А между тем Всеволожский спешно бежал в Париж. Там, оказавшись в бедственном положении, сменил гнев на милость. Осев в Монте-Карло не без денег супруги, он писал ей: «Милый дорогой друг мой! Благодарю тебя еще раз за деньги, которые ты мне прислала, выручая меня…»

Продолжая выручать супруга, она всё же подала на развод, поскольку ни сил, ни возможностей жить так у неё уже не было.

Вести тяжёлый бракоразводный процесс помогал друг юности Анатолий Федорович Кони. Сохранилось его письмо от 6 октября 1887 года:

«Бриллиант, даже и оправленный в хомут, остаётся всё-таки бриллиантом. Так и вы… И даже в мансарде, со свечкой, вставленной в выдолбленную репу (какова картина?!), в холстинном платье — вы всё-таки остались бы в глазах всех знающих вас тем же — тою же проводницею высоких эстетических наслаждений, так как с вами, где бы вы ни были, поселяется светозарный гений искусства, любимого и понимаемого вами, как редко кем».

Наконец, в конце 1891 года из Синода пришли документы, подтверждающие расторжение брака. Савина открыла их и, как потом написала в мемуарах, «стыдно сказать, как я ни была готова к этому, я все-таки заплакала».

А ведь её драгоценный супруг ещё до развода сожительствовал с другой женщиной, которая ещё не вкусила всех «прелестей» жизни с заядлым игроком и ловеласом.

Мария Гавриловна написала бывшему супругу:

«Вы исказили мою жизнь, осрамили меня на весь мир, сделали хуже нищей, и теперь, когда я приняла вас в свою квартиру, простив по-христиански ваши гнусные поступки, вы осмелились кинуть мне в глаза оскорбления и упреки в том, что я вас разорила. Последнее только смешно, а первое — подло! Вы дошли до последней степени нравственного падения и теперь хватаетесь за новое средство обвинить меня. Стыдитесь, вы Рюрикович, Всеволожский! Так честные люди не поступают. Вы пропадали годами и давали о себе знать только тогда, когда вам нужны были деньги…»

Зимой 1896 года Савина получила сообщение о смерти Никиты Всеволожского и пришла проститься с ним. Но сожительница не позволила проститься. Савина вернулась, чтобы ехать в театр, но вдруг так захотела побыть наедине с самой собой, что отпустила извозчика и пошла пешком.

В тот вечер в репертуаре была пьеса драматурга и романиста Алексея Антиповича Потехина (1829–1908) «Нищие духом».

По сюжету семейная драма. Женщина переживает измену любимого супруга, который безжалостно оставляет её. В тот вечер Савина играла не роль — она играла свою жизнь…

Вероятно, именно тогда она вспомнила о совете Ивана Сергеевича Тургенева и начала работу над своими мемуарами, которые назвала «Горести и скитания».

Несмотря на семейные драмы и удары судьбы, Мария Гавриловна оставалась необыкновенно привлекательной дамой. Актёр, мастер художественного слова и театральный педагог Юрий Михайлович Юрьев (1872–1948), знавший Марию Гавриловну лично, вспоминал о ней: «Это была подлинная петербургская дама, хорошего тона по умению себя держать и по своему шикарному виду — никаких признаков её провинциального прошлого. Одевалась со вкусом, строго и просто. Никаких лишних украшений: два-три кольца, брошка и цепочка через шею от лорнета». И останавливался на бойцовских качествах актрисы: «За кулисами велась борьба, борьба за власть, за влияние. Нужно было быть всегда начеку. Ее выдающийся ум, скорее мужского склада, давал ей возможность хорошо ориентироваться в закулисной жизни. Она знала каждого наизусть, видела всех насквозь, предугадывала их намерения и вовремя нажимала необходимые кнопки сложнейшего театрального механизма, — и всегда выходила победительницей из каждого затруднительного положения, как самый искусный шахматный игрок».

Она обладала обаянием, она очаровывала, и актёр Николай Николаевич Ходотов (1878–1932) отмечал: «О, эти глаза! Их силу, их обаяние всегда будут помнить и те, на ком они останавливались в минуты гнева, и те, кому сияли бесконечной милостью и доброй лаской».

В зените своей славы она могла позволять себе и роскошь. В газетах того времени отмечали, что её туалеты — это «целая Дрезденская галерея».

Савина была необыкновенной женщиной. А. Ф. Кони, тайно влюблённый в неё и долго не признававшийся в этом даже самым близким людям, писал:

«Савина не есть только имя личное; это имя собирательное, представляющее собой соединение лучших традиций, приёмов и преданий с талантом и умом. Вы сами по себе школа. И должны как солдат стоять на бреши, пробитой в искусстве нелепыми представителями театральной дирекции».