Тем не менее императрице король Густав обещал одно, а на празднике у генерал-прокурора Александра Николаевича Самойлова, племянника светлейшего Потёмкина и свидетеля венчания своего дядюшки с государыней, заявил, что «по долгу честного человека он обязан объявить… что законы Швеции требуют, чтобы королева исповедовала одну религию с королём».

Король Густав прекрасно знал, кому это говорит, и, видимо, делал это вполне продуманно и намеренно, продолжая зондировать возможность завершить брачные дела по-своему.

Подковерная борьба нарастала, но великая княжна Александра Павловна даже не подозревала о ней. На её глазах в императорском дворе в Петербурге полным ходом шла серьёзная и обстоятельная подготовка к свадьбе. Переговоры же и различного рода согласования продолжались где-то за кулисами на протяжении всей этой подготовки.

Между тем снова, как показалось, дело продвинулось, и, наконец, 2 сентября 1796 года буквально за два месяца до кончины государыни, было получено окончательное согласие короля на сохранение Александрой Павловной православного вероисповедания в браке. 6 сентября императрица Екатерина II благословила свою внучку — великую княжну Александру Павловну на бракосочетание с Густавом.

Подготовка к свадьбе достигла завершающей стадии, торжества планировали необыкновенные и, как всегда, широкомасштабные. Гавриил Романович Державин сочинил «Хор для концерта на помолвку короля шведского с великой княжной Александрой Павловной».

Государыня, весь императорский и, конечно, сама великая княжна ждали 11 сентября — дня помолвки.

Ничто не предвещало драмы. Да, именно драмы, ибо то, что произошло, конечно, было настоящей драмой для юной великой княжны, ещё не испытавшей в жизни крупных неприятностей, разочарований, ещё не перенёсшей незаслуженных обид.

И вот наступило утро 11 сентября 1796 года. Помолвка была назначена в Тронном зале Зимнего дворца. По существовавшим правилам нужно было прежде, чем начать обряд, подписать брачный договор. Подписание обряда императрица поручила генерал-адъютанту Платону Зубову и дипломату графу Аркадию Моркову (Маркову).

Зубов и Морков-Марков прибыли к королю, но тот к ним не вышел. Они пытались выяснить, в чём дело. Но король заперся в своей комнате и никого не принимал. Доложили государыне. Та пришла в ужас, ведь великая княжна Александра Павловна уже была облачена в наряд невесты.

Выслушав доклад Зубова о поведении короля Густава, императрица велела Маркову ещё раз отправиться к нему и потребовать объяснений по поводу уклонения от подписания брачного договора.

На этот раз король принял Маркова. Он как-никак находился в России, в гостях. Принять-то принял, но снова стал юлить. Он рассыпался в любезностях:

«Я торжественно обещаюсь предоставить Её Императорскому Высочеству Великой Княгине Александре Павловне, моей будущей супруге и королеве Швеции, полную свободу совести и отправления религии, в которой она рождена и воспитывалась, и я прошу Ваше Императорское Величество смотреть на это обещание как на акт наиболее обязательный, какой я мог дать».

Однако договор снова подписывать не стал.

Портрет П. А. Зубова. Художник И. Е. Эггинк

А между тем невесте пришлось ждать в брачном наряде более четырёх часов. Можно себе представить её состояние, состояние государыни, затеявшей весь этот акт, превратившийся в балаган.

Любезности любезностями, но вслед за обещанием, данным Маркову, король снова стал выдумывать всякие препятствия и наконец сказался больным.

Великая княжна Александра Павловна разрыдалась, и её долго не могли успокоить. Государыня была оскорблена, мало того, она была обижена за внучку. В конце концов ей стало плохо. Подозревали даже апоплексический удар. Появились даже опасения за жизнь.

И тогда пришлось объявить, что помолвка отменяется по причине болезни… Нет, не императрицы. По причине внезапной болезни шведского короля.

12 сентября 1796 года давали бал по случаю дня рождения супруги великого князя Константина Павловича великой княгини Анны Фёдоровны, урождённой принцессы Юлианны-Генриетты-Ульрики Саксен-Кобург-Заальфельдской.

Король был приглашён на бал, но встретили его на этот раз исключительно сухо и холодно. Он искал глазами Александру Павловну, даже поинтересовался, как её можно увидеть, поговорить с ней. Тогда ему объявили, что она на бал не пришла. Государыня заглянула на бал лишь ненадолго и тоже удалилась.

Король погостил в Петербурге ещё десять дней, какие-то переговоры о браке ещё продолжались, но была очевидна их бессмыслица. Стало ясно одно — на короля оказывается сильное давление, и он не может принять самостоятельного решения.

Отъезд его был назначен на 22 сентября. Государыня пригласила к себе цесаревича Павла Петровича и сказала ему твёрдо:

— Король будет прощаться с вашими сыновьями. Не препятствуйте. Но ваши четыре дочери должны быть все нездоровы простудою!

Попытки короля ещё раз повидать великую княжну Александру Павловну не удались. Цесаревич Павел Петрович был сух и твёрд не только потому, что получил повеление матери. Он и сам не мог простить королю столь хамского поведения и оскорбления великой княжны.

А вскоре — уже 6 ноября — императрица Екатерина Великая покинула сей мир. Говорили, что сентябрьские события, связанные со срывом помолвки, а следовательно, и бракосочетания внучки, сильно подействовали на неё и в какой-то мере привели к ухудшению самочувствия. А она и так ведь была уже нездорова. К примеру, летом она не смогла выстоять полностью обряд крестин только родившегося внука великого князя Николая Павловича (будущего императора Николая I), и её вынуждены были проводить в покои. В тот нелёгкий для неё год она уже не могла без посторонней помощи подняться на второй этаж во дворце.

Императрица неслучайно переживала разрыв столь остро. Причём переживала, конечно, далеко не только по политическим мотивам. Самое главное, что тревожило и огорчало её — состояние внучки, на которую сильно подействовало случившееся. Тут уж, конечно, она и себя винила. Ведь сколько было приложено усилий к тому, чтобы, как говорится, влюбить дочь в этого негодяя шведского короля — уточним, оказавшегося негодяем, хотя, судя по отзывам современников, порядочным человеком его можно было назвать с огромной натяжкой, даже скорее и вовсе нельзя было назвать таковым.

Императрица пыталась успокоить внучку, но и самой было ей очень и очень плохо. Некоторые историки даже полагают, что переживания явились причиной или одной из причин удара, который вскоре свёл в могилу государыню.

Правда, есть все основания полагать, что она всё-таки была отравлена за приверженность русским интересам, за приверженность русскому миру, за то, что, разобравшись в самой сути и задачах масонства, повела непримиримую борьбу разраставшимися в России ложами. Во всяком случае, факт отравления государыни доказывал в своей книге «Русская интеллигенция и масонство от Петра I до наших дней» В. Ф. Иванов, активный участник белого движения, идеолог-пропагандист при правительстве адмирала Колчака, затем бывший министром внутренних дел в дальневосточном правительстве братьев Меркуловых и председателем совета управления ведомствами приамурского временного правительства.

Но это уже другая история.

Что же происходило с королём Густавом, понять было крайне сложно. Ведь, несмотря ни на что, даже после кончины государыни ещё какое-то время протекали переговоры о браке великой княжны Александры Павловны с Густавом. Правда, протекали очень вяло и напоминали демонстрацию. Переговоры вели в основном дипломаты, а продолжались они до тех пор, пока в Петербург не пришло сообщение о бракосочетании шведского короля Густава с принцессой Фредерикой Баденской. К несчастью, она приходилась младшей сестрой супруге цесаревича Александра Павловича, чем сильно подорвала авторитет и положение при дворе ни в чём не повинной Елизаветы Алексеевны, у которой впереди и так было немало испытаний.

Особенно гневалась на неё Мария Фёдоровна, да и Павел Петрович не удерживался от всяческих колкостей.

Понять их можно — на их глазах очень сильно переживала случившееся их родная дочь великая княжна Александра Павловна.

Но для чего же понадобилось искать жениха именно в Швеции? Ответ мы найдём в письме императрицы Екатерины II барону Гримму, отправленном ещё в апреле 1795 года.

«Я могу смело сказать, что трудно найти равную ей (великой княжне Александре Павловне. — А. Ш.) по красоте, талантам и любезности, не говоря уже о приданом, которое для небогатой Швеции само по себе составляет предмет немаловажный. Кроме того, брак этот мог бы упрочить мир на долгие годы».

Настало время установить добрые отношения с северным соседом. Ведь только в XVIII веке Россия воевала со Швецией трижды. С 1700 по 1721 год была наиболее продолжительная война, наименованная Северной. Затем снова грянула уже более короткая война Русско-шведская (1741–1743). И уже в царствование императрицы Екатерины II пришлось снова воевать с 1788 по 1790 год. Три войны в общей сложности продолжались около четверти века.

Ну что ж, брак со шведским королём не состоялся. Нужно было думать о каком-то другом варианте, разумеется, полезном для России — такова участь великих княжон, недаром названная императрицей тяжёлой.

Великая княжна Александра Павловна действительно переживала очень сильно. Конечно, выходить замуж, тем более в другую страну, боязно. Но ведь великих княжон — русских принцесс — воспитывали в соответствующем духе. Это их долг и священная обязанность.

Весьма, конечно, сомнительно, что подобные браки могли упрочить отношения между странами. Порой ведь и сами монархи невластны что-то переменить, ибо западные, да и скандинавские в том числе, монархи никогда полной властью не обладали, о чём вразумительно писал ещё Иоанн Грозный, мягко говоря, критикуя английскую королеву за то, что она не является хозяйкой в своей стране.

Портрет великой княжны Александры Павловны. Художник В. Л. Боровиковский

А всё же как ни крути, монархи своё влияние на события могли оказывать, потому и рассчитывала императрица Екатерина Великая упрочить союз со Швецией с помощью супружества своей внучки со шведским королём.

И вот всё рухнуло. Что же делать?

Александра Павловна неожиданно ушла в творчество. В 1796 году, в свои тринадцать лет, она сделала два перевода французских произведений — «Бодрость и благодеяние одного крестьянина» и «Долг человечества», которые были напечатаны в журнале «Муза» под псевдонимом «А.».