В Википедии перечислено огромное количество должностей великого князя Александра Михайловича и его славных свершений во имя России. Остановимся на наиболее значительных.

Не каждый Романов мог похвастаться такими заслугами. Разве что отец самого Сандро великий князь Михаил Николаевич, военный и государственный деятель генерал-фельдмаршал, сделал немало полезного, в частности, в развитии и совершенствовании русской артиллерии, той победоносной артиллерии, которую Сталин 5 мая 1941 года на торжественном приёме в честь выпускников военных академий назвал «Богом войны».

Военачальник и государственный деятель, председатель Государственного совета в 1881–1905 годах.

Александр Михайлович основал важное и необходимое издание ежегодного справочника «Военные флоты» («Военные флоты и морская справочная книжка на… год»), разработал и представил на утверждение государю весьма дельную программу усиления Российского флота на Тихом океане, в которой предсказывал. В предисловии к программе предупреждал, что уже в 1903–1904 годах, сразу после завершения японской судостроительной программы, Япония непременно нападёт на Россию. Увы, окопавшиеся во властных структурах предатели осудили программы и вынудили Александра Михайловича уйти в отставку. Он же ошибся всего на год. Япония напала на Россию не в 1903, а в 1904 году.

Впрочем, державный брат вскоре вернул его в службу и назначил 31 января 1899 года старшим офицером броненосца береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин». Будучи в этой должности, представил проект нового, более совершенного 5985-тонного броненосца береговой обороны, в вооружении которого предусматривалось шесть скорострельных 203-мм орудий и других артиллерийских систем меньшего калибра. Участвовал и в других важных конкурсных разработках.

С 1901 по 1902 год ему довелось командовать черноморским эскадренным броненосцем «Ростислав». Тогда-то и назвал своего сына, родившегося в 1902 году, Ростиславом.

В 1903 году стал адмиралом. Будучи главноуправляющим Главного управления торгового мореплавания и портов, наладил это важнейшее направление. Вскоре стал членом Комитета министров.

Когда грянула Русско-японская война, государь поручил руководить подготовкой и действиями вспомогательных крейсеров, переоборудованных из пароходов Добровольного флота. Эти крейсера должны были действовать на вражеских коммуникациях. Как и многие члены императорской фамилии, много занимался благотворительностью, даже возглавил Особый комитет по усилению военного флота на добровольные пожертвования.

Вот об этом своём очень важном деле Александр Михайлович рассказал в своих воспоминаниях, и этот его рассказ лучше всего характеризует обстановку при дворе и объясняет, почему Россия терпела в ту войну одно поражение за другим. Сколько было препятствий, сколько давлений на императора. И он, увы, сгибался под этими давлениями.

Но… предоставим слово Сандро, слово, которое и сейчас не может не волновать каждого читателя, кто мыслит себя русским, кто любит Россию и болеет за неё.

Александр Михайлович писал:

«Бесцельно пересказывать вновь эпопею Русско-японской войны. В течение восемнадцати месяцев мы шли от одного поражения к другому. Когда она окончилась и Витте удалось заставить японцев принять довольно сносные условия мира, наши генералы заявили, что, если бы у них было больше времени, они могли бы выиграть войну. Я же полагал, что им нужно было дать двадцать лет для того, чтобы они могли поразмыслить над своей преступной небрежностью. Ни один народ не выигрывал и не мог выиграть войны, борясь с неприятелем, находившимся на расстоянии семи тысяч верст в то время, как внутри страны революция вонзала нож в спину армии.

Моё личное участие в войне 1904–1905 гг. оказалось весьма неудачным. В феврале 1904 г. Государь возложил на меня задачу организовать так называемую крейсерскую войну, имевшую целью следить за контрабандой, которая направлялась в Японию. Получив необходимые данные из нашей контрразведки, я выработал план крейсерской войны, который был утверждён советом министров и который заключался в том, что русская эскадра из легко вооруженных пассажирских судов должна была иметь наблюдение за путями сообщения в Японию. При помощи своих агентов я приобрел в Гамбурге у Гамбург-Американской линии четыре парохода по 12 000 тонн водоизмещения. Эти суда, соединенные с несколькими пароходами Добровольного флота, составляли ядро эскадры для крейсерской войны. Они были снабжены артиллерией крупного калибра и были поставлены под начальство опытных и бравых моряков.

Замаскировав движение избранием направления, казавшегося совершенно невинным, наша флотилия появилась в Красном море как раз вовремя, чтобы захватить армаду из 12 судов, нагруженных огнестрельными припасами и сырьем и направлявшихся в Японию. Добытый таким образом ценный груз возмещал расходы, понесенные на выполнение моего плана. Я надеялся получить Высочайшую благодарность. Однако наш министр иностранных дел бросился в Царское Село с пачкой телеграмм: в Берлине и в Лондоне забили тревогу. Британское Министерство иностранных дел выражало решительный протест, Вильгельм II шёл ещё дальше и отзывался о действиях нашей эскадры как о небывалом акте пиратства, способном вызвать международные осложнения».

Вот так… Западные правители были возмущены тем, что Россия посмела совершить действия, вполне естественные и необходимые в её положении. Эти вопли свидетельствовали о том, что за Японией стояли лютые русофобы всей Европы, что именно они, завидуя русским просторам и русским богатствам, толкнули Японию на войну с Россией.

Далее в воспоминаниях читаем:

«Получив вызов по телефону, я поспешил в Царское Село и застал Никки и министра иностранных дел в полном отчаянии. Дядя Алексей (великий князь Алексей Александрович (1850–1908), четвёртый сын императора Александра III, главный начальник флота и Морского ведомства и председатель Адмиралтейств-совета в 1881–1905 гг. — А. Ш.) и адмирал Авелан (Фёдор Карлович Авелан (1839–1916) в 1903–1905 годах управляющий Морским министерством. — А. Ш.) сидели в креслах тут же с видом напроказивших детей, пойманных за кражей сладкого. В роли дурного мальчика, соблазнившего их на этот поступок, оказался я, и все стремились возложить на меня всю ответственность за происшедшее. Никки, казалось, забыл, что идея крейсерской войны родилась в его присутствии, и он выразил тогда свое полное согласие на ее осуществление. Теперь он требовал объяснений.

— Какие же объяснения? — воскликнул я, искренно удивленный: — С каких пор великая держава должна приносить извинения за то, что контрабанда, адресованная её противнику, не дошла по назначению? Зачем мы послали наши крейсера в Красное море, как не с целью ловить контрабанду? Что это, война или же обмен любезностями между дипломатическими канцеляриями?

— Но разве, Ваше Высочество, не понимаете, — кричал министр иностранных дел, впавший, по-видимому, в окончательное детство. — Мы рискуем тем, что нам будет объявлена война Великобританией и Германией. Разве вы не понимаете, на что намекает Вильгельм в своей ужасной телеграмме?

— Нет, не понимаю. Более того, я сомневаюсь, знает ли сам германский император, что он хотел выразить своей телеграммой. Мне ясно только одно: он по обыкновению ведёт двойную игру. Друг он нам или не друг? Чего же стоят его рассуждения о необходимости единения всех белых пред лицом жёлтой опасности?

— Вы видите, — продолжал кричать министр иностранных дел, — Его Высочество совершенно не отдает себе отчета в серьезности создавшегося положения. Он даже старается оправдать действия своей эскадры.

Своей эскадры — я взглянул на адмирала Авелана и дядю Алексея. Мне казалось, что они будут достаточно мужественны, чтобы опровергнуть этот вздор, но они оба молчали. Таким образом, я оказался в роли зачинщика, а они в роли детей, которых направили на ложный путь.

— Сандро, я принял решение, — сказал твердо Никки. — Ты должен немедленно распорядиться, чтобы твоя эскадра освободила захваченные в Красном море пароходы и в дальнейшем воздержалась от подобных действий».

То есть освободи их поскорее, а то ведь у японцев скоро не хватит боеприпасов, чтобы убивать русских солдат на сопках Маньчжурии и в Порт-Артуре. Поскорее освободи и извинись, пусть спешат, пусть транспортируют смертельный для русских груз японцам!

Возмутительно?! А с какими чувствами воспринял всё это великий князь Александр Михайлович, блестяще исполнивший важнейшее действие, захвативший те боеприпасы, которые ждали убийцы русских мужиков, одетых в солдатские шинели не по своей воле, а именно по воле тех господ, которые теперь находились в кабинете.

Александр Михайлович признался в воспоминаниях:

«Я задыхался от унижения. Я думал об офицерах и команде наших крейсеров, которые так гордились тем, что им удалось совершить, и ожидали поощрения. Предо мною мелькнуло ненавистное лицо Вильгельма, который торжествовал свою победу. А мои бывшие друзья в Токио. Как будет смеяться умный граф Ито!

В обычное время я подал бы в отставку и отказался бы от всех моих должностей, включая начальника Главного управления портов и торгового мореплавания. Но Великий Князь не имел права покидать своего Государя в тяжелое время. Подавив горечь, я подчинился».

Но и это ещё не всё. Оказалось, мало русской крови. Нужно было пролить больше. И снова на государя наседали те, кто хотел хоть чем-то показать свою полезность, кто хотел попробовать — именно попробовать без уверенности в успехе, — а вдруг удастся сорвать чины и ордена и заслужить славу. Ну а не удастся, так и ладно. Её ведь и так нет, а того, что есть, не убудет.

В столице решался вопрос о создании условий новой, баснословной трагедии, решался вопрос о направлении на верную гибель русской эскадры.

«Мое мнение опять понадобилось, — продолжает рассказ Алексей Михайлович. — Начинался новый кошмар. Мы сидели в Царском с Никки, дядей Алексеем и Авеланом и обсуждали новый важный вопрос. Нам предстояло решить, должны ли мы утвердить план адмирала Рожественского, который предлагал отправить наши военные суда на Дальний Восток, на верную гибель?

Сам адмирал не питал каких-либо надежд на победу. Он просто думал о том, что надо чем-нибудь удовлетворить общественное мнение. Наш флот и тысячи человеческих жизней должны были быть принесены в жертву невежественным газетным специалистам по морским вопросам. Эти последние открыли недавно существование некоторых технических морских терминов, вроде боевой коэффициент, морской тоннаж и т. п., и старались ежедневно доказать в газетных столбцах, что японцев можно пустить ко дну соединенными силами наших Тихоокеанской и Балтийской эскадр.

Никки объяснил нам причину нашего совещания и просил нас всех искренно высказать своё мнение по этому вопросу. Дядя Алексей ничего не мог сказать и имел гражданское мужество в этом признаться. Авелан говорил много, но не сказал ничего путного. Его речь была на тему, с одной стороны, нельзя не сознаться, с другой стороны, нельзя не признаться… Рожественский блеснул еще раз основательным знанием биографии Нельсона. Я говорил последним и решил не церемониться. К моему величайшему удивлению, было решено последовать моему совету и наш Балтийский флот на верную гибель в Тихий океан не посылать».

В воспоминаниях Александра Михайловича показано, как решались вопросы военного характера, насколько зыбки были эти решения и насколько оправданы. Он, как уже достаточно опытный военный моряк, прошедший все этапы военно-морской службы, уже адмирал, имел не просто собственное мнение — он имел мнение вполне взвешенное, вполне разумное и, как показало время, единственно правильное. Но кабинетная стратегия часто переигрывала и перебарывала стратегию реальную, основанную на реальной обстановке на театрах военных и военно-морских действий.

И всё же у Александра Михайловича отлегло от сердца. Дома, разговаривая с супругой, он часто затрагивал очень важную и животрепещущую тему — тему заботы о подчинённых, тему сбережения и солдат на сухопутном театре военных действий и матросов на военно-морском, сбережения тех русских ребят, которые готовы отдать жизнь за Отечество, да вот только для того, чтобы принять эту жертву, нужно быть по-настоящему грамотным в военном деле. А шапкозакидательство и действия на авось здесь не годились. Действуй сам, если так хочется, но командир, военачальник, тем более высший руководитель, не имеет права рисковать жизнями людей во имя этого самого авось.

Но ведь как же хочется рискнуть! Как хочется! Александр Михайлович показал этот ничем не оправданный риск, связанный с направления целой эскадры устаревших кораблей, уступающих в вооружении, скорости хода и бронезащите:

«В течение двух недель все было благополучно, но к концу второй недели Никки снова изменил свое мнение. Наш флот должен был всё-таки отправиться на Дальний Восток, и я должен был сопровождать государя в Кронштадт для прощального посещения наших кораблей. По дороге в Кронштадт я снова пробовал высказать свою точку зрения и встретил поддержку в лице весьма опытного флаг-капитана императорской яхты „Штандарт“. Государь начал снова колебаться. В душе он соглашался со мною.

— Дай мне ещё раз поговорить с дядей Алексеем и Авеланом, — сказал он, когда мы переходили на яхту адмирала. — Дай мне поговорить с ними с глазу на глаз. Я не хочу, чтобы твои доводы на меня влияли.

Их заседание длилось несколько часов. Я же, в роли enfant terrible, ожидал их на палубе.

— Ваша взяла, — сказал Авелан, появляясь на палубе. — Мы приняли неизменное решение эскадры на Дальний Восток не посылать».

Снова победа? Не-ет… Праздновать рано. Тем, кто стоял за спиной государя, необходимо было пролить русскую кровь и по возможности опозорить Россию поражением. Ведь на устаревших кораблях, да ещё при бездарном и продажном командующем Рожественским надежды на успех не было никакой. Даже необыкновенное, непревзойдённое мужество русских моряков не смогло спасти положение. Это было ясно всем, но, как вспоминал Александр Михайлович:

«Неизменность решения Никки продолжалась десять дней. Но он все же переменил в третий и в последний раз своё решение. Наши корабли, матросы и офицеры должны были всё-таки быть принесены в жертву на алтарь общественного мнения».

Известие о том, к чему привела перемена решения, пришло в знаковый день:

«14 мая — в девятую годовщину коронации — наш обед был прерван прибытием курьера от Авелана: наш флот был уничтожен японцами в Цусимском проливе, адмирал Рожественский взят в плен. Если бы я был на месте Никки, я бы немедленно отрекся от престола. В цусимском поражении он не мог винить никого, кроме самого себя. Он должен был бы признаться, что у него недоставало решимости отдать себе отчёт во всех неизбежных последствиях этого самого позорного в истории России поражения. Государь ничего не сказал, по своему обыкновению. Только смертельно побледнел и закурил папиросу».

А потом Россия была взорвана революцией 1905–1907 годов. И снова Александр Михайлович пытался воздействовать на обстановку, привлекая к самым решительным и жёстким действиям. Однако всё окончилось умиротворением бунтовщиков и очередным, уже серьёзным отступлением, связанным с созданием разрушающей империю тли — Государственной думы.

Ксения Александровна и Александр Михайлович приняли решение покинуть Россию, тем более дисциплина упала не только в армии, но и на флоте, и Сандро просто не мог терпеть того, что происходило.

Великий князь Александр Михайлович с женой Великой княгиней Ксенией Александровной

Когда стало известно, что матросы одного из крейсеров готовы восстать и взять в заложники Александра Михайловича, государь, узнав об этом, предложил подать в отставку, заявив:

— Правительство не может рисковать выдать члена императорской фамилии в руки революционеров.

Разложенные агитаторами матросы хотели взять в заложники не продажного Рожественского, не других бестолковых и никчёмных военных, а человека, который был плоть от плоти флота.

Александр Михайлович писал по этому поводу:

«Заложник — такова была награда за те двадцать четыре года, которые я посвятил флоту. Я пожертвовал всем — моей молодостью, моим самолюбием, моей энергией — во славу нашего флота. Когда я разговаривал с матросами, я ни разу в жизни не возвышал голоса. Я радел об их пользе пред адмиралами, министрами, Государем! Я дорожил моею популярностью среди флотских команд и гордился тем, что матросы на меня смотрели как на своего отца и друга. И вдруг — заложник!!! (…)

Мне казалось, что я лишусь рассудка. Что мне оставалось делать? Но вдруг мне пришла в голову мысль. Под предлогом болезни сына я мог ухать за границу».

Ксения Александровна хоть и с грустью, поскольку не хотелось расставаться с Россией, но поддержала безоговорочно решение супруга.

В сентябре 1906 года вся большая семья выехала во Францию.