Рассветало, когда они вошли в Шелал. К самой кромке воды сумрачно подсунулись скалы. Пуаро пробормотал:

– Quel pays sauvage![134]

Рядом стоял Рейс.

– Ну что же, – сказал он, – мы свое дело сделали. Я распорядился, чтобы Рикетти первым свели на берег. Рад, что мы его взяли. Редкий негодяй! Сколько раз он уходил от нас. Надо приготовить носилки для Дойла, – продолжал он. – Поразительно, как быстро он распался на куски.

– Нисколько. Преступники с подростковой психологией слишком много мнят о себе. Ткните пальцем в мыльный пузырь их самомнения – и все, конец. Они распадаются на куски.

– Заслуживает веревки, – сказал Рейс. – Бесчувственный негодяй. Мне жалко девушку, но ей уже ничем не помочь.

Пуаро покачал головой:

– Говорят, любовь оправдывает все... Это враки! Женщины опасны, когда они любят так, как Жаклин любит Саймона Дойла. Я сказал это себе, когда впервые увидел ее: «Она слишком любит его, эта малышка». И это так.

К ним подошла Корнелия Робсон.

– Сейчас пристанем. – Минуту помолчав, она сказала: – Я была у нее.

– У мадемуазель де Бельфор?

– Да. Ужасно, что ей навязали эту горничную. Кузина Мари, боюсь, на меня очень рассердилась.

Мисс Ван Скайлер как раз тащилась в их сторону. Глазки у нее были злые.

– Корнелия, – заскрипела она, – ты безобразно себя ведешь. Я немедленно отошлю тебя домой.

Корнелия глубоко вздохнула:

– Простите, кузина Мари, но домой я не поеду. Я выхожу замуж.

– Поумнела наконец, – молвила старуха.

Из-за угла вывернулся Фергюсон.

– Что я слышу, Корнелия? – сказал он. – Это неправда.

– Это правда. Я выхожу замуж за доктора Бесснера. Он просил моей руки вчера.

– Знаете, почему вы идете за него? – вскипел Фергюсон. – Потому что он богатый.

– Совсем не поэтому, – возмутилась Корнелия. – Он мне нравится, он добрый и все на свете знает. Меня всегда тянули к себе больные люди, клиники. У нас будет замечательная жизнь.

– Вы хотите сказать, – неверяще спросил Фергюсон, – что предпочтете этого противного старика мне?

– Конечно, предпочту. Вы неосновательный человек. Не представляю, как с вами можно было бы ужиться. И потом, он не старый, ему еще нет пятидесяти.

– У него большой живот, – вклеил Фергюсон.

– А у меня круглые плечи, – парировала Корнелия. – Внешность не имеет никакого значения. Он говорит, что я буду хорошей помощницей, обещает обучить меня лечить неврозы.

Она ушла.

– Вы думаете, она – серьезно? – спросил Фергюсон Пуаро.

– Конечно.

– Этого напыщенного зануду она предпочитает мне?

– Несомненно.

– Девушка не в своем уме, – заключил Фергюсон.

В глазах у Пуаро вспыхнул огонек.

– Оригинальная девушка, – сказал он. – Возможно, вы такую впервые встречаете.

Пароход швартовался к пристани. На борт поднялись полицейские, пассажиров попросили не спешить с высадкой. В сопровождении двух механиков к сходням угрюмо прошел Рикетти.

После задержки не сразу появились носилки. Потом на них вынесли Саймона Дойла и направились к сходням.

Это был уже другой человек – с заискивающим, перепуганным взглядом, без следа мальчишеского наплевательства.

За носилками шла Жаклин де Бельфор, бок о бок с горничной. Если бы не бледность, она выглядела как обычно. Она подошла к носилкам.

– Привет, Саймон, – сказала она.

Он поднял на нее взгляд, и на мгновение на его лице появилось прежнее мальчишеское выражение.

– Я все напортил, – сказал он. – Потерял голову и во всем признался. Прости, Джеки, я тебя подвел.

– Не переживай, Саймон, – улыбнулась она. – Мы сваляли дурака и поплатились за это. Только и всего.

Она отступила, санитары подняли носилки. Жаклин нагнулась подтянуть шнурок на ботинке, поправила резинку чулка и выпрямилась.

Резко хлопнул выстрел. Саймон Дойл дернулся и затих.

Жаклин де Бельфор кивнула, в руке у нее был револьвер. Она послала Пуаро мимолетную улыбку.

К ней рванулся Рейс, но она уже наставила свою красивую игрушку против сердца и нажала курок.

Она мягко осела и свернулась на палубе калачиком.

– Кто, к черту, дал ей этот револьвер?! – кричал Рейс.

Пуаро почувствовал, как его трогают за локоть. Миссис Аллертон тихо сказала:

– Вы – знали?

Он кивнул:

– У нее было два таких револьвера. Я это понял, когда узнал, что при обыске в сумочке Розали Оттерборн нашли револьвер. Жаклин сидела за одним столиком с ними. Поняв, что будет обыск, она подложила револьвер в сумочку Розали. Позже она отправилась к ней в каюту и забрала его, разыграв соревнование на лучшую помаду. Поскольку и сама она, и ее каюта вчера обыскивались, повторять эту процедуру не было необходимости.

– Вы хотели, чтобы она ушла таким образом? – спросила миссис Аллертон.

– Да. Но одна она не уйдет. Поэтому Саймон Дойл умер незаслуженно легкой смертью.

Миссис Аллертон передернула плечами:

– Какой страшной бывает любовь.

– Поэтому в большинстве своем великие любовные истории суть трагедии.

Миссис Аллертон перевела взгляд на облитых солнцем Тима и Розали и с неожиданным чувством сказала:

– Слава богу, что на свете еще бывает счастье!

– Ваша правда, мадам: слава богу.

Скоро пассажиры сошли на берег.

После них с борта «Карнака» вынесли тела Луизы Бурже и миссис Оттерборн.

Последним на берег доставили тело Линнет Дойл, и по всему миру загудели провода, извещая о том, что Линнет Дойл, некогда Линнет Риджвей, знаменитая, прекрасная богачка Линнет Дойл умерла...

Об этом прочтут в своем лондонском клубе сэр Джордж Вод, в Нью-Йорке – Стерндейл Рокфорд, в Швейцарии – Джоанна Саутвуд; об этом посудачат в «Трех коронах» в Малтон-андер-Воде.

А тощий приятель мистера Барнаби скажет:

– Несправедливо, что у нее одной было все.

А мистер Барнаби одернет его:

– Не очень ей это пошло на пользу, сердечной.

Немного еще поговорив о ней, они заспорят о победителе уже близких национальных скачек. Ибо прав был мистер Фергюсон, в эту самую минуту говоривший в Луксоре, что важно не прошлое, а будущее.