На следующий день вечером Корнелия Робсон стояла в храме в Абу-Симбеле. Вечер был душный, тихий. «Карнак» вторично бросил якорь в Абу-Симбеле, чтобы желающие могли посмотреть храм при искусственном освещении. Новое впечатление разительно отличалось от прежнего, и Корнелия поделилась своим изумлением с мистером Фергюсоном, стоявшим рядом.
– Ведь гораздо лучше все видно! – воскликнула она. – Эти неприятельские солдаты, которых обезглавливает царь, – они как вылеплены. И какая оригинальная крепость, я впервые такую вижу. Жаль, нет доктора Бесснера, он бы все объяснил.
– Не представляю, как вы терпите этого старого болвана, – сумрачно объявил Фергюсон.
– Что вы, он добрейший человек!
– Воображала и зануда.
– Мне кажется, вам не пристало так говорить.
Собеседник грубо схватил ее за руку. Они вышли из храма, светила луна.
– Чем вас держит это старичье – один донимает скукой, другая брюзжанием?
– Не смейте, мистер Фергюсон.
– Неужели у вас совсем нет характера? Вы что, хуже нее?
– Конечно, хуже! – с полнейшей убежденностью сказала Корнелия.
– У вас нет ее денег – вы это имеете в виду?
– Отнюдь нет. Кузина Мари очень интеллигентная и...
– Интеллигентная! – Собеседник отпустил ее руку так же неожиданно, как прежде схватил. – Меня тошнит от этого слова.
Корнелия подняла на него встревоженные глаза.
– Ей не нравится, когда вы говорите со мной, правда? – спросил молодой человек.
Корнелия покраснела и смешалась.
– А почему? Да потому что я, как она считает, ей не ровня. Тьфу! Неужели это вас не бесит?
Корнелия, запинаясь, проговорила:
– Зря вы так переживаете это.
– Неужели вы не сознаете – американка! – что люди рождены свободными и равными.
– Это не так, – взвешенно и убежденно сказала Корнелия.
– Милочка, это записано в вашей конституции.
– Кузина Мари не считает политиков джентльменами, – сказала Корнелия. – Конечно, люди не равны. С какой стати? Я знаю, что выгляжу простушкой, я ужасно мучилась из-за этого, но сейчас я это преодолела. Хорошо бы родиться стройной и прекрасной, как миссис Дойл, но так не вышло, значит, я думаю, нечего и расстраиваться.
– Миссис Дойл! – с величайшим презрением воскликнул Фергюсон. – Таких надо расстреливать в назидание другим.
Корнелия испуганно взглянула на него.
– Вы что-нибудь не то съели, – сказала она по-доброму. – У меня есть какой-то особенный пепсин, кузина Мари принимала его однажды. Хотите попробовать?
– Вы невозможны, – сказал мистер Фергюсон.
Он развернулся и зашагал прочь. Корнелия побрела дальше к пароходу. Она уже была на сходнях, когда он нагнал ее и снова схватил за руку.
– Вы тут самый замечательный человек, – сказал он. – Пожалуйста, не забывайте об этом.
Зардевшись от удовольствия, Корнелия отправилась в салон. Мисс Ван Скайлер беседовала там с доктором Бесснером, вела приличный ее положению разговор о его пациентах королевской крови.
Корнелия повинилась:
– Надеюсь, я не очень долго отсутствовала, кузина Мари?
Взглянув на часы, старуха бранчливо заметила:
– Ты не очень торопилась, моя дорогая. Куда делась моя бархатная накидка?
Корнелия огляделась кругом:
– Я посмотрю – может, она в каюте, кузина Мари?
– Не может ее там быть! Она была здесь после ужина, и я никуда не выходила. Она была вон на том стуле.
Корнелия бестолково потыкалась туда-сюда.
– Нигде не вижу, кузина Мари.
– Чушь, – сказала мисс Ван Скайлер. – Ищи. – Такая команда годится разве что для собаки, и с той же прытью Корнелия повиновалась. Сидевший за столиком неподалеку молчаливый мистер Фанторп поднялся и стал ей помогать. Накидка как сквозь землю провалилась.
День выдался такой знойный и душный, что, вернувшись с берега, большинство пассажиров разошлись по каютам. За угловым столиком играли в бридж супруги Дойл и Пеннингтон с Рейсом. Еще в салоне был Эркюль Пуаро, безбожно зевавший за столиком у двери.
Царственно следуя почивать, в сопровождении Корнелии и мисс Бауэрс, мисс Ван Скайлер остановилась у его стула.
Он учтиво встал, давя чудовищной силы зевоту.
Мисс Ван Скайлер сказала:
– Я только сейчас осознала, кто вы такой, мосье Пуаро. С вашего позволения, я слышала о вас от моего старого друга, Руфуса Ван Алдина. При случае поведайте мне, как вы раскрывали преступления.
В сонных глазах Пуаро зажглась искорка, и он преувеличенно вежливо склонил голову. Милостиво кивнув в ответ, мисс Ван Скайлер вышла.
Пуаро откровенно зевнул. Его клонило в сон, мысли путались, слипались глаза. Он взглянул на сосредоточенных игроков, перевел взгляд на Фанторпа, углубившегося в книгу. Больше в салоне никого не было.
Пуаро толкнул дверь и вышел на палубу. Там его едва не сбила с ног спешившая навстречу Жаклин де Бельфор.
– Простите, мадемуазель.
– Какой у вас сонный вид, мосье Пуаро, – сказала она.
Он не стал отрицать.
– Mais oui[93] – мне до смерти хочется спать. У меня слипаются глаза. Какой душный, тяжкий был день.
– Да. – Казалось, она обдумывает его слова. – В такой день что-нибудь – крах! – ломается. Кто-то не выдерживает.
У нее тихий, напитанный чувством голос. Смотрит в сторону, на песчаный берег. Пальцы туго сжаты в кулачки...
Она расслабилась и обронила:
– Спокойной ночи, мосье Пуаро.
– Спокойной ночи, мадемуазель.
На секунду-другую их взгляды встретились. Припоминая на следующий день их встречу, он осознал, что в ее глазах стыла мольба. И он еще вспомнит об этом...
Пуаро пошел к себе в каюту, а Жаклин направилась в салон.
Исполнив все просьбы и прихоти мисс Ван Скайлер, Корнелия с вязаньем вернулась в салон. У нее не было ни малейшего желания спать – напротив, она чувствовала свежесть и легкое волнение.
Те четверо еще играли в бридж. Молчаливый Фанторп читал книгу в кресле. Корнелия тоже села и выложила на колени вязанье.
Распахнулась дверь, и в салон ступила Жаклин де Бельфор. Откинув голову, она помедлила на пороге, потом дернула шнурок звонка, прошла к Корнелии и села рядом.
– Были на берегу? – спросила она.
– Была. В лунном свете это просто сказка.
Жаклин кивнула:
– Да, прелестная ночь... на радость молодоженам.
Она посмотрела на игравших, задержав взгляд на Линнет Дойл.
На звонок явился мальчик. Жаклин заказала двойной джин. Когда она делала заказ, Саймон Дойл стрельнул в ее сторону глазами и чуть заметно нахмурился.
Жена напомнила ему:
– Саймон, мы ждем, когда ты объявишь.
Жаклин что-то напевала про себя. Когда принесли спиртное, она подняла стакан и со словами: «За то, чтобы рука не дрогнула» – выпила и заказала еще.
Снова Саймон через всю комнату посмотрел на нее. Он невнимательно объявил козыри, и его партнер, Пеннингтон, призвал его к порядку.
В мурлыканье Жаклин можно было разобрать слова: «Он любил ее – и погубил ее...»
– Прошу прощения, – сказал Саймон Пеннингтону. – Идиотизм, что я не пошел в масть. Теперь у них роббер.
Линнет поднялась из-за стола:
– Я уже носом клюю. Пора идти спать.
– Да, пора на боковую, – сказал полковник Рейс.
– Мне тоже, – поддержал Пеннингтон.
– Ты идешь, Саймон?
Дойл протянул:
– Чуть погодя. Может, я пропущу стаканчик на ночь.
Линнет кивнула и вышла. За ней последовал Рейс. Пеннингтон, допив свой стакан, ушел замыкающим. Корнелия стала собирать свое вязанье.
– Не уходите, мисс Робсон, – сказала Жаклин. – Пожалуйста. Мне хочется пополуночничать. Не бросайте меня одну.
Корнелия снова села.
– Девушки должны держаться друг друга, – сказала Жаклин.
Она откинула голову и захохотала – пронзительно и невесело.
Принесли ужин.
– Давайте что-нибудь вам закажу, – сказала Жаклин.
– Нет-нет, большое спасибо, – ответила Корнелия.
Жаклин откинулась на спинку стула, качнув его.
Теперь она уже внятно напевала:
– «Он любил ее – и погубил ее...»
Мистер Фанторп перевернул страницу «Европы изнутри».
Саймон Дойл взял в руки журнал.
– Право, мне пора ложиться, – сказала Корнелия. – Уже очень поздно.
– Вы не пойдете спать, – объявила Жаклин. – Я запрещаю. Расскажите о себе – все-все.
– Право, не знаю... Мне особенно нечего рассказывать, – промямлила Корнелия. – Жила дома, почти никуда не выбиралась. Сейчас я впервые в Европе. Я упиваюсь тут буквально каждой минутой.
Жаклин рассмеялась:
– Да вы просто счастливица! Как бы я хотела быть на вашем месте.
– Правда? То есть... я, конечно...
Корнелия забеспокоилась. Мисс де Бельфор явно выпила лишнее. Особого открытия тут не было для Корнелии: за время «сухого закона» она перевидала множество пьяных сцен – и однако... Жаклин де Бельфор обращалась к ней, глядела на нее, и, однако, у Корнелии было такое чувство, словно та каким-то косвенным образом говорила с кем-то еще.
Но кроме них в комнате было только двое – мистер Фанторп и мистер Дойл. Мистер Фанторп с головой ушел в книгу, а мистер Дойл... какая-то настороженность сохранялась на его лице...
Жаклин повторила:
– Расскажите о себе все.
Что и постаралась сделать привыкшая слушаться Корнелия. Про свое житье-бытье она рассказывала канительно, с ненужными подробностями. Роль рассказчицы была ей внове. Обычно она только слушала. А тут мисс де Бельфор пожелала ее выслушать. Когда Корнелия, выговорившись, запнулась, та поторопила:
– Продолжайте. Говорите еще.
И Корнелия продолжала («Конечно, у мамы очень хрупкое здоровье – бывают дни, когда она ничего не ест, кроме овсянки...»), с горечью чувствуя, как скучны ее излияния и все же, польщенная тем, что ее слушают, даже вроде бы с интересом. Впрочем, так ли это? Не прислушивается ли ее слушательница... Нет, не вслушивается ли она во что-то еще? Да, она смотрит на Корнелию, но, может, в комнате есть кто-то еще...
– У нас очень хорошие курсы по искусству, прошлой зимой я слушала лекции по...
(Сколько сейчас времени? Наверняка очень поздно. А она все говорит, и говорит. Хоть бы случилось что-нибудь...)
И, словно вняв ее желанию, это «что-то» и случилось. Только тогда это не осозналось как что-то особенное.
Повернувшись к Саймону Дойлу, Жаклин заговорила с ним:
– Позвони, Саймон. Мне хочется еще джина.
Саймон Дойл оторвался от журнала и ровным голосом сказал:
– Стюарды легли. Время уже ночь.
– Говорю тебе, мне хочется.
– Ты уже достаточно выпила, Джеки, – сказал Саймон.
Она всем корпусом крутанулась в его сторону:
– А тебе какое дело?
Он пожал плечами:
– Никакого.
С минуту она молча смотрела на него. Потом сказала:
– Что случилось, Саймон? Ты боишься?
Саймон промолчал. Он снова с деланным интересом взял в руки журнал.
Корнелия пробормотала:
– Боже, как я задержалась... мне нужно...
Она затеребила свое вязанье, уронила наперсток...
– Не уходите спать, – сказала Жаклин. – Мне тут нужна женская поддержка. – Она снова рассмеялась. – А вы знаете, чего этот Саймон боится? Он боится, что я могу рассказать вам историю своей жизни.
– Э-э... м-м... – мямлила Корнелия.
А Жаклин ясным голосом сказала:
– Понимаете, в свое время мы были помолвлены.
– Правда?
Корнелию раздирали противоречивые чувства. Ей было крайне неловко, и в то же время она была приятно возбуждена. В каком мрачном свете представал Саймон Дойл!
– Да, это очень грустная история, – сказала Жаклин; в ее негромко звучавший мягкий голос вкрались поддразнивающие нотки. – Неважно он со мной обошелся, правда, Саймон?
– Иди спать, Джеки, – отрезал Саймон Дойл. – Ты пьяная.
– Если ты стесняешься меня, дорогой, уходи сам.
Саймон Дойл поднял на нее глаза. Рука с журналом подрагивала, но голос прозвучал жестко.
– Никуда я не пойду, – сказал он.
– Мне в самом деле... уже так поздно... – снова принялась канючить Корнелия.
– Никуда вы не пойдете, – сказала Жаклин. Она потянулась к ней и удержала девушку на стуле. – Оставайтесь и слушайте, что я скажу.
– Джеки! – взорвался Саймон. – Не позорься. Иди спать, ради Христа.
Жаклин так и взвилась на стуле. Прорвавшись, свистящим потоком заструились слова:
– Ты боишься, что я устрою сцену, да? Поэтому ты так по-английски держишься – такой ты сдержанный! Ты хочешь, чтобы я себя прилично вела, да? А мне плевать, прилично я себя веду или нет. Убирайся отсюда – и поживее, потому что я хочу выговориться.
Джим Фанторп аккуратно закрыл книгу, зевнул, бросил взгляд на часы, встал и неторопливо вышел. Очень английское – и абсолютно неубедительное поведение.
Снова повернувшись к нему, Жаклин уставила на Саймона яростно сверкающие глаза.
– Ты дурак, – заговорила она заплетающимся языком, – если думаешь, что я оставлю тебя в покое после такого обращения со мной.
Саймон Дойл открыл и закрыл рот. Он сидел, сохраняя выдержку, словно надеясь на то, что ее вспышка погаснет сама собой, если он не подольет масла в огонь, промолчит.
Речь Жаклин стала совсем нечленораздельной. Непривычная к столь откровенным излияниям чувств, Корнелия сидела обмерев.
– Я тебе говорила, – продолжала Жаклин, – что скорее убью тебя, чем отдам другой женщине... Думаешь, это были пустые слова? Ошибаешься. Я выжидала. Ты – мой. Слышишь? Мой собственный...
Саймон по-прежнему отмалчивался. Подавшись вперед, Жаклин шарила у себя в юбке.
– Я говорила, что убью тебя, значит, убью... – Она вздернула руку, что-то блеснуло, сверкнуло в ней. – Я застрелю тебя как собаку, ты умрешь собачьей смертью...
Тут только Саймон пробудился. Он вскочил на ноги, и в ту же минуту она спустила курок.
Саймон переломился и рухнул на стул. Вскрикнув, Корнелия выбежала за дверь. На палубе, держась за поручень, стоял Джим Фанторп. Она позвала:
– Мистер Фанторп!
Тот уже бежал к ней, не помня себя, она схватила его за руку.
– Она застрелила его, застрелила!
Саймон Дойл лежал, перевесившись, на стуле. Жаклин стояла, обеспамятев. Ее колотило, выкатившимися от ужаса глазами она смотрела, как на брючине, под коленом, где Саймон прижимал носовой платок, набухало алое пятно.
Запинаясь, она повторяла:
– Я не хотела... Господи, я же не хотела...
Из дрожащих пальцев выпал, стукнув об пол, револьвер. Она отшвырнула его ногой. Револьвер скользнул под диван.
Саймон еле слышно сказал:
– Фанторп, заклинаю – там уже кто-то идет... Скажите, что все обошлось, что это случайность – что угодно. Нельзя, чтобы это получило огласку.
Фанторп понимающе кивнул. Он обернулся к двери, в которую уже просунул голову перепуганный нубиец.
– Все в порядке, – сказал он. – Мы шутим.
Опаска и озадаченность на темном лице изгладились, белозубо сверкнула широкая ухмылка. Мальчик кивнул и пропал.
– Тут уладили, – сказал Фанторп. – Не думаю, чтобы кто-нибудь еще слышал. Это было не громче хлопнувшей пробки. Теперь вот что...
Но теперь, пугая его, Жаклин разразилась истерикой:
– Господи, я хочу умереть... Я убью себя. Мне лучше умереть. Что же я наделала... что я наделала...
К ней поспешила Корнелия:
– Тише, дорогая, тише.
Подняв искаженное болью, взмокшее лицо, Саймон твердо сказал:
– Уведите ее отсюда. Ради бога, уведите! Отведите ее в каюту, Фанторп. Мисс Робсон, пожалуйста, приведите к ней вашу сиделку. – Он с мольбой глядел на них обоих. – Не оставляйте ее, пока не убедитесь, что сиделка смотрит за ней и она в безопасности. Потом поднимайте старину Бесснера и ведите сюда. И не дай бог, если что-нибудь узнает моя жена.
Джим Фанторп понятливо кивнул. В крайних обстоятельствах молодой человек проявил выдержку и расторопность.
Взяв Жаклин под руки, они с Корнелией вывели ее, рыдающую и отбивающуюся, из салона и довели до каюты. Тут с ней стало совсем трудно справиться. Она вырывалась, все безутешнее рыдала:
– Утоплюсь... утоплюсь... Какая мне теперь жизнь... Ах, Саймон... Саймон...
Фанторп сказал Корнелии:
– Ступайте-ка за мисс Бауэрс. Я пока побуду с ней.
Кивнув, Корнелия убежала.
Тут же Жаклин вцепилась в Фанторпа:
– Нога! У него идет кровь... Он умрет от потери крови. Мне надо к нему... Ах, Саймон, Саймон... Как же я могла?
Снова она сорвалась в крик. Фанторп твердым голосом сказал:
– Спокойно. Спокойно. С ним все обойдется.
Она стала вырываться:
– Пустите! Я брошусь в воду... Дайте мне убить себя!
Держа ее за плечи, Фанторп усадил ее на постель.
– Вы должны остаться здесь. Не шумите. Возьмите себя в руки. Говорю вам, все будет хорошо.
Утешало, что безумица как-то совладала с собой, но вздохнул он с облегчением лишь тогда, когда портьеры раздвинулись и в сопровождении Корнелии вошла знающая свое дело мисс Бауэрс, затянутая в ужасающее кимоно.
– Так, – сказала мисс Бауэрс бодрым голосом, – что тут у вас?
Она приступила к своим обязанностям, не выказав и тени тревоги или удивления.
Поручив девушку умелому надзору, Фанторп, успокоившись, поспешил к каюте доктора Бесснера. Он постучал и сразу вошел.
– Доктор Бесснер?
Громогласный храп, и испуганный голос откликнулся:
– So?[94] Что такое?
Фанторп уже включил свет. Доктор смотрел на него, по-совиному моргая.
– Дойл. В него стреляли. Мисс де Бельфор стреляла. Он в салоне. Вы можете пойти?
Тучный доктор среагировал незамедлительно. Он задал несколько отрывистых вопросов, натянул халат, сунул ноги в шлепанцы, взял обязательный саквояжик и вместе с Фанторпом направился в салон.
Между тем Саймон смог открыть ближайшее к нему окно. Приклонив к раме голову, он вдыхал свежий воздух. Лицо у него было мертвенно-бледным.
Доктор Бесснер подошел к нему:
– So? Что у нас здесь?
Набухший от крови носовой платок лежал на ковре, уже отмеченном темным пятном.
Осмотр сопровождался ворчаньем и восклицаниями на немецком языке:
– Да, дело плохо... Кость задета. Большая потеря крови. Герр Фанторп, мы должны оба отвести его в мою каюту. So – вот так. Он не может идти. Мы должны нести его – вот так.
Они уже подняли его, когда в дверях появилась Корнелия.
– A-а, это вы. Хорошо. Идите с нами. Мне нужна помощь. Вы справитесь лучше, чем мой товарищ. Он заранее бледнеет.
Фанторп выдавил слабую улыбку.
– Не нужно позвать мисс Бауэрс? – спросил он.
Доктор Бесснер бросил на Корнелию оценивающий взгляд.
– Вы очень хорошо справитесь, фройляйн, – объявил он. – Вы не упадете в обморок, не наделаете глупостей – правда?
– Я все сделаю, как вы скажете, – с готовностью подтвердила Корнелия.
Доктор Бесснер удовлетворенно кивнул.
Процессия вышла на палубу.
Следующие десять минут были посвящены хирургическим манипуляциям, и они совсем не пришлись по вкусу мистеру Джиму Фанторпу. Ему было неловко, что Корнелия обнаружила большее присутствие духа.
– So, на большее я не способен, – заявил доктор Бесснер, окончив. – Вы держались героем, мой друг. – Он одобрительно потрепал Саймона по плечу. Потом закатал ему рукав сорочки и достал шприц. – Сейчас я сделаю вам укол для сна. Ваша жена – как быть с нею?
Саймон слабо отозвался:
– Она не должна знать до утра. И, – продолжал он, – не вините ни в чем Джеки. Я сам виноват. Я безобразно обошелся с нею. Бедняга... она не ведала, что творит.
Доктор Бесснер понимающе кивнул:
– Да, да, я понимаю...
– Я виноват... – настаивал Саймон. Он перевел взгляд на Корнелию. – Кому-нибудь нужно остаться с ней. Она может... навредить себе...
Доктор Бесснер ввел иглу. Ровным, уверенным голосом Корнелия сказала:
– Не беспокойтесь, мистер Дойл. Мисс Бауэрс останется с ней на всю ночь.
На посветлевшем лице Саймона выразилась признательность. Он расслабился. Закрылись глаза. Вдруг он широко распахнул их.
– Фанторп!
– Да, Дойл?
– Револьвер... нельзя, чтобы он оставался там. Утром его найдет прислуга.
Фанторп кивнул:
– Правильно. Сейчас же пойду и заберу его.
Он вышел. У каюты Жаклин его перехватила мисс Бауэрс.
– Все обойдется, – заявила она. – Я сделала ей укол морфия.
– Вы останетесь?
– Конечно. На некоторых морфий действует возбуждающе. Я останусь на всю ночь.
Фанторп пошел дальше.
Минуты через три к доктору Бесснеру постучали.
– Доктор Бесснер!
– Да? – Толстяк открыл дверь.
Фанторп поманил его на палубу.
– Послушайте... Я не могу найти револьвер...
– Что такое?
– Револьвер. Он выпал из ее руки. Она ногой отшвырнула его под диван. Сейчас его там нет.
Оба уставились друг на друга.
– Кто же мог его взять?
Фанторп пожал плечами.
Бесснер сказал:
– Любопытно, да. Но я не представляю, что мы можем сделать по этому случаю.
Они расстались озадаченные, в смутной тревоге.