, то на основании свободы печати никто не имеет права эти упоминания изъять. Вы можете смело заявить, что цензор в Анаме или Банг-Гонге — осел, и единственно в силу того, что он является цензором, вы не оскорбите тем самым государственного режима ни в Анаме, ни в Банг-Гонге. Совсем иное дело говорить о практике конфискаций. Поэтому каждый разумный человек, действительно убежденный в том, что в Австрии существует свобода печати, лучше об этом помолчит» (VIII, 267).

Через полтора месяца сатирическая атака на цензора была возобновлена в «Сказке о трагической судьбе одного порядочного министра». В ней рассказывалось о министре, который оказался настолько порядочным, что понял свою непригодность к исполнению обязанностей министра и добровольно подал королю прошение об отставке. «Сказка» открывалась своего рода мысленным разговором автора с прокурором-цензором. Предвосхищая его реакцию на свое произведение, Гашек как бы заранее ставил заслон его вмешательству и рисовал возможные последствия. Одни доводы автора против такого вмешательства высказаны от его собственного имени, другие — как предполагаемые размышления цензора. Но это не меняет «диалогического» в своей основе повествования. Оно вновь напоминает своеобразную игру, когда участники ловят друг друга: обе стороны поочередно делают своего рода «ходы», как бы отвечая каждый раз на ход противника и стараясь переиграть его. Этот поединок, в котором автор оказывается куда более искусным и ловким, чем его оппонент, и заставляет нас весело смеяться. Вот основные моменты состязания:

1) автор сообщает заглавие: «Сказка о трагической судьбе одного порядочного министра»;

2) предполагаемая реакция прокурора: «Стоит пану прокурору прочесть заглавие сказки, он грозно нахмурится и скажет — слово “порядочный” надо бы вычеркнуть, а то народ подумает, будто на свете есть и непорядочные министры»;

3) ответный ход и угроза автора: «Но если это слово вычеркнуть, жди запроса в парламенте, станут допытываться у министра: разве оскорбительно называть министра порядочным?»;

4) прокурор снова вспоминает (и напоминает) о своей обязанности «защищать австрийских министров»;

5) ответный ход автора (не без издевки над тем, что противник загнан в угол): «Я прекрасно понимаю: случай весьма соблазнительный, но что поделаешь, самое большее, чем может заниматься наш господин прокурор, — это защищать австрийских министров. Между тем действие моего повествования происходит не в Австрии и вообще не в какой-либо известной стране, речь идет о государстве выдуманном, потому я и назвал его сказкой» (VIII, 302).

Гашек облек в форму литературного произведения принцип и поэтику устного «игрового» диалога-состязания, в котором господствует атмосфера поддразнивания и в котором остроумный и насмешливый комик уверенно берет верх над незадачливым противником и на глазах у публики допекает его. Такая игра не просто изображается в произведении Гашека, она составляет основу его структуры и вместе с тем простирается за его пределы. Само произведение, как уже говорилось, становится средством этой игры: ведь сказку предстояло читать реальному цензору, которому и адресованы вступительные пассажи. Нетрудно представить себе, с какими чувствами он знакомился с ними… Но, между прочим, так и не решался запретить сказку или хотя бы ее начало: она вышла без малейших изъятий, цензору пришлось попросту проглотить все сказанное Гашеком. Это было даже больше, чем победа сатирика и поражение цензора: в процессе «игры» автор сумел буквально на глазах у него дополнительно заострить главную крамольную тему. Как раз та мысль, которой, по ироническому предположению Гашека, должен опасаться прокурор («народ подумает, будто на свете есть и непорядочные министры»), оказалась с самого начала акцентированной. Таким образом, перед читателем развертывается своего рода шутейное действо.

Поэтика Гашека рождалась в атмосфере розыгрышей, веселых мистификаций, шумных проделок, озорных выдумок и состязаний в остроумии, которые неотделимы от образа его жизни и той среды, где он вращался, будучи душой непрерывно длящейся «юмориады».

Прежде чем творить за письменным столом, он творил «на людях». Иногда это выражалось непосредственно в рассказывании всевозможных подлинных или вымышленных историй, «кто-то начинает рассказывать один случай, кто-то другой, — вспоминает современник, — Гашек тихо слушает, потягивает из стакана, покуривает дешевую сигару, улыбается, с удовольствием ощущая себя центром внимания, и, когда момент кажется ему подходящим, вставляет несколько слов или короткую фразу, подправляя или дополняя чужое повествование или сдабривая его шуткой. Если он замечал, что его слова нашли отклик, то тщеславно добавлял еще что-нибудь и наконец сам принимался рассказывать, чтобы все лавры достались ему»[638].

Роман о Швейке, прежде чем лег на бумагу, в немалой своей части был сочинен в устном исполнении. Многие его эпизоды были опробованы на слушателях во всевозможных трактирах и пивных. Иван Сук и Франта Сауэр (а у Сауэра Гашек и жил, начиная работу над романом) вспоминали: «Не было главы, не было эпизода, который он предварительно не рассказывал бы — отнюдь не в обществе солидных литераторов и не в кругу своих ревнивых литературных друзей, а в небольших трактирах среди маляров, каменщиков, поденщиков, воров и проституток. И его маленькие глазки быстро перебегали с одного слушателя на другого, всматриваясь, какое впечатление производят его рассказы»[639]. Написанному слову предшествовало слово произнесенное, сыгранное на публике, в среде простонародья и плебса.

Стихия свободного, открытого смеха вообще порождение демократической среды. Количество смеха, если можно так выразиться, неравномерно распределено в обществе и убывает от низов к верхам. Другой чешский писатель-юморист Карел Чапек как-то заметил, что «трое каменщиков по части шуток способны на большее, чем четырнадцать министров ‹…› Господин иногда рассказывает анекдоты, народ разыгрывает их в жизни». Неслучайно, «еще со времени латинской комедии в роли шутника выступал бедняк, пролетарий, человек из народа. Господин может быть только смешон — слуге дано чувство юмора. Уленшпигель — человек из народа. Швейк — рядовой солдат ‹…› Смех в сущности своей демократичен»[640]. Особенно это справедливо по отношению к смеховой игре, непринужденная и вольная стихия которой куда больше пристала неофициальным слоям общества, где она не убита чинопочитанием, социальным регламентом и этикетом отношений. Более того, она по природе своей внутренне враждебна такому регламенту и этикету. Поэтому-то столь дерзко и выглядело неслыханное начинание Гашека, когда он попытался в своей «Политической и социальной истории партии умеренного прогресса в рамках закона» представить в духе озорной игры, под собственными именами десятки и десятки лиц, имевших имя в чешском обществе, и как бы снять тем самым с самого этого общества покров чинной солидности. Создание этой книги и попытка издать ее были одной из вершин той гашековской игры, о которой идет речь.

К числу частых игровых приемов в творчестве Гашека относится также юмористическое или сатирическое отождествление того или иного реального лица с определенным вымышленным комическим персонажем, созданным его фантазией. Вообще сатиру Гашека нередко отличает ее точный адрес. Герои его произведений часто носят имена реальных лиц. Бывает, что писатель попросту рисует сатирические и юмористические портреты тех или иных известных людей, как бы делает своего рода комические зарисовки с натуры. Таковы памфлеты Гашека на известных чешских политических деятелей Крамарка, Клофача, Соукупа, Немца и многих других. В иных случаях изображается вымышленный персонаж, но ему дается имя реально существующего человека, благодаря чему и происходит их сатирическое или юмористическое сближение, уподобление. Не останавливаясь на довоенных сочинениях писателя, перекинем сразу мостик к роману о Швейке. Там этот прием приобрел особенно выразительный вид.

Всем, конечно, памятна фигура провинциального жандармского вахмистра, который принимает Швейка за шпиона и подвергает его «перекрестному допросу» по своей собственной «системе», которая казалась ему верхом криминалистического искусства и умения «утопить» подследственного «в потоке вопросов». Так вот этому вахмистру Гашек приписал имя здравствовавшего тогда известного пражского криминалиста-графолога, связанного с судом и прессой, Фландерки. Возникло насмешливое уподобление.

Существуют воспоминания (изданные даже небольшой книжечкой) некоего Бржетислава Людвика, в которых упоминается, как он знакомился с «Похождениями бравого солдата Швейка». С первых строк роман Гашека, которого Людвик лично знал, так захватил его своим веселым юмором, что он не мог оторваться, и вдруг где-то на 10-й странице наткнулся на упоминания о себе самом. Гашек приписал его имя и фамилию тому самому торговцу скотом, которого «проткнули» во время потасовки на базаре в Будейовицах и у сына которого потом никто не хотел покупать свинину, потому что, мол, тоже, поди, порядочный жулик. И такие случаи в романе далеко не единичны. Прием шуточного «наречения имени», ставший для Гашека тоже некоей игрой, служил средством как веселых подшучиваний, так и сатирических бичеваний.

Иногда писатель одновременно применял оба способа изображения, соединял эпиграмматический портрет конкретного человека с озорным примысливанием поступков, эпизодов, черт характера, которые он приписывал ему, достигая одновременно особой выразительности образа. Рождался причудливый сплав реальности и вымысла, но сохранялись подлинные имена. В «Похождениях бравого солдата Швейка» отчасти таким путем создан, например, образ Индржиха Лукаша (реальный прототип Рудольф Лукаш), капитана Сагнера, кадета Биглера и других героев. О действенности подобной практики может дать представление информация в ужгородской газете «Вперед», опубликованная в 1922 году (№ 40) по просьбе служившего в Ужгороде полковника Рудольфа Сагнера, который приходился однофамильцем Ченеку Сагнеру, изображенному в романе Гашека. В газете сообщалось: «Полковнику Р. Сагнеру осложняло жизнь то, что его принимали за Сагнера, о котором говорится в книге Гашека. Можем заявить, что полковник Сагнер в Будейовицком полку и в Будейовицах никогда не служил»[641]. Однако другой Сагнер не мог сказать этого о себе, так же, как и Лукаш, и Биглер, и т. д.

Как мы видим, у Гашека существует особая категория читателей — конкретные лица, на которых персонально направлены его юмористические и сатирические атаки и которых он разыгрывает или вовлекает в игру-состязание и бичует смехом. В других случаях он рисует сатирические и юмористические их портреты, нередко дополняя реальные черты вымышленными и т. д. Остальные читатели оказываются в положении зрителей такой игры, очевидцами смехового действа, разновидности которого простираются от дружеских шуток и розыгрышей до беспощадного преследования смехом (последнее чаще всего наблюдается в отношении враждебных социально-политических сил).

Стихия розыгрыша. Иногда Гашек начинал разыгрывать не отдельных конкретных лиц, а уже всех читателей. Все они, подобно его Ярмиле и Славке, оказывались объектом розыгрыша, веселой мистификации, шутки. Со временем это породило и совершенно особую систему повествования. Свое начало и этот прием берет, по-видимому, в устных юмористических импровизациях, которыми у Гашека особенно богат период создания пародийной партии умеренного прогресса в рамках закона.

В его выступлениях в печати новое качество становится особенно заметным примерно в это же время — в 1909–1911 годах, в пору редактирования им журнала «Мир животных». Издание было рассчитано на сельских хозяев и любителей всякой живности, державших собак, певчих птиц, черепах и т. п. Печатались научно-популярные сведения о домашних и диких животных, советы по уходу за ними. Хозяин журнала Вацлав Фукс владел небольшой зоофермой и торговал собаками и некоторыми другими животными. В журнале печаталась информация о наличных экземплярах и о ценах на них. Редакторов журнала — Гаека и сменившего его на этом посту Гашека — можно было видеть порой помогающими ухаживать за животными или играющими с ними (память об этом сохранил, в частности, прекрасный рассказ Гашека об обезьянке «Моя приятельница Юльча»).

Этому-то заурядному журналу и суждено было оказаться причастным к истории чешской художественной литературы и к предыстории одного из самых крупных произведений мировой сатиры XX века. В январе 1909 года, когда Гашек начал сотрудничать в журнале, ни ему, ни Фуксу, конечно, не приходило в голову, что со временем появится художественное произведение, из которого о владельце журнала «Мир животных» узнают куда больше читателей, чем их было за все годы существования этого периодического издания. С журналом «Мир животных» во многом и связано происхождение одного из самых оригинальных качеств поэтики Гашека, сообщающего такой неподражаемый колорит многим рассказам и самым крупным его литературным произведениям. Именно в журнале Гашек впервые стал довольно широко прибегать к комической мистификации читателей. Словно соскучившись по развлечениям, он начал понемногу подсовывать подписчикам журнала самим им выдуманных животных, а известным представителям животного царства стал приписывать неслыханные дотоле повадки и свойства. Мистификация еще не носила литературно-художественного характера в собственном и полном смысле слова, но обладала многообещающим потенциалом и в этом отношении. Главное новшество состояло в том, что невольными участниками игры-мистификации оказывались уже не отдельные лица, а вся масса читателей.

Механизм игры сводился к тому, что озорной вымысел искусно вплетался в подлинную научную информацию, и грань между достоверными и вымышленными сведениями стиралась. Расчет, естественно, делался на недостаточную эрудицию читателей. В самом деле, откуда обывателю знать, правда или нет, что в Древнем Риме игольчатую шкуру ежей использовали в качестве сукновальных щеток (XII, 140), что в индийских храмах будто бы содержат священных крокодилов, которых жрецы гладят по голове, а кожу им расписывают масляными красками, нанося на нее рисунки и мудрые надписи-изречения (XII, 119), что на Островах блаженных будто бы живет разновидность прожорливого ящера, нападающего на детей (VII, 209). Едва ли читатели помнили и о том, что Острова блаженных — те самые мифические острова, которые в античных сказаниях изображались как райская земля вечной весны и обиталище душ праведников (Элизиум, Елисейские Поля).

На более простодушных и легковерных были рассчитаны сообщения вроде того, что бегемоты любят ласку и становятся кроткими, когда туземцы дуют им в ноздри (XII, 85), или что жена римского императора Тиберия — Юлия Августа — по странной прихоти любила носить за пазухой яйцо, пока из него не вылуплялся цыпленок (XII, 143), что обезьяны мандрилы (те самые, у которых шерсть ярко-зеленого и красного цвета, словно они разряжены) часто влюбляются в дочерей смотрителей зоопарков (XII, 93). И совсем уж озорной была заметка о волках, в которой Гашек уверял читателей, что в России волки часто создают помехи почтовому сообщению, так как в холодное время года обгрызают с голоду телеграфные столбы, из-за чего «в Кавказской губернии и на Урале» их приходится даже ежегодно заменять. В подобных случаях комическая мистификация как бы приоткрывалась, вымысел почти обнажался…

Бывало, что в мистификациях Гашека под собственными именами упоминались достаточно известные чешские деятели. Так, под фотографией барышни с кошкой в руках (фотография была заимствована из какого-то зарубежного рекламного журнала) был помещен текст, объявлявший, что это дочь широко известного и здравствовавшего тогда чешского писателя Якуба Арбеса с его любимцем-котом. «Наш славный чешский писатель, — рисовал Гашек умильную картину, — так любит своего кота, что нет более верной дружбы, чем эта дружба маэстро с его ангорским, персидским полосатым котом. Прекрасная идиллия открылась бы посетителям его дома, когда на улице сыро и мокро, за окном моросит дождь, тяжелые свинцовые тучи висят над долиной Влтавы, а здесь трещит в камине огонь, и прелестный кот сидит и мурлычет на коленях нашего славного писателя. И наш маэстро Арбес, занятый важной литературной работой, гладит роскошного кота, который жмется к нему так ласково, что маэстро забывает обо всем на свете» (XI, 121). За подписью своего друга художника Лады (будущего знаменитого иллюстратора «Швейка») и без его ведома Гашек поместил в журнале наивные стихи, которые начинались словами «Прыгал пес через овес», а в другой раз приписал Ладе переводы статей с венгерского и даже пермяцкого языка (ни того, ни тем более другого Лада не знал. Коми-пермяцкий язык вообще едва ли кто-нибудь знал тогда в Чехии).

В одном из номеров журнала читателям было сообщено, что редактор «Мира животных» Гаек вместо утренней гимнастики ежедневно проводит сеанс борьбы с тигром: «В атлетических кругах большой интерес вызывает система гимнастики главного редактора нашего журнала Ладислава Гаека, который каждое утро проводит небольшой сеанс борьбы с взрослым бенгальским тигром. Правда, поначалу он чувствовал после такого сеанса известную усталость, но сейчас, когда сеансы практикуются им ежедневно, они уже не утомляют его. Эта гимнастическая система обостряет также мысль, и, как уверяет Ладислав Гаек, он всегда испытывает приятное чувство облегчения, когда тигр уже с плеч долой. Нам не остается ничего иного, как горячо порекомендовать этот новый вид гимнастики всем тем, кто проявляет интерес к физическому воспитанию и крепкой закалке» (XII, 143).

Было помещено и изображение Гаека, борющегося с тигром. На этот раз номер был первоапрельским. Никто, правда, этого не заметил. Одна из пражских газет, перепечатав сообщение о гимнастической системе Гаека, сопроводила его заглавием: «И все же правда ли это?». Сообщая в следующем номере журнала, что предыдущий выпуск был первоапрельским, Гашек не преминул одновременно продолжить розыгрыш, объявив, что атлетический клуб «Прага» успел заказать у Фукса шесть тигров.

Но первоапрельский юмор Гашек культивировал не только в апрельских номерах.

Особую область мифотворчества Гашека составляло сотворение вымышленных животных. «Сезон, когда газеты пишут о встречах с морским змеем, длится всего лишь несколько недель, у меня же в бытность мою редактором “Мира животных” этот сезон стал непрерывным, — писал Гашек позднее. — Годами редакторы этого журнала выколачивали, где удастся, материал о животных, и когда я принял редакцию, я убедился, что не осталось уже ни одного животного, о котором в журнале не писали бы. Таким образом, я вынужден был придумывать новых животных, что требовало от меня и меньших затрат труда, чем писать о животных, давно уже открытых» (VII, 209). Надо сказать, что Гашек знал чувство меры. «Следы невиданных зверей» на «неведомых дорожках» журнала встречались не так часто. Чаще он «усовершенствовал» уже известных человечеству представителей фауны. Среди новых видов прежде всего вспоминают обычно его насекомых: шестикрылую муху (дополнительная пара крыльев понадобилась ей для того, чтобы обмахиваться ими, как веером), а также праблоху, найденную якобы в янтаре и обитавшую в доисторические времена на кротах в Постоенской пещере. Об этой знаменитой пещере, которая находится в Словении, простирается на несколько километров и в гротах которой посетитель чувствует себя словно внутри гигантских раковин, Гашек попутно поведал, что в древние времена она тянулась через всю Венгрию, достигала Чехии и уходила к Балтийскому морю. (Гашек, по всей видимости, побывал в Постоенской пещере во время своего путешествия по Балканам.) Честь открытия праблохи Гашек приписал одному из своих друзей, в связи с чем фигурировало название «блоха инженера Куна». Йозеф Лада уверяет, что на заметку Гашека о праблохе клюнул какой-то зарубежный журнал, перепечатавший это сообщение, и затем отклики (серьезные и иронические) пошли гулять по многим естественно-научным изданиям. Впрочем, возможно, что это уже юмористическое развитие темы, какое часто встречается у Гашека, а на этот раз соблазнило и Ладу.

Но как бы ни были занимательны насекомые, выдуманные Гашеком, они все же ни в какое сравнение не идут с его «волкодлаками». Так называется у чехов волк-вурдалак, волк-оборотень, способный якобы превращаться в человека-вампира. Гашек начал распространять слух о наличии волкодлаков в продаже на ферме Фукса. Нашлись будто бы и покупатели, принимавшие, скорее всего, волкодлаков за экзотическую породу собак.

Но Гашек отнюдь не превратил «Мир животных» в юмористический журнал. Большая часть подозрительных заметок, статей, сообщений публиковалась в безупречно серьезном контексте. Очень часто к тому же информация сопровождалась ссылками на имена ученых, научные учреждения, журналы — нередко, по-видимому, тоже фиктивные. Мистификации и всевозможные комические «сдвиги» были лишь отдельными включениями в массиве основного серьезного материала. И это серьезное окружение как раз повышало доверие к вымыслу, выполняя по отношению к нему ту прикрывающую и маскирующую функцию, которую в конкретных статьях выполняла наукообразность изложения, профессиональная терминология, ссылки на ученые авторитеты и т. д. С другой стороны, как только та или иная мистификация оказывалась угаданной, раскрытой, она подрывала доверие не только к данному конкретному материалу, а и ко всему журналу. Он весь попадал под подозрение, ибо ведь где гарантия, что и любые иные материалы надежны? Читатель оказывался в положении человека, который рискует попасть впросак, как не поверив той или иной экзотической информации (хотя доверия к ней требовал уже сам характер журнала), так и поверив ей.

Игра велась настолько искусно, что во всем своем объеме мистификации Гашека не раскрыты вплоть до наших дней. Авторы работ о нем обычно оперируют лишь неполным набором фактов — отчасти по традиции и по привычке, а отчасти опять-таки из опасения оказаться в числе запоздалых жертв гашековских мистификаций. Так, например, статью журнала об ископаемом хищнике тираннозавре (XII, 121–122) очень легко принять за комическую мистификацию (это, кажется, и случилось с составителями чешского четырехтомника избранных произведений Гашека под названием «Декамерон», 1979, включившими эту статью в свое издание), а между тем такой ящер на самом деле существовал и действительно был самым крупным из всех хищных животных, когда-либо обитавших на земле. Что касается выразительного названия, то художественное воображение, видимо, было тут проявлено не Гашеком, а учеными, которые нарекли так ископаемого ящера, сочтя, по всей видимости, что образец предельной жестокости, к которому можно приравнять повадки самого крупного и кровожадного зверя в истории нашей планеты, должен находиться не иначе как в человеческом мире.

С другой стороны, можно назвать и противоположные примеры, когда за чистую монету до сих пор принимается вымысел. Прошло уже более трех четвертей века с тех пор, как Гашек редактировал журнал «Мир животных», а никто еще ни разу не осмелился предположить, что украинская песня об охоте на волков, напечатанная в журнале, не перевод с оригинала, а собственное сочинение Гашека. Между тем дело обстоит именно так, и Гашек предстает тут в роли вполне достойного последователя чешских поэтов В. Ганки и Й. Линды, создателей знаменитых литературных мистификаций, известных под названием Краледворской и Зеленогорской рукописей (1817, 1818), а также Франтишека Ладислава Челаковского, автора прославленных «Отголосков русских песен» (1829). Гашековская стилизация и размером напоминает былинный стих Челаковского:

Гашек работал в журнале «Мир животных» с января 1909 по май 1913 года, однако работал с полуторагодичным перерывом, вызванным размолвкой с Фуксом, причиной которой стали как раз его художественные вольности. В промежутке он около трех месяцев служил в газете «Ческе слово» (позднее Гаек, женившись на дочери Фукса и став совладельцем журнала, вновь пригласил Гашека работать в «Мир животных»). В газете Гашек получил место редактора-помощника по отделу хроники и происшествий. В его обязанности входило поставлять материал для этой рубрики. Казалось бы, хроникально-документальный газетный жанр не допускал первоапрельского юмора. Однако Гашек и в рамках миниатюрных документальных заметок (в которых вроде бы и повернуться-то негде) находил способы не только подавать разного рода городские происшествия в комическом свете, но и продолжал розыгрыши. «Если за день нет должного числа увечий, попыток покончить с собой и тому подобных событий, — признавался он потом, — то приходится придумывать разные происшествия, которые способны заинтересовать читателя. Это главным образом метеоры, необычные явления на небе, которые невозможно проверить и нельзя установить, действительно ли они были. Помню, я написал такую заметку: “Огромный метеор вспыхнул вчера в северо-западной части неба. Ядро было белой окраски, края фиолетовые, и все это зрелище, продолжавшееся пять минут, сопровождалось гулкими взрывами. Есть предположение, что метеор упал где-то в Баварии» (IX, 207). Заметка вызвала якобы даже отклики «очевидцев», наблюдавших что-то подобное (Гашек на этом основании уточнил потом в газете, что метеоров было не один, а два: один летел с востока на запад, другой с запада на восток). «Благородным желанием сделать более красочным содержание текущей хроники» (IX, 208) вызвано было и сообщение о голом мужчине, который будто бы был замечен в лесах близ Лоучена, из-за чего местные девушки боялись ходить в костел. Гашек задавал вопрос, не возрождается ли чешская средневековая секта адамитов.

Естественно, при такой репортерской практике у Гашека не ощущалось недостатка в материалах. Он даже устроил своего рода «биржу» по продаже происшествий коллегам-журналистам. Правда, цены на его истории (как остроумно заметил Р. Пытлик) несколько снижало прочно установившееся мнение, что часть из них он просто выдумывал.

Комическая мистификация как форма повествования. С некоторых пор комическое разыгрывание читателей все чаще дает себя знать и непосредственно в художественных произведениях Гашека. Сначала, пожалуй, чаще всего он подавал в мистифицированном виде свой собственный образ. Во многих его произведениях, написанных от первого лица (в том числе в «Политической и социальной истории партии умеренного прогресса в рамках закона»), повествователь вообще не отделен от автора, точнее, образы повествователя и автора то сливаются, то лукаво разъединяются (и это тоже напоминает игру). Проще говоря, Гашек часто оперирует подлинными фактами, событиями, происшествиями из своей жизни, не оставляя сомнений, что пишет он о себе, но факты эти соединяются с вымышленными, часто при этом нелестными для автора и призванными, например, эпатировать читателя. Образуется причудливая смесь правды и вымысла, которой читатель волен верить или не верить. Напомним начало рассказа «Как я спас жизнь одному человеку»: «Самым горячим моим желанием издавна было спасти кому-нибудь жизнь ‹…› у меня врожденное корыстолюбие (мой дедушка по матери раз пятнадцать был осужден за лихоимство), а я часто читал в газетах, что в награду за спасение утопающего от муниципалитета вручают пятьдесят крон ‹…› И опять же удовольствие — попасть в газеты. Правда, я попадал в газеты, и весьма часто, но, увы, это нисколько не радует ни моего тестя, ни мою супругу Ярмилу. Однажды обо мне написали в связи с неприятным случаем, когда полицейский по несчастной случайности ударился головой о мою трость. В другой раз обо мне была заметка “Дрался с солдатами”. Насколько помнится, она начиналась довольно многообещающе: “Вчера в пивную “Канонир” заявился…” Заглавия газетных сообщений одно за другим всплывают в моей памяти: “Остановил пароход”, “Приставал к полицейским”, “Выброшен в Турнове” и т. д. и т. д.» (III, 302).

Кроме вполне реального тестя и супруги Ярмилы да стычки Гашека с полицейским, о которой действительно сообщали в газетах, все прочее здесь — чистейший вымысел. И лихоимец-дедушка, и корыстолюбие, и все остальные заметки в газетах попросту выдуманы. Автор наговаривает на себя, приписывая себе грехи, которых никогда не совершал. Но, будучи подключены к заведомо известным фактам его биографии, они тоже как бы приобретают видимость достоверности. В то же время в таких случаях часто делаются «перехлесты», выдающие вымысел и заставляющие читателя почувствовать мистификацию, хотя границы ее остаются дразняще размытыми.

Позднее традиция и поэтика смеховой игры и, в частности, комической мистификации нашли воплощение и получили дальнейшее развитие в главном произведении Гашека — «Похождениях бравого солдата Швейка». Швейк в некотором отношении совершенно особый комический тип, а роман Гашека — особое произведение, в котором не совсем обычная роль отведена и читателю. При чтении этого романа восприятие не ограничивается привычным сопереживанием и соразмышлением. Читатель втянут еще в один увлекательный и непрерывно длящийся процесс: он все время гадает и не может до конца угадать, где кончается наивность героя и начинается притворство, где усердие (и есть ли оно), а где плутовство и глумление под видом усердия.

В самом деле, слабоумен Швейк, как однажды определила медицинская комиссия, или прикидывается таким? Ведь говорит же один из героев романа, что если тебя «хоть раз признали слабоумным, то от этого тебе будет польза уже на всю жизнь» (5, 246). (Поучения на этот счет даже не раз повторяются в романе.)

Вот после обнародования манифеста императора о войне Швейк появляется на центральных улицах Праги в инвалидной коляске, с букетиком новобранца на груди и, потрясая костылями, выкрикивает верноподданнические и воинственные лозунги. Что это — придурковатость и необыкновенная наивность слабоумного или провокация, которую с готовностью подхватывает и поддерживает дерзкими комментариями набежавшая публика?

Швейк услужливо добывает пса для офицера, у которого служит в денщиках, но потом оказывается, что пес украден и принадлежит полковнику, непосредственному начальнику офицера. Более того, после катастрофы, постигшей Лукаша, Швейк признается, что привел собаку, зная, что она краденая, но он, мол, очень уж хотел услужить пану лейтенанту. Глупость это? медвежья услуга? дань плебейскому представлению, что кража собак — вполне естественное дело?

Швейк надевает на себя русскую военную форму, оставленную на берегу озера беглым русским пленным, который решил помыться. И снова читатель гадает, действительно Швейк по простодушию хотел примерить чужое обмундирование или же просто помог русскому переодеться в австрийскую униформу и скрыться? Сам он в русском обмундировании попадает в австрийский плен. И опять-таки, просто это смешное стечение обстоятельств или попытка увильнуть от фронта? И т. д. Придурковат Швейк и влипает в одну историю за другой от избытка непоседливости или намеренно валяет дурака, словно с наслаждением купаясь в бестолковом хаосе, который царит вокруг, и с радостью вносит свою лепту в усугубление сумятицы? Читатель все время занят разгадкой подобных загадок.

В то время как мотивы поведения других героев романа полностью открыты для читателя, образ Швейка строится иначе. Объяснение то и дело остается неполным или подается таким образом, что оно не внушает полного доверия, а, наоборот, вызывает подозрение. Вспомним сцену, когда Швейка обвиняют в остановке поезда с помощью тормозного крана. Эпизод начался разговором Швейка с железнодорожником в вагоне: «Бывал у меня в гостях один знакомый, — начал Швейк, — славный парень по фамилии Гофман. Этот самый Гофман утверждал, что вот эти тормоза в случае тревоги не действуют; короче говоря, если потянуть за рукоятку, ничего не получится. Я такими вещами, правду сказать, никогда не интересовался, но раз уж я сегодня обратил внимание на этот тормоз, то интересно было бы знать, в чем тут суть, а то вдруг понадобится.

Швейк встал и вместе с железнодорожником подошел к тормозу с надписью «В случае опасности».

Железнодорожник счел своим долгом объяснить Швейку устройство всего механизма аварийного аппарата:

— Это он верно сказал, что нужно потянуть за рукоятку, но он соврал, что тормоз не действует. Поезд, безусловно, остановится, так как тормоз через все вагоны соединен с паровозом. Аварийный тормоз должен действовать.

Во время разговора оба держали руки на рукоятке, и поистине остается загадкой, как случилось, что рукоять оттянулась назад и поезд остановился. Оба никак не могли прийти к соглашению, кто, собственно, подал сигнал тревоги. Швейк утверждал, что он не мог этого сделать — дескать, он не уличный мальчишка ‹…›

— Я сам удивляюсь, — добродушно говорил он подоспевшему кондуктору, — почему это поезд вдруг остановился. Ехал, ехал, и вдруг на тебе — стоп! Мне это еще неприятнее, чем вам.

Какой-то солидный господин встал на защиту железнодорожника и утверждал, что сам слышал, как солдат первым начал разговор об аварийных тормозах.

Но Швейк все время повторял, что абсолютно честен и в задержке поезда совершенно не заинтересован, так как едет на фронт (!)».

И завершение разговора: «Ну, ладно, едем дальше, — сказал Швейк. — Хорошего мало, когда поезд опаздывает. Если бы это произошло в мирное время, тогда, пожалуйста, бог с ним, но раз война, то нужно знать, что в каждом поезде едут военные чины: генерал-майоры, обер-лейтенанты, денщики. Каждое такое опоздание — паршивая вещь. Наполеон при Ватерлоо опоздал на пять минут и очутился в нужнике со всей своей славой» (6, 12–13).

В тексте хорошо видно, как автор недоговаривает и уклоняется от прямого упоминания о том, кто действительно нажал рукоятку тормоза. С другой стороны, объяснение Швейка (он не заинтересован в остановке поезда, так как едет на фронт) не столько убеждает, сколько заставляет подозревать насмешку, хотя его и нельзя безапелляционно обвинить в издевке.

Строго говоря, никто так и не сообщит читателю, нажал все-таки Швейк на рукоятку тормоза или не нажал, по глупости или нарочно он вспомнил Ватерлоо, по наивности или с умыслом упомянул о военных чинах, едущих в поезде, и при этом в один ряд с генерал-майорами и обер-лейтенантами поставил денщиков, каким был и он сам. (У читателя эти слова Швейка немедленно вызывают в памяти и предшествующую сцену, разыгравшуюся в поезде. Участниками ее были, кроме Швейка, обер-лейтенант Лукаш и лысый генерал-майор, который, переодетый в штатский костюм, ехал инкогнито в инспекционную поездку и которого Швейк спросил, не является ли он чиновником Пуркрабеком из банка «Славил», а затем начал рассуждать, сколько волос должно быть на голове у нормального человека, вызвав неописуемую ярость генерала.)

Напомним также фрагмент сюжета, когда Швейк, отставший от поезда, получает приказание идти в свой полк в Будейовице пешком: «Спустя полчаса, после того как Швейка напоили черным кофе и дали на дорогу, кроме краюхи хлеба, еще и осьмушку табаку, он вышел темной ночью из Табора, напевая старую солдатскую песню:

Черт его знает, как это случилось, но бравый солдат Швейк, вместо того, чтобы идти на юг, к Будейовицам, шел прямехонько на запад» (6, 25–26). Сказанное автором не только не объясняет, почему Швейк свернул не в ту сторону, но и «уводит» от объяснения. Чуть дальше описывается встреча Швейка со старушкой:

«По дороге из Кветова во Враж, которая ведет все время на запад, со Швейком заговорила старушка, возвращавшаяся из костела домой:

— Добрый день, служивый. Куда путь держите?

— Иду я, матушка, в полк, у Будейовице, на войну эту самую.

— Батюшки, да вы не туда идете, солдатик! — испугалась бабушка. — Вам этак туда ни в жисть не попасть, дорога-то ведет через Враж прямехонько до Клатов.

— Я, полагаю, человек с головой и из Клатов попадет в Будейовице, — почтительно ответил Швейк. — Правда, прогулка не маленькая, особенно для человека, который торопится в свой полк и побаивается, как бы, несмотря на все его старания явиться в срок, у него не вышли неприятности» (6, 27).

В конце концов так и остается без ответа, случайно Швейк перепутал дорогу или у него был умысел дезертировать из армии, а потом он передумал, или же он просто тянул время (его стремление вернуться в полк напоминает бег на месте) и т. д. А обилие дезертиров, которыми кишат все стога сена вокруг, и желание всех встречных помочь Швейку, в котором они тоже признают дезертира, создает еще дополнительный двусмысленный фон.

В романе все время ощущается известная доля двусмысленной недосказанности примерно того типа, что применяется в розыгрышах и шуточных мистификациях. Это и в самом деле что-то вроде непрерывной, дразнящей мистификации читателя, которого Швейк также немножко водит за нос.

Есть в романе Гашека глава «Духовное напутствие». Швейк после переодевания в форму русского солдата сидит под арестом, и ему грозит виселица, а фельдкурат Мартинец, хватив изрядную дозу хмельного, загорается желанием посетить его и обратиться к нему со словами последнего утешения. Швейк встречает священника как нового арестанта, которого посадили к нему в камеру, и с бесцеремонной фамильярностью обрушивает на него целый поток вульгарной болтовни (фельдкурат в конце концов пулей вылетает из камеры в полной уверенности, что имел дело с умалишенным). Но к средствам поэтики относится в данном случае не только то, что есть в тексте, но и то, чего в нем нет. А нет в нем довольно существенной информации. На протяжении всей главы хранится молчание о том, было поведение Швейка вызвано тем, что он на самом деле принял фельдкурата за арестанта, или же только притворялся, что не понял цели его визита и разыграл его. Опять-таки в положении разыгрываемого оказывается и читатель.

Порой поведение Швейка настолько загадочно, что вроде бы даже и концы не сходятся с концами. Иногда оно вне всякого сомнения — хитрая маска. Ярчайший пример — его поединок с чиновником из полицейского управления, которому сообщили, что Швейк, проходя под конвоем мимо толпы, читавшей императорский манифест об объявлении войны, воскликнул: «Да здравствует император Франц Иосиф!» — вызвав всеобщий смех. «Я не мог оставаться в бездействии, — объяснял Швейк, уставя свои добрые глаза на инквизитора. — Я пришел в волнение, увидя, что все читают этот манифест о войне и не проявляют никаких признаков радости. Ни победных кликов, ни «ура»… вообще ничего, господин советник. Словно их это никак не касается (сколько издевательства скрыто в этих сообщениях! — С. Н.). Тут уж я, старый солдат девяносто первого полка, не выдержал и прокричал эти слова. Будь вы на моем месте (т. е. на месте арестованного! — С. Н.), вы, наверное, поступили бы точно так же. Война так война, ничего не поделаешь, — мы должны ее довести до победного конца, должны постоянно провозглашать славу государю императору. Никто меня в этом не разубедит (полицейский комиссар ставится в положение человека, пытающегося разубедить Швейка в его верноподданнических чувствах! — С. Н.).

Прижатый к стене черно-желтый хищник (черно-желтый — официальные цвета Австрийской империи, австрийского флага. — С. Н.) не вынес взгляда невинного агнца Швейка, опустил глаза в свои бумаги и сказал:

— Я вполне понял бы ваше воодушевление, если бы оно было проявлено при других обстоятельствах. Вы сами отлично знаете, что вас вел полицейский и ваш патриотизм мог и даже должен был скорее рассмешить публику, чем произвести на нее серьезное впечатление.

— Идти под конвоем полицейского — это тяжелый момент в жизни каждого человека. Но если человек даже в этот момент не забывает, что ему надлежит делать при объявлении войны, то, думаю, такой человек не так уж плох.

Черно-желтый хищник заворчал и еще раз посмотрел Швейку прямо в глаза. Швейк ответил ему своим невинным, нежным, мягким, скромным и теплым взглядом.

С минуту они пристально смотрели друг на друга.

— Идите к черту, — пробормотало, наконец, чиновничье рыло. — Но если вы еще раз сюда попадете, то я вас вообще ни о чем не буду спрашивать, а прямо отправлю в военный суд на Градчаны. Понятно?

И не успел он договорить, как нежданно-негаданно Швейк подскочил к нему, поцеловал руку и сказал:

— Да вознаградит вас бог! Если вам когда-нибудь понадобится чистокровная собачка, соблаговолите обратиться ко мне. Я торгую собаками» (5, 268–269).

Мы намеренно привели целую сцену. В ней хорошо видно блестяще продемонстрированное Швейком умение выкручиваться, перерастающее одновременно в издевательство, к которому, однако, не придерешься. Очевиден и двусмысленный характер его объяснений. Трудно даже сказать, чего здесь больше — самозащиты или нападения. Трудно сказать, кто больше вынужден обороняться — Швейк или полицейский комиссар.

Однако в других случаях, как справедливо заметил П. Блажичек, Швейк словно сам лезет в петлю[642]. Он, например, охотно ставит подпись о своем согласии с обвинением его в государственной измене. В повести «Бравый солдат Швейк в плену», написанной за несколько лет до романа, из общего контекста понятно, что такое поведение объясняется наивным благодушием слабоумного, искренне верящего, будто его оправдают. Он даже горько плачет от неожиданности, когда его потом приговаривают к восьми годам тюрьмы. В романе Швейк, наоборот, вроде бы уже не питает никаких иллюзий относительно доброты судей. (Едва переступив порог тюремной камеры при полицейском управлении, он заявляет: «Наше дело дрянь…» — а на причитания одного из заключенных о том, что он невиновен, отвечает: «Иисус Христос был тоже невиновен, а его все же распяли» (5, 241).) И тем не менее в романе повторяется та же история с подписанием обвинительного заключения. У читателя даже возникает подозрение: а может быть, Швейк, с блаженным видом подписывая обвинение против себя, как раз и пытался произвести впечатление слабоумного. Ответа читатель не получает, как не получает он его и во многих других случаях. В известных пределах образ Швейка принципиально строится по принципу юмористической загадки. В самом образе запрограммировано, чтобы читатель (а местами даже и исследователь) зачастую не мог ответить на запрос, маска это или не маска. Текст «намеренно держит нас в неуверенности, является ли глупость Швейка притворством или же он на самом деле наивный и простодушный кретин» (Р. Пытлик[643]). «Объединяющее начало всех реакций Швейка заключается не в их однозначности, а как раз наоборот, в их амбивалентности» (3. Матгаузер). Особенность образа Швейка определяется, по мысли Матгаузера, тем, что это своего рода символ, содержащий в себе множество потенциалов, которые, так сказать, только приоткрыты: «Швейк по принципу символа представляет собой не решение, а задачу, предложенную для решения, если воспользоваться характеристикой символа, данной А. Ф. Лосевым[644]»[645]. Добавим, что такое «приглашение к решению», характерное, в принципе, для любого символа, в данном случае дополнительно поддержано и усилено широким использованием поэтики комической мистификации, розыгрыша.

Любой розыгрыш предполагает, что кого-то сознательно вводят в заблуждение, когда, например, истинная версия происходящего или происшедшего заменяется вымышленной, причем присутствует элемент артистической демонстрации искусной игры — этим розыгрыш, пожалуй, и отличается от элементарного обмана. Иногда такая демонстрация припасается на конец розыгрыша, а сначала вымысел и игра маскируются. В других случаях с самого начала допускается или даже поощряется подозрение в мистификации. Разыгрываемого все время держат в неуверенности, шутят с ним или, напротив, говорят (и действуют) вполне серьезно. Для этого попеременно вводится информация, то заставляющая подозревать лукавство, то снова возвращающая к серьезному варианту. Именно этому типу комической мистификации ближе всего повествование в романе Гашека. Речь идет именно о системе и структуре повествования, а не просто об изображении всевозможных подшучиваний, которые тоже часто встречаются в «Швейке». Таковы, например, сцены в арестантском вагоне, где вольноопределяющийся Марек со Швейком разыгрывают конвоирующего их капрала. Марек рассказывает ему о достоинствах единственной австро-венгерской «колонии» — Земле Франца-Иосифа, которая расположена в Ледовитом океане и якобы очень важна для империи, так как позволяет в изобилии вывозить на экспорт лед, хотя большие трудности доставляют его перевалка через Полярный крут, а также нападения эскимосов, использующих для этой цели дрессированных белых медведей. (Тупоголовый капрал долго не может понять, что над ним насмехаются.) Того же типа смешной обман, когда Швейк на железнодорожной станции уверяет поручика Дуба, что пил не коньяк, а ржавую воду из заброшенной колонки. В результате Дуб, решивший проверить правдивость объяснений Швейка, выпивает целый стакан грязной и дурно пахнущей воды. В приведенных примерах розыгрыш служит темой изображения. Однако в романе в духе розыгрыша и комической мистификации часто выдержана сама подача материала, когда сам автор, а через него Швейк как бы разыгрывают читателя.

Повествование в романе Гашека потому и обладает особой прелестью, что напоминает непрерывную, все время длящуюся и наращиваемую юмористическую загадку. Роман пестрит ситуациями, сценами, эпизодами, которые так и остаются не вполне разъясненными. При этом принцип озорной недосказанности, лукавого умолчания о мотивах поведения героя, двусмысленной информации касается в романе только Швейка и не распространяется на других героев. Но зато по отношению к нему он проводится как на уровне узловых сюжетных ситуаций, так и в частностях. Например, почудилось врачам или на самом деле Швейк дразнился и состроил гримасу, когда во время медицинского осмотра его попросили показать язык? Нарочно ли по недомыслию он будит только что уснувшего офицера, чтобы спросить, когда его разбудить?

Один из главных источников комизма в романе — столкновение и интерференция разных систем представлений. Безудержная болтовня Швейка на самые разнообразные темы также носит во многом бурлескный характер, когда в непосредственном соседстве и как бы перемешанными оказываются высокие материи и драки на базаре, официальная политика и быт трактиров и подворотен. Причем опять-таки зачастую неясно, случайно или намеренно такое смешение. Вспомним разговор Швейка с сыщиком об императоре. «Какие оскорбления наносятся государю императору спьяна? — переспрашивает Швейк. — Всякие. Напейтесь, велите сыграть вам австрийский гимн и сами увидите, сколько наговорите. Столько насочиняете о государе императоре, что если бы лишь половина была правда, хватило бы ему позору на всю жизнь. А он, старик, по правде сказать, этого не заслужил. Примите во внимание, сына Рудольфа он потерял во цвете лет, полного сил, жену Елизавету у него проткнули напильником, потом не стало его брата Яна Орта, а брата — мексиканского императора — в какой-то крепости поставили к стенке. А теперь на старости лет у него дядю подстрелили. Нужно железные нервы иметь. И после всего этого какой-нибудь забулдыга вспомнит о нем и начнет поносить. Если теперь что-нибудь разразится, пойду добровольцем и буду служить государю императору до последней капли крови» (5, 235–236). Что это — сочувствие или издевательство? А чуть раньше состоялся такой разговор об убийстве эрцгерцога:

«— Там, говорят, народу было много, сударь.

— Разумеется, пани Мюллерова, — подтвердил Швейк, заканчивая массаж колен. — Если бы вы, например, пожелали убить эрцгерцога или императора, вы бы обязательно с кем-нибудь посоветовались. Ум хорошо — два лучше. Один присоветует одно, другой другое, “и путь открыт к успехам”, как поется в нашем гимне» (5, 227, перевод уточнен. — С. Н.). И дальше: «Для такого дела я бы купил себе браунинг: на вид игрушка, а из него можно в два счета перестрелять двадцать эрцгерцогов, хоть тощих, хоть толстых» (5, 229).

Поведение Швейка предстает в романе увиденным не «изнутри», а «извне», оно изображается в восприятии наблюдателя, который не знает до конца истинных мотивов его поступков, не знает, случайны или преднамеренны его высказывания, нечаянны или сознательны его аналогии, хотя и подозревает все время плутовство. Такого рода повествование все время интригует читателя. Он вовлечен, как уже говорилось, в нескончаемую игру — розыгрыш, в увлекательный процесс разгадывания.

А загадка, как известно, — один из самых эффективных способов поощрения интереса читателя, активизации его мысли и воображения. Неслучайно принцип загадки так типичен для развлекательных или близких им жанров — детективного, приключенческого (повествующего, например, о раскрытии тайн природы) и т. д. Читатель таких произведений жадно ищет ответа, нетерпеливо ждет его, ловит информацию, мысленно сопоставляет и перекомпоновывает ее и т. п. Отгадывание тем более увлекает, если вы имеете дело с комической мистификацией. Тут в процессе поисков истины все время открываются новые и новые комические повороты, а отсутствие однозначного ответа интригует все больше и больше. Но при всем сказанном читателю романа Гашека все время дается почувствовать, что в поступках и разговорах героя, в его поведении на грани усердия и провокации вольная или невольная провокация то и дело перевешивает, а иногда проступает и достаточно откровенно и воспринимается как ловкое издевательство.

Роман «Похождения бравого солдата Швейка», может быть, потому так и увлекает читателя, что помимо собственно литературных способов воздействия в него встроен механизм игры. Процесс чтения как бы соединен с формами общения, которые нередко встречаются в различных видах развлечения, увеселения, отдыха. Первоэлементом такого развлечения в данном случае является игра в отгадывание. Это-то соединение возможностей, свойственных литературе и игре, и порождает особую атмосферу романа, которая прекрасно доносит вместе с тем и стихию насмешливого полускрытого неповиновения масс верхам. Читателю дано самому, непосредственно ощутить эту атмосферу, окунуться в нее.

Швейка часто сравнивают со многими героями мировой литературы и фольклора — с образами умных дураков из народных сказок, с плутоватыми пикаро, с Ходжой Насреддином, Тилем Уленшпигелем, Санчо Пансой, Фальстафом, Фигаро, Сэмом Уэллером, Хлестаковым и т. д. И каждый раз находят нечто общее. Напрашивается, однако, вопрос — а есть ли в этом образе своя неповторимая сердцевина, своя доминанта, как есть она в образах Дон Жуана, Обломова, Тартарена из Тараскона, Бай Ганю, во всех только что перечисленных литературных типах? Ведь не так уж и лестно быть вторым Рабле или вторым Сервантесом. Собственно говоря, второй Сервантес или Рабле и не нужны мировой литературе. Дорого, что Гашек есть Гашек, за что его и полюбили читатели всего мира. В чем же самобытность и незаменимость образа Швейка, новизна и оригинальность поэтики комической эпопеи чешского писателя, которую иногда называют библией юмора? Думается, что часть ответа на этот вопрос заключается как раз в том, что никто до Гашека не воплотил с такой художественной силой стихию комической мистификации и юмористического розыгрыша в качестве одного из главных принципов повествования и семантической структуры в масштабах целой эпопеи.

Своеобразие художественной системы Гашека станет особенно очевидным, если сопоставить «Похождения бравого солдата Швейка» с известными сатирико-юмористическими произведениями мировой литературы. И в «Дон Кихоте» Сервантеса, и в «Женитьбе Фигаро» Бомарше, и в «Пиквикском клубе» Диккенса, и в «Тартарене из Тараскона» Доде, и в «Ревизоре» Гоголя можно обнаружить нечто родственное роману Гашека. В одних случаях эти произведения роднит образ веселого и плутоватого слуги, в других — изображение мистификации и ловкого обмана и т. д. Однако все эти произведения строятся таким образом, что читатель оказывается в роли посвященного наблюдателя: другие действующие лица чего-то не знают о происходящем, а читатель знает все.

Гашек же и само повествование, само изображение происходящего построил таким образом, чтобы и читатель вместе с другими героями романа знал не все и зачастую не мог вообще разгадать до конца, где Швейк наивен, а где плутует. Комическая мистификация направлена здесь и на читателя. Он сам стал объектом комического розыгрыша. Можно пояснить это таким сравнением: Хлестаков тоже (хотя это и совершенно иной тип) в некотором смысле разыгрывает городничего и чиновников, которые принимают его за ревизора. Но зрителю с самого начала известно, что это не ревизор, а в конце пьесы в этом убеждаются и герои комедии. Поэтика, в духе которой создан образ Швейка, требовала бы, чтобы и остальные действующие лица, и зрители на протяжении всей пьесы и даже после того, как опустится занавес, так и оставались не до конца уверенными, ревизор это был или не ревизор, хотя и сильно подозревали бы, что стали свидетелями (а действующие лица и жертвами) ловкого обмана.

В мировой литературе трудно назвать другое произведение, в котором принцип и механизм смеховой игры, розыгрыша, комической мистификации был бы так широко и органично использован в качестве принципа литературного художественного построения, применен на разных уровнях художественной структуры и стал важнейшим принципом поэтики и повествования. Гашек создал не только новый комический тип, но и во многом новую художественно-повествовательную систему.