– Кто-то похитил этот револьвер, – сказал Рейс, – Жаклин де Бельфор его не трогала. Это был осведомленный человек, он знал, что его преступление припишут ей. Но он не знал, что сиделка сделает ей укол морфия и останется с ней на всю ночь. И еще: ведь кто-то уже пытался убить Линнет Дойл, скатив валун с утеса. И опять Жаклин де Бельфор оказалась ни при чем. Кто же это был?

– Легче сказать, кто им не был, – ответил Пуаро, – мосье Дойл, мадам Аллертон, мосье Тим Аллертон, мадемуазель Ван Скайлер и мадемуазель Бауэрс – они не могли иметь к этому отношения. Я их всех видел.

– Хм, – подытожил Рейс, – загадок от этого не стало меньше. Что вы думаете о мотиве?

– Вот тут я надеюсь на помощь мосье Дойла. Были два-три эпизода...

Открылась дверь, и вошла Жаклин де Бельфор. Бледная как смерть, она нетвердо направилась к ним.

– Это не я, – сказала она голосом перепуганного ребенка. – Не я. Пожалуйста, поверьте мне. Все подумают на меня, но это не я... не я. Это ужасно. Какой ужас, что это случилось. Вечером я чуть не убила Саймона – наверно, я сошла с ума. Но ее я не...

Она упала на стул и разрыдалась.

Пуаро потрепал ее по плечу:

– Ну-ну, мы знаем, что не вы убили мадам Дойл. Это доказано – да, доказано, mon enfant[102]. Это были не вы.

Сжав в кулачки мокрый платок, Джеки резко выпрямилась:

– Кто же тогда?

– Это как раз тот вопрос, – сказал Пуаро, – который мы себе задаем. Не поможете нам, детка?

Джеки затрясла головой:

– Я не знаю... не могу представить... Ничто не приходит в голову. – Она старательно нахмурилась. – Нет, – повторила она, – не представляю, кому нужно, чтобы она умерла, – тут ее голос чуть дрогнул, – кроме меня.

Рейс сказал:

– Простите, я должен отлучиться. – Он спешно вышел из каюты.

Жаклин де Бельфор сидела с опущенной головой и нервно ломала пальцы. Вдруг ее прорвало:

– Смерть – такая гадость. Мне противно думать о ней.

– Да, – сказал Пуаро, – мало приятного сознавать, что кто-то в эту самую минуту радуется удаче своего замысла.

– Не надо, не надо! – вскричала Джеки. – Вы так страшно это говорите.

Пуаро пожал плечами:

– Это так.

Еле слышно Джеки сказала:

– Я... хотела ее смерти... и вот она мертвая... И хуже всего, что я накликала ей такую смерть.

– Да, мадемуазель. Ей прострелили голову.

Опять она сорвалась на крик:

– Значит, я была права в тот вечер – в отеле «У водоската»! Кто-то нас подслушивал!

– А-а. – Пуаро кивнул. – Я ждал, когда вы вспомните. Чтобы мадам Дойл убили именно таким образом, как вы тогда сказали, это чересчур для простого совпадения.

Джеки передернула плечами:

– Кто же мог быть тот мужчина?

Помолчав с минуту, Пуаро каким-то чужим голосом спросил:

– Вы уверены, что это был мужчина, мадемуазель?

Джеки удивленно вскинула на него глаза:

– Конечно. По крайней мере...

– Да, мадемуазель?

Она нахмурилась, припоминающе сощурила глаза.

– Мне казалось, – протянула она, – это был мужчина.

– Но сейчас у вас нет такой уверенности?

– Да, – заторможенно продолжала Джеки, – сейчас я не скажу определенно. Я почему-то решила: мужчина, хотя это была просто тень...

Она замолчала, и Пуаро молчал, и тогда она спросила:

– А вы думаете – женщина? Но какой женщине на этом пароходе могло понадобиться убивать Линнет?

В ответ Пуаро только перекатил голову с одного плеча на другое.

Открылась дверь, и вошел Бесснер.

– Вас не затруднит поговорить с мистером Дойлом, мосье Пуаро? Ему нужно увидеться с вами.

Джеки вскочила со стула. Она схватила Бесснера за руку:

– Как он? Обошлось?

– Естественно, не обошлось, – с упреком в голосе ответил Бесснер. – Задета кость.

– Он не умрет? – вскрикнула Джеки.

– Ach, кто сказал, что умрет? Доберемся до цивилизованного места, сделаем рентген, будем лечить.

– А-а! – Сцепив руки, девушка упала на стул.

Пуаро с доктором вышли на палубу, и там к ним присоединился Рейс. Все трое направились к каюте Бесснера.

Саймон Дойл лежал, подоткнутый подушками, в самодельном лубке покоилась его нога. Мертвенно-бледное лицо было опустошено физическими и добавившимися душевными страданиями. Но всего выразительнее на нем была растерянность – горькая детская растерянность.

Он чуть слышно сказал:

– Входите, пожалуйста. Доктор... сказал мне о Линнет... Не могу поверить. Просто не могу в это поверить.

– Я понимаю. Такой удар, – сказал Рейс.

Саймон, запинаясь, продолжал:

– Понимаете, это не Джеки. Я уверен: не Джеки. Все против нее, я знаю, но это не она. Вчера вечером она немного перебрала, разнервничалась, и я попал ей под горячую руку. Но она неспособна на убийство... хладнокровное убийство...

Пуаро мягко остановил его:

– Не тревожьтесь понапрасну, мосье Дойл. Кто бы ни был убийца, это не мадемуазель де Бельфор.

Саймон недоверчиво взглянул на него:

– Вы правду говорите?

– И поскольку это не мадемуазель де Бельфор, – продолжал Пуаро, – не подскажете ли вы, кто мог им быть?

Саймон затряс головой. Выражение растерянности не сходило с его лица.

– Это безумие, этого не может быть. Кроме Джеки, это никому не было нужно.

– А вы подумайте, мосье Дойл. У нее нет врагов? Никто не держит на нее зла?

С тем же беспомощным выражением Саймон покачал головой:

– Совершенно немыслимая вещь. Допустим – Виндлшем. Она как бы бросила его и вышла замуж за меня, но я не представляю, чтобы такой приличный человек мог пойти на убийство – к тому же он далеко отсюда. Или старина сэр Джордж Вод. У него был зуб на Линнет из-за дома, ему не нравилось, как она все переделала; но он черт-те где – в Лондоне, и, уж во всяком случае, немыслимо из-за этого задумать убийство.

– Послушайте, мосье Дойл. – Пуаро взял серьезный тон. – В первый же день на «Карнаке» я получил сильное впечатление от разговора с вашей супругой. Она была встревожена – напугана. Она сказала – обратите на это внимание, – что все ее ненавидят. Сказала, что боится, не чувствует себя в безопасности, словно вокруг нее одни враги.

– Она очень расстроилась, когда увидела на борту Джеки. И я расстроился, – сказал Саймон.

– Это так, но тем не менее ее слова остаются загадочными. Когда она говорила, что окружена врагами, она, конечно, преувеличивала – и все равно она имела в виду не одного человека.

– Может быть, вы правы, – согласился Саймон. – Кажется, я могу объяснить, что она имела в виду. Ее расстроила какая-то фамилия в списке пассажиров.

– В списке? Какая фамилия?

– Вы знаете, она не сказала. Честно говоря, я не очень вникал. У меня голова была занята Джеки. Помню только, Линнет говорила, что в делах бывают невезучие люди и что неприятно встречать человека, который имеет зуб против твоей семьи. Я не очень хорошо знаю их семейные дела, но, как я понимаю, мать Линнет была дочерью миллионера. Отец был просто богатый человек, а после женитьбы он, естественно, стал спекулировать на бирже – или как там это называется. В результате некоторые люди, само собой, пострадали. Знаете, как это бывает: сегодня – густо, завтра – пусто. И я так понимаю, что на корабле оказался человек, чей отец нарвался на отца Линнет и вылетел в трубу. Я помню, Линнет сказала: «Это ужасно, когда люди заочно ненавидят тебя».

– М-да, – задумчиво сказал Пуаро. – Теперь мне понятны ее слова. Она впервые почувствовала не только преимущество, но и тяготы своего положения богатой наследницы. Вы уверены, мосье Дойл, что она не назвала фамилии этого человека?

Саймон удрученно покачал головой:

– Я действительно слушал вполуха. Я сказал: «Да никому сейчас не интересно, как там было с отцами. Тут своя жизнь несется как угорелая». Что-то в этом роде я сказал.

Бесснер сухо сказал:

– Ach, я могу высказать догадку. Есть такой недовольный человек на борту.

– Вы имеете в виду Фергюсона? – спросил Пуаро.

– Да. Раз-другой он высказывался против миссис Дойл. Я сам слышал.

– Как же во всем этом разобраться? – спросил Саймон.

– Мы с полковником Рейсом должны расспросить всех пассажиров, – ответил Пуаро. – Пока мы всех не выслушаем, строить предположения неразумно. Кроме них имеется горничная. Ее нужно выслушать в первую очередь, и, может быть, лучше всего выслушать ее здесь. Присутствие мосье Дойла может помочь делу.

– Это хорошая мысль, – сказал Саймон.

– Она давно служила у миссис Дойл?

– Всего пару месяцев.

– Только пару месяцев! – воскликнул Пуаро.

– А что, разве...

– У мадам были драгоценности?

– Жемчуг, – сказал Саймон. – Она как-то сказала, что он стоит не то сорок, не то пятьдесят тысяч. – Его передернуло. – Господи, неужели вы думаете, из-за проклятого жемчуга...

– Кража не исключена как мотив преступления, – сказал Пуаро, – хотя это весьма сомнительно... Впрочем, увидим. Давайте пригласим сюда горничную.

Луиза Бурже была та самая живая брюнетка романского типа, которую Пуаро уже отметил.

Сейчас, впрочем, от ее живого вида ничего не осталось – заплаканная, перепуганная. При этом взгляд у нее был с хитрецой, и это не расположило в ее пользу Рейса и Пуаро.

– Вы Луиза Бурже?

– Да, мосье.

– Когда в последний раз вы видели мадам Дойл?

– Вчера вечером, мосье. Я ждала ее в каюте, потом раздела.

– Когда это было?

– Что-то после одиннадцати, мосье. Не могу сказать точно. Я раздела мадам, уложила и ушла.

– Сколько времени все это заняло?

– Десять минут, мосье. Мадам устала. Она велела выключить свет, когда я уходила.

– Что вы делали потом?

– Пошла к себе в каюту, мосье, это на средней палубе.

– Ничего заслуживающего внимания не слышали, не видели?

– Каким образом, мосье?

– Вам лучше знать, мадемуазель, – одернул ее Эркюль Пуаро.

Она бросила на него косой взгляд.

– Но, мосье, меня не было поблизости... Что я могла видеть или слышать? Я была у себя внизу, и даже каюта у меня по другому борту. Ничего я не могла слышать. Вот если бы мне не спалось и я поднялась наверх, тогда я, может, увидела бы, как в каюту мадам входит – или выходит из нее – этот убийца, это чудовище; а так...

Она моляще протянула к Саймону руки.

– Мосье, заступитесь – что же это такое?! Что мне еще сказать?

– Дорогуша, – оборвал ее Саймон, – не валяйте дурака. Никто и не думает, что вы видели или слышали что-то. Вам ничто не грозит. Я позабочусь о вас. Никто вас ни в чем не обвиняет.

Луиза обронила:

– Мосье очень добр, – и скромно потупила глаза.

– То есть, мы так понимаем, что вы ничего не видели и не слышали, – нетерпеливо сказал Рейс.

– Я это и сказала, мосье.

– И вы не знаете никого, кто испытывал неприязнь к вашей госпоже?

К общему удивлению, Луиза энергично закивала головой:

– О да, это я знаю. На этот вопрос я решительно отвечу «да».

Пуаро сказал:

– Вы имеете в виду мадемуазель де Бельфор?

– Ее – конечно, но я говорю не про нее. На пароходе есть еще один человек, который не любил мадам, злился за то, что она навредила ему.

– Господи! – воскликнул Саймон. – Что все это значит?

Так же утвердительно и с тою же энергией кивая головой, Луиза продолжала:

– Да, да, да – это именно так! Это касается прежней горничной мадам, моей предшественницы. Один мужчина – он механик на этом пароходе – хотел жениться на ней. И моя предшественница, ее зовут Мари, была не против. А мадам Дойл навела справки и выяснила, что этот Флитвуд уже женат – у него жена цветная, отсюда. Она потом вернулась к своим, но он-то считался женатым – понимаете? И мадам рассказала все это Мари, Мари расстроилась и запретила Флитвуду показываться ей не глаза. Так этот Флитвуд – он пришел в ярость, и, когда выяснилось, что мадам Дойл и мадемуазель Линнет Риджвей это одно лицо, он прямо сказал мне, что готов ее убить. Он сказал, что своим вмешательством она поломала ему жизнь.

Луиза победно замолчала.

– Интересно, – обронил Рейс.

Пуаро повернулся к Саймону:

– Вы что-нибудь знали об этом?

– Ничего, – чистосердечно ответил Саймон. – Вряд ли даже Линнет подозревала, что этот человек на пароходе. Она, скорее всего, забыла этот эпизод.

Он обернулся в сторону горничной.

– Вы что-нибудь говорили об этом миссис Дойл?

– Нет, мосье, конечно, не говорила.

Пуаро спросил:

– Вы что-нибудь знаете о жемчуге вашей госпожи?

– Ее ожерелье? – Луиза округлила глаза. – Оно было на ней вчера вечером.

– Вы видели его, когда она ложилась спать?

– Да, мосье.

– Куда она его положила?

– На столик у постели – как всегда.

– Там вы и видели его в последний раз?

– Да, сэр.

– Видели вы его сегодня утром?

Ее лицо приняло испуганное выражение.

– Mon Dieu! Я даже не поглядела. Я сразу подошла к постели, увидела мадам; потом я закричала, выбежала за дверь и упала в обморок.

Эркюль Пуаро кивнул головой:

– Вы не поглядели. А я приметливый. На том столике рядом с постелью сегодня утром не было жемчуга.